header left
header left mirrored

Социализация детей в Китае

 Социализация детей в традиционном китайском обществе.

 

Курто Ольга

 la_meizi @ mail.ru

Июль 2008.

 

 Процесс приобщения индивида к социуму, включения его в общественную жизнь, обучения поведению в коллективах, утверждению и выполнению социальных ролей носит название социализация. От воспитания социализация отличается ненаправленностью действия, благодаря ей происходит приобщение к культуре и превращение индивида в полноправного члена общества. В зависимости от конечных целей различают политическую, гендерную, религиозную и другие виды социализации. Усложнение процессов социализации происходит по мере усложнения социальной структуры и организации общества. В древних общинах социализация детей осуществлялась коллективно в форме игровой, общественно-производственной и ритуальной деятельности. Позже первичным институтом социализации стала семья. В основе социализации детей в Китае лежала многовековая философия.

 В китайском мировосприятии человек объединяет в себе две сущности – биологическую и социальную. С одной стороны, человек – это «тело», наделённое способностью давать потомство. Любопытно, что в исходном начертании иероглиф «шэнь» («тело») означает «беременная женщина». Таким образом, «тело» по своей сути имеет женскую природу. Иероглиф «гу жоу» (досл. «кости и плоть») также имеет значение «тело». Однако в данном случае тело выступает в качестве одного из элементов в цепи поколений, а вместе с тем является неким вместилищем ощущений, эмоций и чувств. 

 С другой стороны, человек – это часть социума, а потому он рассматривается через призму типизированных норм поведения – «ритуала». Другими словами, его бытие определяется социальным статусом. Это нашло отображение в известном конфуцианском выражении: «Пусть правитель будет правителем, отец – отцом, сын – сыном». Социальная сущность человека характеризуется такой категорией, как «лицо». «Лицо», воплощавшее сумму устремлений человека в рамках общества, а также его долг перед народом, являлось тем сугубо личным качеством, которым наделяли люди данного конкретного человека. «Лицо» определялось социальным поведением. Механизм социализации (особенно это было характерно для высших слоёв общества в период первых императорских династий) часто покоился на принципах двухстороннего «поддержания лица».  Потеря «лица» означала для китайца утрату положения в обществе, а потому вопросы этикета и соблюдения ритуала всегда имели для него первостепенное значение. 

 В книге Д.В. Путяты «Очерки китайской жизни» можно найти такие слова о китайских церемониях: «Всё это усваивается китайцами с раннего детства и укрепляется путём ежедневной практики. Замечательно, что они усваиваются не только высокопоставленными людьми, но и простыми фермерами, даже погонщиками мулов. Ещё более замечательно то, что китайская вежливость не есть результат искреннего проявления симпатий. Это не более как условная форма для сношений, соблюдением которой взаимно сохраняется «лицо», форма, отличающая воспитанного человека от невоспитанного. Это дань самоуважения, в которой сердечность отсутствует».

 Двойственная природа человека наложила отпечаток на китайские обычаи и сам образ жизни. Биологическая сущность человека была связана обрядовостью, гаданиями, различными практиками. В отличие от европейцев китайцы начинали отсчёт возраста человека не с момента рождения, а со времени зачатия. Таким образом, китаец всегда был «старше» европейца на один год. До трёх лет ребёнок не считался «личностью», а потому в случае его смерти, обряд похорон не проводился.

 Здесь следует заметить, что многие европейские учёные утверждают, что для китайского мировоззрения характерна «обезличенность» человека. В своей статье «Человек в культуре раннеимператорского Китая» известный российский китаист В.В. Малявин полемизирует со своим коллегой А.И. Кобзевым относительно того, можно ли говорить о том, что для китайца личность – это прежде всего «тело». В.В. Малявин утверждает, что китайцы разграничивали в своём сознании воздействие политико-административных мер на «тело» и воздействие благодатной мудрости правителя – на «сознание». По его мнению человек надеялся на то, что его способности и силы как личности будут использованы во благо общества, а в своём внутреннем мире он будет культивировать истину, устремляя свой взор к беспристрастности Судьбы. Таким образом, «личность» в китайской традиции отличается от европейского понятия о «личности», так как по китайским меркам европейский «индивид» эгоистичен и не стремится к гармоничному и одновременному культивированию себя и общества.

