# Лунная опера (сборник)

Би Фэйюй

Впервые на русском – сборник повестей одного из самых знаменитых авторов современного Китая; автора, переведенного на 20 языков, и лауреата многих международных премий, в том числе «Азиатского Букера». Его имя означает «летящий через Вселенную»; по его книге «Шанхайская триада» поставил фильм прославленный Чжан Имоу. Творчество Би Фэйюя, как и недавнего нобелевского лауреата Мо Яня, часто характеризуют как «галлюцинаторный реализм»; но если Мо Янь вдохновлялся книгами Габриэля Гарсиа Маркеса, то повести Би Фэйюя напомнят российскому читателю скорее произведения Виктора Пелевина. Так школьная учительница, подрабатывающая в ночном клубе «Флоренция», попадает в показательную облаву полиции нравов, транслируемую по телевидению на всю страну; старший брат, давно устроившийся в городе и пользующийся большим успехом у прекрасного пола, срывается с катушек, когда водить домой женщин пытается и младший брат, приехавший из деревни учиться; а знаменитая исполнительница пекинской оперы, с позором изгнанная из профессии после того, как плеснула кипятком в ученицу и соперницу, вновь выходит на сцену после двадцатилетнего перерыва, чтобы снова сыграть в пользующемся дурной славой, будто заколдованном спектакле «Побег на Луну»…

# Би Фэйюй. Лунная опера

Перевод с китайского Алексея Родионова, Ольги Родионовой

Оформление Ильи Кучмы


© А. Родионов, О. Родионова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Как мне кажется, все китайцы знают, что термин «цинъи» означает вид амплуа в Пекинской опере. Однако один мой западный друг, достаточно хорошо владеющий китайским языком, поинтересовался, нельзя ли перевести «цинъи» как «черное платье»?

Как можно пленительный женский образ низвести до простого черного платья? Впрочем, нельзя сказать, что данное заблуждение совершенно бессмысленно. Его ценность заключается в том, что оно позволило мне четко разглядеть феномен эмпирической отгороженности. В душе каждый из людей живет своей жизнью, ограничиваясь собственными представлениями.

Би Фэйюй

## Предисловие

Каждую секунду я соревнуюсь с этим миром и периодически выпускаю по книжке. Соревнование это по форме очень простое, все, что может вызвать у меня интерес, должно произойти в моей душе. Вот уже двадцать лет, как я повторяю это.

В моем понимании творчеств о является не чем иным, как процессом многократного повторения. И для меня каждое следующее повторение отличается от предыдущего. Прямо как требования моего инструктора по фитнесу: еще раз, восемь; еще раз, девять; еще раз, десять. Притом что штанга одна и та же, вес у нее один и тот же и все мои движения одинаковы, только мне известно, насколько велика разница при этой кажущейся одинаковости. Первый раз дается мне играючи, на третий – я еще готов свернуть горы, а на десятый – мне требуется задействовать все свои силы. И поэтому мои кровеносные сосуды работают на полную мощность.

Я чувствую легкость. Являясь одним из многих, я понимаю, насколько мне легко. Слава Небу, не мне одному ведомо это состояние. Когда я был еще совсем молодым, мне впервые довелось прочесть об этом состоянии у Кундеры, который, говоря о легкости, определил ее удушливым словом «невыносимая». Меня это очень впечатлило.

«Легкий» человек одновременно является смелым, конкретно это проявляется в том, что он не боится тяжести. Несмотря на кажущееся противоречие, никакого противоречия тут нет. Простые китайцы эту противоречивую житейскую философию без затей определили так: босоногим не страшны те, кто в ботинках.

Я хочу поблагодарить всех, кто оказал содействие в выходе этого собрания сочинений. Разыскав произведения, написанные мною на данный момент, они решили выпустить собрание в семи томах. Я понимаю, что эти семь томов – капля в безбрежном море книг. Однако друзья наверняка простят человека, выжавшего штангу семь раз, после чего его сердцебиение зашкалило. Это даже не сердцебиение, а приятная одышка. В ней сосредоточена неизбежная гордость: тяжесть ничего со мной не сделала.