 Центральное место с жизни человека как члена общества занимал культ предков, а важнейшей обязанностью считалось совершение жертвоприношений предкам, так как в момент ритуала осуществлялась связь между живыми и мёртвыми, предками и потомками. Пренебрежение к ритуалу грозило страшными последствиями: души предков превращались в злых духов и маялись в пространстве между адом и раем, всячески вредя людям. Если же потомки радели о регулярных жертвоприношениях, «оповещали» предков обо всех происходящих в семье событиях, души предков помогали и заботились о своём роде. Поскольку обряд жертвоприношения мог осуществляться исключительно главой рода – старшим мужчиной, то главной заботой каждого человека становилось рождение мужского потомства. К некоторым особенностям отправления ритуала мы ещё вернёмся, а пока следует заметить, что данная специфика накладывала отпечаток на всё китайское мироустройство и до сих пор является корнем многих болезненных проблем современного Китая.

 Рождение мальчика влияло на жизнь всей семьи. Женщина, давшая жизнь наследнику, приобретала более высокий статус в семейной иерархии. Если главная жена не могла родить мальчика, её положение ухудшалось, и на первый план выходили другие жёны, а в некоторых случаях и наложницы. В «Ши цзине» («Книге песен») так описываются церемонии, связанные с рождением ребёнка:

     Коль сыновья народятся, то спать

     Пусть их с почётом кладут на кровать,

     Каждого в пышный оденут наряд,

     Яшмовый жезл как игрушку дарят.

     Громок их плач… Заблестит наконец

     Их наколенников яркий багрец –

     Примут уделы и царский дворец!

     Если ж тебе народят дочерей,

     Спать на земле уложи их скорей,

     Пусть их в пелёнки закутает мать,

     В руки им даст черепицу играть!

     Зла и добра им вершить не дано,

     Пищу варить им да квасить вино,

     Мать и отца не заставить страдать. 

 В бедных семьях в мальчике видели помощника по хозяйству, продолжателя рода и хранителя могил предков. Часто гадатели, догадываясь о желаниях будущих родителей, пророчили им рождение сына. Рождение девочки было нежелательным событием. Девочка всегда была «чужой» в семье. В ней видели обузу и лишний рот. Не удивительно, что первые дни после родов, когда мать находится в послеродовой горячке, являлись, да и сейчас зачастую являются самыми опасными в жизни новорожденной. Огорчённый отец и его родня часто умерщвляли малышку за её бесполезностью и нежеланностью.

 Период беременности всегда сопровождался различными ритуальными действиями и гаданиями. Роды принимала повивальная бабка, родственница или соседка. Сам день рождения также имел большое значение. Дата и время рождения могли рассказать заклинателям о будущем ребёнка: родился пятого числа пятого месяца – покончит жизнь самоубийством; родился в полдень – будет счастливым.

 Интересны предродовые обряды японцев. Первый в жизни ребёнка праздник отмечается, когда он ещё находится в утробе матери. Согласно поверью, ребёнок обретает душу («тамасий») за четыре месяца до рождения, и именно с этого момента он считается живым. А потому день начала существования ребёнка сопровождается семейным торжеством. Муж дарит своей жене широкий шёлковый и фланелевый пояс, который она обматывает вокруг бёдер для поддержания мышц живота. 

 В Китае ребёнка мыли только на третий день после рождения, натирая его для телесной крепости яичным белком. В таз с тёплой водой клали медные и серебряные монеты, подаренные родственниками и гостями, а также окрашенные в красный цвет (символ радости) грецкие орехи, каштаны, земляные орехи, финики, семена лотоса, варёные куриные яйца, приготовленные родителями. Окуная ребёнка в воду, родители произносили благопожелательные стихотворные строки. И. Коростовец также упоминает и другие обряды: «Чтобы ребёнок был умён, повитуха слегка сечёт его луком, а для того чтобы предохранить его от воровства, несправедливости и других пороков, к голове и к рукам младенца прикладывают замок. Кроме того, новорожденного стукают головою о живот матери, чтобы последняя не болела».

 Суеверия внедрялись в сознание ребёнка с ранних лет. Увидев молодой месяц, малыш должен был поклониться ему и сказать: «Месяц, месяц, месяц! Кланяюсь тебе трижды! Не позволяй, чтобы у детей была чесотка!» Дети должны были защищать от света луны и звёзд даже свою одежду, пряча её на ночь. Девочки избегали света звёзд, мальчики – света падающей звезды.

 Мальчик-первенец играл особую роль в семье. Фактически, с его рождением отец исполнял свой главный долг перед усопшими предками, а потому возникала проблема мальчиков, рождающихся после первенца. Внимание к ним определялось главным образом тем, что они могут заменить своего старшего брата в том случае, если он умирал или не давал мужского потомства. Рождение первенца сопровождалось ритуалом «представления предкам», а самого его называли «чжуньцзы», или «сын могилы», так как именно ему предстояло совершать жертвоприношения усопшим предкам. По прошествии месяца после рождения в домашнем храме на жертвенных столах устанавливались блюда с плодами, рюмки и чашки. Родственники мыли руки и расставляли религиозные таблицы. После этого хозяин дома становился на колени перед небольшим столом, зажигал благовония, наливал вино и отвешивал один земной и два поясных поклона. Члены семьи отвешивали четыре поясных поклона. А хозяйка наливала в чашки чай. Затем все становились на колени, а хозяин представлял новорожденного предкам: «Жена такого-то, такая-то, в такой-то год, месяц, день и час родила сына-первенца, получившего такое-то имя; осмеливаюсь представить вам новорожденного». Окончив речь, хозяин становился на юго-восток от стола лицом к западу, а хозяйка с малышом на руках вставала около середины южной стены; после чего они отвешивали по четыре земных поклона. Завершалась церемония тем, что каждый из членов семьи совершал по четыре поясных поклона.

 Церемония представления второстепенных сыновей была проще. Духам предков не подносили ни плодов, ни вина, ни чаю. Таблички с именами предков не доставали из шкафа, а только открывали его дверцы. Для того чтобы духи сошли на жертвы, не наливают вина, а только зажигают благовония. 

 Роль первенца необычайно важна, так как в ходе ритуального жертвоприношения в храме предков именно внук по прямой линии воплощал умершего. В первой главе «Ли цзи» сказано: «Цзюнь-цзы может держать на руках внука, но не сына. Это потому, что внук может быть воплощающим умершего вана, а сын не может» . У Конфуция мы также встречаем изречения о данном ритуале: «При жертвоприношении в честь взрослого умершего обязательно должен быть воплощающий, причём им обязательно должен быть внук. Если внук очень мал, то кто-то должен нести его на руках. Если внука нет, можно заменить его кем-либо из той же фамилии» . Особенностям ритуала, в том числе и этого, посвящена статья крупнейшего российского китаиста Л.С. Васильева «Этика и ритуал в трактате «Ли цзи»». В ней он приходит к выводу о том, что такое поведение есть не что иное как проявление сыновней почтительности. Прислуживая во время ритуала собственному сыну, воплощающему в тот момент усопшего деда, глава клана получал урок смирения и почтения.

 Если по каким-либо причинам старший сын не мог принять участие в жертвоприношении, его заменял второстепенный сын. В ходе церемонии он должен был сказать следующее: «благочестивый (старший) сын, такой-то, приказал второстепенному сыну (т.е. своему брату), такому-то вместо себя совершить обычное жертвоприношение (предкам)». При этом данный обряд совершается без церемонии вкушения мяса и вина.

 Вернёмся, однако, к послеродовым церемониям. Особым праздником был сотый день с момента рождения мальчика. В этот день отец давал ребёнку имя и брил голову, а роженица шла в кумирню, чтобы поблагодарить богиню Гуаньинь за благополучное разрешение от бремени и дарование ребёнка. Многочисленная родня одаривала новорожденного и его мать подарками, несущими благопожелательный смысл: «серебряные, позолочённые и посеребрённые бубенчики, изображения бога долголетия и восьми бессмертных, ручные и шейные браслеты, замочки, красные шнурки на шею». Бубенчики и изображения богов прикреплялись к шапочке малыша. Для того чтобы ребёнок долго жил и от него не ушла душа, ему на шею одевали замочек. Чтобы ребёнок никогда не знал недостатка в рисе, ему дарили «доу», модель китайской меры сыпучих тел. Чтобы ребёнок в будущем стал чиновником, ему дарили игрушечную печать «инь» (символ власти). Чтобы в будущем он сделал блестящую карьеру, ему дарили изображение иероглифа «шэн» («возвышаться»). Если же рождалась девочка, в семье царило отчаяние, мать оплакивала свою горькую судьбу, соседи договаривались не приходить с поздравлениями.