Но дисков штанги неисчерпаемое количество, они уже подготовлены. Диски эти – поднимаемые на гору камни, а мы – Сизифы. Единственно, кем мы можем быть, это Сизифами. Ну и что с того? Это просто смешно. Пока камни будут скатываться, мы сможем снова и снова закатывать их наверх. Я вернусь завтра. Вернусь послезавтра. Ну и что тут такого? Ведь именно так и создаются легенды.

Утром 6 мая 2008 г.

Нанкин, на квартире в Лунцзяне

## Все смешалось

Так уж предопределено, что все неприятности случаются в пятницу, именно в этот день недели вечером Лэ Го засветилась перед камерами, застывшими прямо над диваном. В четверг в городе проводился большой рейд, но благодаря связям Асэня, клиента заведения, ночной клуб «Флоренция» в результате проверки оказался абсолютно чист. Как выразился управляющий, «все клиенты повышают здесь свою духовную культуру». Но буквально в пятницу в их клуб неожиданно была направлена стрела повторного рейда.

Бизнес под выходные шел бойко, как образно выражался Асэнь, дела «перли». Так же прет пивная пена, вылезая через край. Общий зал был набит битком. Горожане, дождавшись уик-энда, пришли оттянуться по полной программе. В этом ярком и в то же время затемненном помещении глаза посетителей, точно вращающиеся фонари, переливались всеми цветами радуги, дразня и оценивая. Закончив петь три положенные песни, Лэ Го увидела, как от столика номер восемь к барной стойке направилась их мамочка Ацин. Ацин намеренно сделала круг, прежде чем оказалась перед микрофоном. При любых, даже самых сумбурных и каверзных обстоятельствах она всегда сохраняла свою непринужденную походку, про таких говорят «журавль среди кур». Ацин прошла перед самым носом у Лэ Го и якобы невзначай дотронулась до своей правой серьги. Лэ Го заметила этот жест, но никак не отреагировала. Ну а после этого Ацин все-таки отвела ее к тому северянину. Клиент поджидал в люксе на самом верхнем, третьем этаже, он уже немного выпил, отчего язык у него несколько заплетался, в остальном же выглядел он вполне сносно. Для начала Лэ Го вместе с ним пропела известный хит «В следующей жизни». Таков был ее обычный ритуал, и пока пела, она постепенно приближалась к мужчине. Только судьба решала, кто попадется ей на сей раз. Северянин притянул к себе Лэ Го и сказал несколько совершенно развязных фраз. Прижавшись вплотную, они стали поглаживать друг друга. Из-за комнатного освещения их кожа выглядела совершенно красной. Лэ Го никак не могла привыкнуть к этим красным лампам, как в фотолаборатории, где любая неосмотрительность могла все испортить. В пальцах северянина постепенно появилась небрежная разнузданность, руки, словно крабы, стали ползать по всему ее телу. Лэ Го начала испытывать приятные ощущения, хотя на словах просила его остановиться. Северянин прошептал: «В чем дело?» – и скользнул в низ живота, в самые сокровенные места. Лэ Го приостановила его, накрыв ладонью его руку. Северянин замер и недовольно произнес: «Почему?» Лэ Го рассмешил этот вопрос. Северянин не мог понять причину ее смеха, а потому продолжал спрашивать: «В чем дело? Почему?»

Между тем в коридоре послышались шаги. Их учащенный ритм пугал. Лэ Го прекратила смеяться и подняла голову. Где-то совсем близко раздался женский визг, пронзительный крик свидетельствовал о том, что кого-то застукали в обнаженном виде. В этот миг резким пинком открыли их дверь, на пороге белым светом зажглись сразу несколько ручных фонариков. Стоящий в дверях выкрикнул: «Ни с места!» Голос, как и свет, оказался резким. Даже испугавшись, Лэ Го не растеряла самообладания, она резко взметнула волосами и опустила голову, после чего ее мозг полностью отключился. Уже после инцидента Лэ Го порадовалась, что у нее были такие густые длинные волосы. А ведь несколько дней назад она собиралась наведаться в салон красоты к Мэн Лину, чтобы подстричься: в середине лета густая шевелюра становилась только обузой. Но Ацин удержала ее, прямо спросив: «Ты что, с ума сошла, ты разве уходишь от нас?» Ацин была на пять лет младше Лэ Го, но она отведала свою порцию «девушки по вызову» еще в девятнадцать лет, в противном случае хозяин не позволил бы ей заведовать ночным клубом. В сложившейся ситуации Лэ Го действительно пригодились ее замечательные волосы. Сквозь свисавшие пряди она увидела, как северянин застыл на диване, прикрываясь правой рукой от пучка света, словно в кино про захваченного в плен капитана. Беспомощный вид северянина, напротив, успокоил Лэ Го, она только никак не могла сообразить, откуда взялись эти полицейские, они точно с неба свалились.