 В отличие от Китая в Японии торжественно отмечался 120-ый день после родов. Именно тогда молодая мать впервые показывалась на людях. В этот день проводилась церемония «первого кормления». Мать или бабушка выносили младенца к гостям, брали палочками со стола комочек риса и пытались положить его в рот малышу, после чего ребёнка уносили, а собравшиеся продолжали праздновать. 

 В Китае при выборе имени, или прозвища, руководствовались генеалогическим списком прозвищ, установленных предками данной семьи. В имени старались запечатлеть особенности наружности новорожденного, например: маленький, лукавый, смеющийся. Следует, однако, заметить, что дома суеверные родители часто пренебрежительно называли мальчика «ятоу» («служанка», «рабыня»), чтобы злые духи не подумали, будто они дорожат им и не похитили малыша. Девочкам давали прозвища, ассоциирующиеся с чем-то прекрасным: золото, жемчужина, пион и т.д. Всё это так называемые «молочные имена», которые сохранялись у мальчиков до поступления в школу, где учитель давал ему новое имя, а у девочек – до вступления в брак. 

 Если семейные торжества китайцев были связаны главным образом с рождением и взрослением мальчиков, то в Японии радости детских праздников испытывали и девочки. Днём девочек считалось 3 марта. Днём мальчиков – 5 мая. По случаю праздника девочки обычно получали от родителей специальных парных разнополых куколок, одетых в национальные костюмы; мальчикам  дарили матерчатые изображения карпов («коинобори»), которые затем закрепляли на шестах и устанавливали во дворе, на крыше дома или на балконе. Карп в Японии способен плавать против течения в горных реках, а потому он издавна стал символом твёрдости и мужества. Преподнося в дар сыну изображение карпа, родители выражали надежду на то, что он проявит мужество и твёрдость на жизненном пути. 

 В своей работе «Китайцы и их цивилизация» И. Коростовец пишет о том, что о чистоте ребёнка практически не заботились, вследствие чего для малышей была характерна сыпь, чесотка и другие кожные заболевания. Для укрепления корней волос голову детям брили наголо, оставляя лишь несколько косичек по бокам. В работе Л.С. Васильева «Культы, религии, традиции в Китае», напротив, указано, что «за здоровьем мальчика тщательно следили». Связано ли это с тем, что для китайцев чистоплотность не является залогом здоровья или с чем-то другим, не ясно. Для защиты ребёнка приносили различные «откупительные» жертвы злым духам и духам болезни, а также одевали мальчика в одежду девочки в надежде на то, что злые духи не обратят на него внимания. На шею малыша вешали «замочек ста семейств», купленный его отцом. Деньги на этот амулет собирались им у ста родных и знакомых, которые, как считалось, были заинтересованы в долголетии новорожденного. Кроме этого к одежде ребёнка прикрепляли сложенный в виде треугольника лист бумаги с заклинаниями от злых духов. Девочкам на шею вешали расшитые красные мешочки с ароматическими травами.

 До шести-семи лет мальчики и девочки играли вместе. «В семь лет мальчик и девочка уже не ели вместе и не сидели на одной циновке». Затем мальчики начинали учиться в школе, а девочки переходили жить на женскую половину, где осваивали навыки шитья и другие женские ремёсла. Дети из незнатных семей и крестьяне с юных лет приучались к труду: собирали навоз, хворост, сухую листву, помогали в поле. Матери, занятые по хозяйству, часто сажали детей в мешок с песком, обвязывая его края вокруг талии, охраняя тем самым детей от опасных шалостей. 

 В классических трактатах половые изменения, происходящие с детьми, назывались «тяньгуй», или «срок, установленный Небом». В них говорится, что первые месячные у девочки происходят, когда ей исполняется «дважды по семь лет». Первые выделения спермы и эякуляции происходят у мальчиков в возрасте «дважды по восемь лет». Ещё со времени Чжоу для обозначения менструаций китайцы использовали множество различных терминов: «юэши» - «месячные дела», «цзиншуй» - «регулярная жидкость», «юэцзин» - «месячные правила», «юэкэ» - «месячный гость», «бань» и пр. На время месячных девочкам предписывалось ставить на лбу красную точку и запрещалось принимать участие в семейных обрядах.

 Первая менструация считалась признаком достижения девочкой брачного возраста. С этого момента ей начинали делать особую причёску и проводили несложный ритуал «цзицзи», что означало «достижение срока шпильки в волосах». Изменение положения мальчика в семье происходило в момент окончания курса обучения и по достижении возраста двадцати лет. В этот период устраивалось пышное празднество, а мальчику вручался мужской головной убор «гуань», после чего ему надлежало жениться и выполнить «свой священный долг перед семьёй и обществом – обрести мужских наследников». 

 Социальная сущность китайца была тесно связана с образованием. Культ конфуцианских канонических книг, трудности китайской системы языка и письменности, невозможность быстрого продвижения по карьерной лестнице, мощные религиозные культы, важная роль бюрократического аппарата привели к тому, что в Китае был сформирован культ образования. Грамотные люди в доханьский период входили в особое сословие «ши», из которого набирали чиновников и министров для императорского двора. Стремление учиться (если это позволял достаток) сажало за одну парту и восьмидесятилетних стариков, и их внуков. Разучивание иероглифов, чтение текстов, сдача экзаменов на получение учёной степени в какой-то степени уравнивало все возрастные категории и давало всеобщее уважение. Основными принципами обучения были непрерывность (с 7 часов утра до 6 часов вечера с перерывом на обед с 12 до 2), наказание бамбуковой палкой за малейшие нарушения дисциплины и без скидок на возраст, заучивание больших объёмов классических китайских текстов наизусть. Всё это не способствовало развитию большой любви к учёбе. А одинаковый подход ко всем ученикам часто мешал выявить наиболее способных и одарённых.

 Процесс обучения был одинаков для всех. В возрасте пяти-шести лет мальчика приводили в школу, где при входе он кланялся изображению Конфуция и учителю, а затем получал задание на день. Первой ступенью обучения было выучивание наизусть «Троесловия» («Саньцзыцзин»), то есть стихотворного сборника, каждая строка которого состояла из трёх иероглифов и обеспечивала учащегося нужным запасом терминов и понятий. На второй ступени необходимо было освоить «Книгу тысячи иероглифов» («Цяньцзывэнь») и «Список фамильных иероглифов» («Боцзясин»). После этого необходимо было сдать экзамены за начальный курс. На этом этапе большинство учеников отсеивалось. Те же, кто успешно сдавал экзамены, могли продолжить обучение в провинциальном или уездном училище, где необходимо было освоить классические каноны «Сышу» и «Уцзин». Все книги выучивались наизусть, а затем учитель на понятном всем разговорном языке объяснял смысл древних изречений, после чего учащиеся осваивали начертание иероглифов. «Хорошее знание древних текстов, умение свободно оперировать цитатами из изречений мудрецов и, как вершина, умение составлять собственные сочинения, в свободном стиле излагавшие мудрость древних, - такова была, по сути, вся программа обучения». Только самые одарённые и старательные могли освоить всю сумму необходимых знаний и сдать экзамены на первую учёную степень «сюцай», или «шэнъюань». Система беспрекословного подчинения конфуцианским догмам, почитания старины и принятия выученного на веру, с одной стороны, воспитывала образованное поколение, с другой – отрицала практику и жизненный опыт, формируя особый класс управленцев и чиновников.

 Первые экзамены на самую низшую учёную степень давали право считаться частью конфуцианцев-шэнъши, способных управлять страной. Однако успешно сдавшие эти экзамены могли занимать только самые низшие должности; впрочем, власти должны были освободить их от телесных наказаний, от подушного налога, а также предоставить права на проведение некоторых церемоний (например, в храме Конфуция) и на сдачу экзаменов следующей ступени.