Вперед выступила женщина-полицейский, схватила Лэ Го за запястье и потащила наружу. Сделав два шага, Лэ Го чуть не ослепла от нестерпимого света. Она услышала, как в коридоре кто-то закричал: «Разойдись, разойдись, не загораживайте камеру». Сообразив, что дело приняло гораздо более серьезный оборот, Лэ Го поспешила прикрыть лицо и подняла плечи. Телекамера стояла совсем близко, своим правым оголенным плечом Лэ Го ощутила от прожектора жар такой же, как от губ северянина. Она сделала шаг в сторону в надежде избежать попадания в кадр, но ее рванули на место. Женщина-полицейский одной рукой схватила ее за локоть, а другой застегнула молнию на ее кожаной мини-юбке. Замок вжикнул чуть слышным стоном, но Лэ Го уловила в этом звуке сигнал бедствия. Именно эта страшная деталь и взорвала новостные ленты на следующий день.

Лэ Го, работавшая воспитателем в детском саду «Пять сосен», в тридцать один год встала на путь «сестрички». Именно так все привыкли называть женщин этой профессии. Лэ Го совершенно случайно попала в эту среду, однако каждый из ее шагов в этом направлении был вполне осознанным. Точно так же ведет себя стекающая вниз вода, не оставляющая никаких видимых следов. Женщины за тридцать с небольшим, у которых уже сложилась стабильная семейная жизнь и есть взрослые дети, напоминают землю в конце весны – та может растрескаться и затвердеть. Однако если несколько раз пройдет дождь, то почва увлажнится и голое поле запестрит разноцветными красками, являя на свет всевозможную растительность. Муж Лэ Го был ее коллегой и работал учителем английского языка в девятой средней школе, такие, как он, не умеют ни зарабатывать, ни тратить. А Лэ Го, закончившая воспитательно-педагогическое отделение, могла проявить себя и в песнях, и в танцах, поэтому их брачный союз, являясь в основе своей таким противоречивым, создавал картинку еще не опавших цветов, упрятанных в коровьем навозе. Стычки, которые имели место между Лэ Го и ее мужем, каждый раз заканчивались самообвинением с ее стороны: «Да я просто была слепа!» Женское самобичевание сродни бомбе, которая разрывается сама, но убивает при этом только противника. Женщины – удивительные существа, их истинное лицо упрятано ох как глубоко, предметом вожделения является одно, а предлогом для ссоры становится совершенно другое, на самом же деле нужны им только деньги. У нищих супругов есть множество поводов для жалоб, этой истине уже тысячи лет. В любые времена деньги могли послужить причиной раздоров. Лэ Го, обращаясь к мужу, приговаривала:

– Дав супружеский обет, будет каждый и сыт, и одет. И чем же ты меня накормил? Во что одел? Я-то полагала, что выхожу замуж за мужика!

Ее муж, Гоу Цюань, посмеиваясь, отвечал:

– Ты, вообще-то, не голодаешь и с голым задом не ходишь. Мы – семья среднего достатка и живем неплохо.

– Тебе вообще не стыдно, – парировала Лэ Го, – да ты раскрой глаза, посмотри, как люди живут!

– Чего мне на них смотреть? Что у них есть такого особенного?

Лэ Го не выносила этой безучастной манеры, с которой говорил ее муж в такие моменты, она предпочитала закончить разговор одной из двух фраз. Первая звучала как «я была слепа!», а вторая – «деревенщина». Последняя наносила Гоу Цюаню сокрушительный удар. Для него, выходца из маленькой деревушки Гоуцзяцунь, это было больным местом, и когда его снова задевали, он аж подпрыгивал. Если ссора доходила до этой стадии, Гоу Цюань мог, хлопнув дверью, уйти вон, что означало его молчаливый протест в отношении горожанки. Понятное дело, что крестьянам никуда не деться от капитуляции перед городскими. Ведь деревни, окружавшие города, существуют только за счет горожан.