 Экзамены на вторую учёную степень – «цзюйжэнь» проводились в провинциальном центре раз в два-три года. Успешно прошедшие испытания причислялись к высшему и самому влиятельному слою шэнъши. Вторая степень давала право на участие в качестве кандидата при отборе на должность чиновника второго разряда и участие в экзаменах на третью степень.

 Экзамены на высшую степень – «цзиньши» проводились только в столице и раз в два-три года. В отличие от двух других эту степень нельзя было ни купить ни за какие деньги, ни получить за заслуги или родство. Только самые лучшие знатоки конфуцианства могли получить эту степень, а вместе с ней и высшую конкурсную должность. Примечательно, что самый лучший из самых лучших имел право стать зятем императора.

 В силу того, что любой, кто мог себе позволить прохождение обучение в школе, вместе со степенью получал и довольно большое жалование, социальная и имущественная градация в средневековом Китае не была неизменной величиной. Конечно, дети шэнъши имели больше шансов сдать необходимые экзамены, однако регулярный приток новых кадров оставался неизменным всегда. Таким образом, школа, или образование, были мерилом социального положения в обществе. Вот почему в жизни каждого мужчины особое значение имело обучение.

 Школьное воспитание непременно дополнялось домашним. Мальчика с юных лет воспитывали в духе трактатов «Ли цзи», а в период позднего средневековья и «Чжуцзы цзяли», или «Домостроя Чжу Си». Конфуцианская этика с её обилием церемоний сопровождала ребёнка с самых ранних лет. Китайцы вообще не рассматривали ребёнка как нечто необычное, требующее особого подхода. Единственное на что смотрели снисходительно – это детские шалости. Ребёнок должен был имитировать поведение взрослых, перенимать правила поведения и традиции, очень строго соблюдать этикет. Вот почему на китайских свитках дети изображены со взрослыми лицами. Безусловно, дети по-прежнему оставались детьми, однако они стремились как можно скорее стать взрослыми, занять более высокое положение в семейной и социальной иерархии и самим получать положенную возрасту долю почитания и уважения. 

 Беспрекословное подчинение старшим было неизменным атрибутом жизни китайца. Младший был скован цепью обязательных церемоний: «на любой вопрос старшего младший должен был, униженно кланяясь, отвечать с упоминанием о своей некомпетентности судить об этом… младший не должен сидеть на одной циновке со старшим, ему не следует в присутствии старшего (а как это характерно для нормального мальчишки, подростка!) ни кричать, ни показывать пальцем, ни отвлекаться в другую сторону, ни даже смотреть своему собеседнику в лицо. Младший не должен положить в рот кусок или выпить глоток за обедом раньше старшего. В ответ на оклик старшего он обязан не просто отозваться, но встать и почтительно подойти к нему. Младший не смеет даже поправить старшего в том случае, если последний проявил незнание или некомпетентность в своём суждении». Такое поведение отразилось в формировании культа стариков, начало которому положил ещё Конфуций. Именно прожитые годы, а не ум, знания или моральные качества выдвигались на первый план и порождали такую негативную черту китайской натуры, как формализм.

 Учение о «сяо», или «сыновней почтительности», достигло в Китае такого уровня, что затмило собой все другие виды отношений в обществе. С юридической и социальной точки зрения «сын» всегда оставался неполноправным и несамостоятельным до тех пор, пока живы его родители. Вне зависимости от занимаемой должности сын должен был: «Служить [родителям] согласно правилам «ли», похоронить их по правилам «ли» и приносить им жертвы по правилам «ли»». Внушаемый дух покорности, безволия и почтительности был залогом спокойствия внутри страны. «Сыновняя почтительность» стала одной из системообразующих основ государства и главным принципом государственной политики. В классическом каноне «Сяоцзин» были собраны поучительные истории о самопожертвовании детей ради благополучия своих родителей. Например, такая: «Восьмилетний У в эпоху династии Цзинь (III-V вв.) в летние ночи давал комарам напиться его крови и никогда не отгонял их – боялся, что в противном случае комары побеспокоят его родителей».Или другая история: «Некий Лай-цзы, живший ещё в чжоуском Китае в царстве Чу, отличался настолько высоким уровнем «сяо», что вплоть до 70-летнего возраста надевал на себя пёстрое платье, ходил в коротких детских штанишках и резвился, как малое дитя. Всё это делалось для того, чтобы не напоминать любимым родителям об их почтенном возрасте. Как-то он нёс воду, поскользнулся и упал. Но и лёжа на земле в очень неудобной позе и, видимо, испытывая боль от ушибов, Лай-цзы опять-таки стал принимать забавные позы и изображать ребёнка, дабы позабавить родителей». У И.Коростовца можно встретить аналогичный пример, но уже более близкий к нам по времени. В декабре 1890 года в «Столичном вестнике» была опубликована история о том, как дочь помощника чжоуского начальника уезда из провинции Чжили, убитая горем из-за смерти матери, приговорила себя к голодной смерти и после четырёх недель поста скончалась. Тяньцзиньский генерал-губернатор Ли Хунчжан обратился по этому поводу к императору с просьбой увековечить память дочери почётной табличкой.