А потом Лэ Го ушла на заработки. Ей хотелось веселой жизни, но приятные развлечения требовали расходов. Она думала о том, где взять денег, однако сама работа по добыванию средств казалась ей утомительной. Как очень точно говорили в древности, «у каждой медали есть две стороны». Поэтому, поддаваясь своим умонастроениям, Лэ Го начала ежедневно изучать газетные объявления по трудоустройству. Спустя месяц она действительно нашла свой шанс. На последнем, тридцать девятом этаже нового делового центра открылся танцпол в традиционном стиле с прекрасным названием, указанном вверху рекламы, – «Хиросима. Новая волна». Ведь что такое Хиросима? Там когда-то взорвалась атомная бомба. Сколько в этом взрыве было мощи! А как представишь ослепительное, сияющее грибовидное облако, так прямо сердце заходится. В «Хиросиму» требовались почасовые певицы, и платили там по пятьдесят юаней за песню. Какое замечательное занятие, не влияет на дневную работу, при этом можно петь, танцевать и развлекаться, да еще и деньги получать, и тут уже речь не о среднем достатке. Зажав в руке газету, Лэ Го отправилась на собеседование. Естественно, все ее старания пошли прахом, ее обошли две еще совсем молоденькие соплячки. Однако у Лэ Го появилась надежда. Те девицы только-только окончили воспитательно-педагогическое отделение того же учебного заведения, что и она. А вот другие претендентки, окончившие вокальные отделения, одна в художественной академии, а другая – в педуниверситете, потерпели неудачу. Зайдя на прослушивание, они встали, выпятили грудь, подтянули живот, глотка у них была что у львиц, пели чисто и звучно – но к чему «Хиросиме» такие певицы? Это обстоятельство стало первым основанием, обнадежившим Лэ Го. Кроме того, среди неудачниц оказалась одногруппница Лэ Го, Сяо Сяосяо. Она обмолвилась, что уже два или три года поет в других местах. У Лэ Го от ее слов защемило сердце: она-то вышла замуж за крестьянина и скоро ему уподобится. Она совершенно отстала от жизни, а еще пытается угнаться за новым веком. Сяосяо особо не переживала, что ее тут не взяли, ну, не заработает она пятидесяти юаней за песню, найдет другие два места, где предлагают по тридцать, так она еще на десять юаней больше получит. В эти годы танцклубы возникали где только можно, даже в самых неожиданных местах, так что нечего по вечерам задыхаться дома. Для скисшей было Лэ Го вдруг открылся целый мир, жизнь показалась необыкновенно насыщенной. Это стало вторым толчком для обретения надежды. И наконец, имелся еще один пунктик. Уже с момента открытия «Хиросиму» начали «упорядочивать», мол, «название не слишком серьезное, не согласуется с празднованием пятидесятилетней годовщины победы над фашизмом и в войне сопротивления Японии». А в случае упразднения этого заведения выходило так, что Лэ Го вообще ничего не теряла, на практике она даже оказывалась в выигрыше. Это окончательно ее окрылило.

Обретя опору в виде этих трех доводов, Лэ Го могла уже ни о чем не беспокоиться. Она сделала укладку маникюр, подвела брови, нанесла румяна, припудрилась и отправилась наверстывать упущенное в жизни. Когда Лэ Го появилась в ночном клубе «Флоренция» и взяла в руки микрофон, единственной фразой, которую она проронила, была: «Почему цветы такие красные?» Ответом на ее вопрос стало гробовое молчание в зале. Поэтому она снова спросила: «Почему такие красные?» И тогда уже зал взорвался овациями. Лэ Го от такой реакции пришла в полный восторг, вот это жизнь, твою мать! Ее пение становилось все более нежным, а телодвижения – соблазнительными, взгляд заволокла пелена томления, вся она стала воплощением «чистой дружбы и любви». За «Дружбу и любовь» она тотчас получила денежное вознаграждение в виде тридцати юаней. К тому же ей досталась охлажденная баночка «спрайта», что было приятно и радостно. Так что в тот вечер пение воспитательницы Лэ Го наконец-то состыковалось с рельсами рыночной экономики.

Небеса не отворачиваются от целеустремленных.

Для Лэ Го не существовало более подходящего места, чем ночной клуб. Для объяснения выражения «как рыба в воде» весьма уместно будет привести пример попадания Лэ Го в ночной клуб. Каждый вечер Лэ Го могла наслаждаться сколько угодно. Выходя на сцену, она попадала в центр мужского внимания. Столько посетителей смотрели на нее и исходили слюной. Здесь стоит добавить, что неприглядный вид жующих мужчин оказывает на женщин возбуждающее действие. Но если кто-то начинал ее поглаживать или шептать на ухо пошлости, Лэ Го отвечала абсолютной холодностью. Не в этом ли состоит счастье для женщины, которая, перейдя черту в тридцать лет, может позволить себе притворяться ледышкой? Если же попадался приятный мужчина, Лэ Го применяла соответствующую тактику, чувствуя себя королевой: кто ей нравился – к тому и подходила, того и одаривала вниманием. Однако границ дозволенного Лэ Го никогда не переступала, при первых признаках зарождающегося чувства она заблаговременно прекращала отношения. Так было лучше всего. Любовь требовалось изображать, в противном случае зачем вообще бегать сюда каждый вечер. Так у Лэ Го появился ежедневный заработок, который гарантированно сопровождался «чистой дружбой и любовью». Четко разделяя чувства и деньги, она входила в свою роль, не забывая из нее вовремя выходить. Иначе дело могло дойти до брака, а там уже любви как не бывало. Каждый день на ее небосводе загорались новые звезды. У Лэ Го имелось прекрасное объяснение, если она вдруг приходила домой немного позже. Она достойно отражала допросы, объясняя, что была «на работе».

За первый месяц Лэ Го заработала тысячу двести пятьдесят юаней, такой богатый урожай таил в себе свободу и дарил ощущения современного человека. Сначала Лэ Го сводила Гоу Цюаня и дочку Гоу Цяньцянь в ресторан «Кей-эф-си», потом поймала такси – красную «дай-хацу». Лэ Го дала водителю указание остановиться недалеко от террасы для игры в настольный теннис, которая находилась на территории многоэтажного жилого комплекса «Цзючжун». Среди покупок, привезенных домой, были брендовый галстук от «Голд лайон», женские шевровые сапожки известной марки, две миниатюрные яркие сумочки, три массажные зубные щетки тайваньского производства и пачка суперконцентрированного стирального порошка «Ариэль». В тот вечер, почистив зубы новыми щетками и уложив дочь спать, супруги с радостью предались любовным утехам. С лица Гоу Цюаня не сходила блаженная улыбка, он ощутил кураж городской жизни. Теперь город представлялся ему не чем иным, как сплошным удовольствием, которое ждало повсюду, только плати деньги. Тело Лэ Го было городским, его собственное тело теперь тоже урбанизировалось. Они слились воедино, весь город был в их распоряжении. В конце концов, Лэ Го могла зарабатывать, что можно было расценить как подкорм коня на «ночных пастбищах». Гоу Цюань особо не поощрял жену, однако и помех не создавал, смотрел сквозь пальцы на ее занятия, снисходительно наблюдая за ней взглядом постороннего человека.

Она стала зарабатывать, Ацин верно говорила, что в наше время деньги буквально «валяются под ногами».