 Сыновняя почтительность предписывалась законом. Почтительных детей награждали и восхваляли, а тех, кто осмелился оскорбить своего отца или мать, подвергали смертной казни. Отцеубийство же каралось ещё страшней: «убийцу четвертовали; его младших братьев обезглавливали; его дом разрушали до основания; его главного учителя удушали; чиновника, отвечавшего за район, где было совершено отцеубийство, понижали по службе; у соседей, живущих слева и справа от дома убийцы, отрезали уши, потому что они должны были слышать о преступлении и доложить куда следует; соседей, живущих впереди дома убийцы, лишали глаз – они должны были всё видеть и предотвратить преступление».

 Из этих примеров хорошо видно, что положение китайца в обществе настолько сковывалось условностями и догмами, что даже не смотря на социальное положение и возраст семидесятилетний и восьмилетний китаец могли оказаться в одинаковом положении.

 Удел девочек в традиционном китайском обществе был более тяжёлым. С ранних лет родители, огорчённые присутствием в семье «лишнего рта», думали о том, как извлечь из данной ситуации наибольшую выгоду. Девочки, или как их называли сами китайцы «ятоу», что значит «рабыни», должны были выполнять всю самую тяжёлую и грязную работу в доме. Замкнутость девушки с ранних лет усугублялась обычаем бинтования ног, затруднявшим свободу передвижения. Родители рано начинали подыскивать дочери жениха. Как уже говорилось раньше, признаком достижения девушкой брачного возраста являлась первая менструация. Хотя очень часто её обручали уже в детском возрасте. Процедура обручения заключалась в обмене между родителями карточками красного цвета, на которых были записаны условия брачного договора. После этого события жизнь девушки становилась совершенно замкнутой. Ей запрещалось показываться на людях во избежание возможной встречи с родственниками жениха и тем более с самим женихом, что по китайским представлениям было неприличным. Встреча жениха и невесты до свадьбы была возможна только в том случае, если в семье жениха умирал близкий родственник, например, мать или отец. После обручения считалось, что две семьи связаны между собой родственными отношениями. Это накладывало на них ряд взаимных обязательств, что зачастую осложняло отношения будущих супругов.

 Возраст, вкусы и физическое развитие вступающих в брак не играли никакого значения. При выборе невесты руководствовались выгодностью партии, возможностью приобретения хорошей работницы и пр. Большую роль также играли астрологические прогнозы. Астрологи тщательно высчитывали возможность сочетания браком данного жениха и данной невесты. В случае если звёзды указывали на неблагоприятный исход, помолвка расторгалась. День свадьбы также указывали астрологи. Воспитанной в конфуцианских традициях девушке с юных лет внушалось, что главным её предназначением в жизни является рождение здорового потомства и исполнение обязанностей хорошей жены и послушной невестки. Замужество означало для неё полный разрыв со своей семьёй. Отныне её матерью становилась свекровь, а отцом – свёкор. Полное повиновение, молчаливое снесение побоев и роль любящей дочери превращались для девушки в единственно возможную систему координат в жизни. Молодая жена занимала в новой семье положение близкое к положению служанки. В силу того, что носителем линии рода считался муж, женщина не только обязана была терпеть появление в доме других жён и наложниц, но и никак не проявлять ревность, сохраняя при этом преданность и верность мужу. Положение второй и третей жён было ещё хуже, так как они попадали под влияние не только свекрови, но и старших жён. Положение могло исправить только рождение наследника. В богатых семьях также было много наложниц. Бедняки отдавали, а чаще продавали своих дочерей в богатые дома, заранее зная, что их положение будет фактически означать положение полурабынь. Незаманчивая перспектива замужества вынуждала многих девушек оставаться девственницами.