В любой истории происходят события, в перипетиях и заключается интерес, такова сущность всякой истории. Только-только Лэ Го начала свою жизнь с чистого листа, на авансцене появилась фигура директора Ма Бяня. Облаченный в темный строгий костюм, с зачесанными назад прилизанными волосами, с руками, засунутыми в карманы брюк, Ма Бянь материализовался прямо у входа в клуб «Флоренция». На его лице играла легкая улыбка, он как раз успел на концовку песни, которую исполняла воспитательница Лэ Го. Они были знакомы. Дочка директора Ма была настоящим дарованием в группе Лэ Го, она умела прекрасно петь, танцевать и даже немного играла на маленькой лютне. Иногда директор Ма на серебристой «сантане» лично заезжал в детский сад за дочкой. Все воспитатели «Пяти сосен» знали, что папа у Ма Тяньцзин – человек очень состоятельный. Но директор Ма только наполовину был бизнесменом, а наполовину – человеком ученого склада. Его характеризовали такие черты, как богатство, положение в обществе, уравновешенность и интеллигентность. Директор Ма был хорошим отцом, его взгляд излучал столько любви, когда он смотрел на дочь. А серебристая «сантана», стоявшая позади, служила для этой прекрасной картины фоном материального благополучия. Тонированные стекла автомобиля не позволяли увидеть, что происходило внутри. Вместе с тем Лэ Го догадывалась, что если смотреть из машины, то все было хорошо видно. Лэ Го и сама не понимала, как такая, казалось бы, незначительная деталь может заставить женское сердце биться чаще. Директор Ма всегда вежливо относился к Лэ Го, наедине называл воспитателем, а в присутствии дочки – тетей. Такое обращение трогало Лэ Го, у нее появлялось ощущение дружеских отношений, вплоть до физической близости. Все это вызывало какое-то странное и несколько омраченное чувство счастья. Для воспитательниц детского сада «Пять сосен» директор Ма всегда служил образцом настоящего мужчины. Превознося кого-то из других мужчин, они непременно сравнивали его с директором Ма: «Ну прямо как папа Ма Тяньцзин». Поскольку Ма Тяньцзин находилась именно в группе у Лэ Го, то когда кто-то нахваливал директора Ма, на лице Лэ Го проступала довольная улыбка. При этом глаза ее напоминали тонированные стекла машины: спокойно глядя вокруг, она никого не допускала внутрь, чем больше она думала о нем, тем больше соблазнялась.

Директор Ма стоял возле девятой стойки в оранжевом свете бра, скрестив руки на животе. Какую бы позу он ни принимал, его руки, казалось, всегда занимали уместное положение. В тот момент, когда Лэ Го начала спускаться со сцены, гитарист еще не успел взять заключительный аккорд. Лэ Го и директор Ма устроились за девятой стойкой, заказали напитки и завели непринужденную беседу. Имея уже значительный опыт работы в ночном клубе, Лэ Го чувствовала себя как дома, она вела себя как молодая девица и зрелая женщина одновременно, мужчины-знатоки с первого взгляда могли разглядеть в этом возможность для флирта.

На следующий день директор Ма пришел снова, все повторилось в точности как и вчера. Он снова провел вечер с Лэ Го за барной стойкой. И только в одном было отличие – они не расстались, а вместе нырнули в его «сантану». Внутри пахло машиной, однако уже на первом светофоре Лэ Го перестала ощущать этот запах. Когда загорелся красный свет, директор Ма нажал на тормоз, после чего совершенно естественно взял в свою правую руку левую руку Лэ Го. Он раскрыл ладонь и глубоко пропустил свои пальцы прямо между пальцев Лэ Го. Плотно прижатые друг к другу ладони дарили головокружительное ощущение. Автомобиль снова тронулся, директор Ма притянул Лэ Го к себе, она, ничуть не смутившись, легла на его колени и закрыла глаза. Ее сердце затрепетало, словно она вернулась в свои восемнадцать лет. До того как закрыть глаза, Лэ Го обратила внимание на то, что все стекла в машине подняты. Она взяла руку Ма и, как подобало в этом случае, прижала к своей груди, между тем другая ее рука потянулась к его щеке. За стеклами то и дело проплывали дорожные огни, свет от которых был приглушен. Дорогу только что полили, шум колес создавал ощущение, что машину вот-вот оторвет от земли, сама же Лэ Го представляла, что ее тело словно само скользит по дороге. Она открыла глаза, взору предстали часть сверкающей огнями дороги и силуэты высоких зданий, которые тянулись, словно водоросли под водой. Лэ Го жила здесь уже тридцать лет, но этот совершенно новый угол зрения неожиданно открыл для нее город, которого она не знала. Это ощущение новизны ассоциировалось с великолепным ощущением счастья, она будто бы очутилась в другом месте. Здесь было людно, шумно, все казалось незнакомым и безопасным. Лэ Го начала приходить в возбуждение, директор Ма уловил это, опустил голову и обменялся с ней взглядом. Лэ Го снова посмотрела в окно. За стеклами повсюду сновали пешеходы. В то время как она их наблюдала, никто из них не мог видеть, что происходит в салоне автомобиля. Они выехали за город и углубились в темноту. Любовью занялись прямо в машине. Никто уже и не помнил, с чего все началось, но казалось, что каждый шел к этому несколько лет. Подстраиваясь и настраиваясь друг на друга, они действовали неторопливо. В их действиях проявлялась то уступчивость, то напористость. Директор Ма потянул за рычаг под сиденьями, и они осторожно откинулись назад. Лэ Го приняла лежачую позу, все происходило естественно и непринужденно. Она тихонько сказала: «Я не успела принять таблетку». Директор Ма прошептал: «Примешь, когда вернешься». Лэ Го защебетала, повторив более внятно: «Я не успела принять таблетку». Все время, пока они обменивались ласками, Лэ Го то и дело повторяла эту ненужную фразу, в которой звучали жалобные певучие интонации. Они приступили. Директор Ма попросил: «Кричи громче, нас никто не услышит». Рессоры автомобиля послушно сжались, однако корпус ходил ходуном, словно лодочка качалась на волнах. Лэ Го вытянулась во весь рост и при этом абсолютно вся уместилась, ее ноги мелькали в танце прямо над рулем, пятки пребывали в таком исступлении, что угодили прямо в центр руля, так что оба вздрогнули от пронзительного гудка. Директор Ма застыл на месте, а Лэ Го, заботливо обхватив руками его голову, с блестящими от слез глазами запричитала: «Прости, прости».