 Ещё более страшной перспективой для женщины был развод. По китайским законам мужчина мог развестись, в семи случаях: если жена бесплодна, непочтительна к родным мужа, развратна, чрезмерно болтлива, склонна к воровству, завистлива или тяжело больна. Самым частым поводом для развода было прелюбодеяние. Как можно было догадаться, правом на развод обладал исключительно мужчина. В случае развода женщина была вынуждена возвращаться в собственную семью, то есть туда, где от неё так хотели избавиться. Положение ухудшалось ещё и тем, что поскольку по традиции земельные участки делились между сыновьями, то возращение дочери приносило внезапный переполох в семье и необходимость пересмотра её материального положения.

 В заключение этой статьи приведём строки из стихотворения «Плач души умершей девицы», ярко и страшно описывающие жизненный путь женщины из бедной китайской семьи. «При новом моём перерождении никоим образом не должна я возрождаться женщиной, ибо мать носила меня в утробе девять месяцев и в мучениях родила меня; в первом и втором году нянчила она меня, а на третьем-четвёртом году отняла меня от материнской груди; в пять-шесть лет бегала я по улице; семи-восьми лет начали бинтовать мне ноги; девяти-десяти лет стала я понимать добро и зло; одиннадцати-двенадцати лет продали меня в дом терпимости; здесь в тринадцать-четырнадцать лет учили меня играть и петь, в пятнадцать-шестнадцать лет хозяйка принудила меня лишиться невинности. Когда я зарабатывала деньги, хозяйка радовалась, если не зарабатывала денег – била меня кожаной плетью. Получила я смертельную болезнь; три дня ничего не ела и сошла наконец в обитель ада. Поднимусь я в аду на башню и посмотрю, как люди несут мой труп. Раздели его донага, прикрыли его рогожкой и травой; на двух жердях несут мой труп четыре человека; вынесли да и похоронили; бросили и пошли по домам. Из-под рогожки с одной стороны торчат мои чёрные волосы, а с другой – красные шитые башмачки. Сверху чёрные вороны выклёвывают мои глаза, а снизу чёрные псы разрывают мою грудь».

 

  

 

 

Список использованной литературы

 

«Лицзи» («Книга ритуалов»)/изд. «Шисань цзин чжушу», т. ХXII

«Луньюй» («Изречения и беседы»)/изд.  «Чжуцзы цзичэн», т. I

Ши цзин/ Пер. А. А. Штукина./М., 1957

Васильев Л.С. Культы, религии, традиции в Китае./2-е изд. – М.: Издательская фирма «Восточная литература» РАН, 2001.

Георгиевский С. Принципы жизни Китая.

Гулик Р.ван Сексуальная жизнь в древнем Китае/Пер.с англ. Кабанова А.М. – Спб.: «Азбука-классика»; «Петербургское востоковедение», 2004. 

Кон И. Социализация/www.krugosvet.ru

Коростовец И. Китайцы и их цивилизация./Смоленск: Русич, 2003.

Латышев И.А. Семейная жизнь японцев./М.: 1985

Малявин В.В. Сумерки Дао. Культура Китая на пороге Нового времени./М.: ИПЦ «Дизайн. Информация. Картография»: ООО «Издательство Астрель»: ООО «Издательство АСТ», 2003. 

Малявин В.В. Человек в культуре раннеимператорского Китая/

Сидихменов В.Я. Китай: страницы прошлого./3-е изд. испр. и доп. – М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва «Наука», 1987

 

Top
 
 

© Материалы, опубликованные на сайте, являются интеллектуальной собственностью и охраняются законодательством об авторском праве. Любое копирование, тиражирование, распространение
возможно только с предварительного разрешения правообладателя.
Информационный портал по Китаю проекта АБИРУС

Карта сайта   "ABIRUS" Project © All rights reserved
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс цитирования