Лэ Го понятия не имела, где именно все это случилось, скорее всего, где-то на краю света. Все казалось нереальным, как сон. Они снова возвратились в город, Лэ Го стояла на улице, которая вела к ее дому. Ночная жизнь уже давно угомонилась, с придорожных фонарей лился приглушенный желтый свет. Эта дорога была уже такой изведанной, реальной, не в пример снам. Казалось, что любовное приключение, которое она только что испытала, произошло тысячу лет назад. Все еще пребывая в грезах, Лэ Го направилась домой, где ее ждало неожиданное пробуждение.

Муж и дочь уже спали. Лэ Го открыла дверь. Стоит только женщине завести связь на стороне, как она тут же начинает все оценивать критическим взглядом. Дома теперь все вызывало отвращение, на кухне беспорядок и вонь, затхлый запах волнами распространялся по квартире. Лэ Го зашла в ванную и аккуратно защелкнула дверь на щеколду. Сев на крышку унитаза, она вынула из кожаной сумочки под крокодила белый конверт, тот, что пожаловал ей директор Ма, перед тем как они расстались. Словно опытный герой-любовник из кинофильмов, директор Ма предупредительно сказал, чтобы она вскрыла конверт дома. Сидя на унитазе, Лэ Го поигрывала сжатым в руках конвертом, предполагая, что внутри лежит любовное послание. Боясь издать малейший шорох, она зажала конверт между пальцами и осторожно разорвала. Из него выглядывали сотенные купюры, она пересчитала два раза, всего восемь штук. Лэ Го не сразу поняла. Пересчитала снова, восемь купюр. Процесс осознания сопровождался у Лэ Го одновременно чувством внезапной опустошенности и приступом ярости. Скомкав конверт, она кинула его на кафель. На кровати заерзал муж. Лэ Го быстренько подняла конверт, вытащила из него деньги, положила их под рулон розовой туалетной бумаги, после чего заново свернула в несколько раз конверт и бросила в унитаз. Она потянула за ручку сливного бачка, и конверт, описывая круги, смылся. Лэ Го приподняла рулон бумаги, теперь ее гнев, который вспыхнул, когда она только-только обнаружила восемьсот юаней, казался явно преувеличенным, ничего тут смертельного и критичного не было, эти деньги она могла принять, она их заслужила и теперь даже радовалась. Разделив деньги на две части, Лэ Го рассовала их по разным карманам, подняла голову и неожиданно увидела себя в зеркале. Зеркальную поверхность заволокло паром, отчего ее отражение выглядело размытым и неузнаваемым из-за пестрых слившихся красок. Лэ Го протерла зеркало, в нем отчетливо проступила половина ее лица с тем выражением усталости, которое проявляется после интимной близости. Рябь на зеркале только усиливала впечатление, отчего на лице Лэ Го совершенно безосновательно вырисовывалось куда больше навеянных смыслов.

Только утром в субботу муж Лэ Го Гоу Цюань понял, что жена так и не приходила домой. Неопровержимым фактом была пустая подушка слева от него. Гоу Цюань всегда отличался крепким сном, стоило ему только лечь, как он тут же начинал сопеть. Его здоровый сон весьма соответствовал деревенскому происхождению. Из-за этого Лэ Го называла его не иначе как свином.

Гоу Цюань встал с постели не сразу. Он снял с подушки длинный волос Лэ Го и стал накручивать его на указательный палец. Итак, Лэ Го не приходила. Она не вернулась и днем. И весь этот день Гоу Цюань провел в раздумьях, отбрасывая одно и придумывая другое. На этот раз он уж обязательно проведет допрос с пристрастием и уж точно, не стесняясь в выражениях, устроит настоящий разнос. Где это можно так работать? Что это за работа такая, чтобы проводить вне дома ночи напролет? В душе Гоу Цюаня бушевал огонь, но внешне он оставался более чем хладнокровным. Ведь их дочь уже не маленькая, и если ей откроется неприглядная правда, то это будет катастрофой. В течение всего дня Гоу Цюань никак не проявлял своего смятения и не заводил с дочерью разговора о ее матери. Но девочка была умной, а детская сообразительность иногда может стать бедствием для семьи. Эта маленькая командирша пионерского отряда чутко улавливала настроения, а потому сама про мать не спрашивала. Ее взрослость не по годам, внимательность к словам и поступкам только усиливали душевные муки Гоу Цюаня и пугали его, он даже не осмеливался посмотреть дочери в глаза. Нарочитое спокойствие девочки говорило о том, что ей ничего не известно и что в то же время ей известно абсолютно все. Их дочь всегда отличалась робостью, ей не требовалось быть многословной, чтобы выразить мысли, все и так можно было прочесть по ее глазам. Продержавшись целый день, дочка наконец бросила на отца косой взгляд, она проголодалась и попросила отца приготовить хоть какой-нибудь ужин. Гоу Цюань достал из холодильника кусок колбасы и включил для дочери телевизор. На экране появился одетый в бордовый костюм диктор, передавали местные новости. Гоу Цюань мельком взглянул на экран и, развернувшись, отправился в кухню. Дочь видела, что папа чем-то озабочен, словно кто-то взял и стер ластиком все эмоции с его лица. Пока девочка грызла в гостиной колбасу, Гоу Цюань бил о кухонный кран вареные куриные яйца. В это самое время все и раскрылось, именно с этого момента все в жизни Гоу Цюаня пошло кувырком. В новостях начали «критиковать проституцию», и тут в самом центре кадра прошла женщина с длинными, свисающими на лицо волосами, камера неотступно следовала за ней. На женщине была бесстыдная кожаная мини-юбка с расстегнутой сзади молнией. Тут исполнительница правопорядка потянулась, чтобы застегнуть молнию. И в это время дочь отчетливо опознала ту, что прикрывалась длинными волосами. Тыча куском колбасы в телевизор, девочка обернулась и смущенно позвала: «Папа…»


Когда Лэ Го вернулась домой, лицо ее было, можно сказать, суровым. Казалось, что она не выдержит и малейшего натиска, но вместе с тем в выражении ее лица присутствовала какая-то странная строгость. Лэ Го открыла дверь, бросила взгляд на телевизор. Он был включен, на экране что-то с чувством говорил телеведущий Чжао Чжунсян, рядом сидела растроганная до слез ведущая Ни Пин. Гоу Цюань и Цяньцянь не шевелились. Лэ Го быстро прошла через гостиную прямиком в спальню. Муж и дочь проводили ее взглядом. К счастью, Гоу Цюань не растерялся и спросил вдогонку: «Твоей маме уже лучше?» Лэ Го взглянула на дочь и с большой натяжкой ответила: «Лучше». Сказав это, она забралась на кровать и осталась там недвижимой. Гоу Цюань и Цяньцянь еще какое-то время сидели перед телевизором. Цяньцянь посмотрела на отца, потом очень осторожно встала и так же осторожно пошла спать. Такая предупредительность со стороны дочери разбила сердце Гоу Цюаню, он понял, что прошлого уже не вернуть и ничего исправить невозможно. Он безмолвно уставился на свои ноги, их словно плотно накрыло слоем пуха: вроде бы легкий, но он никак не стряхивался и не сдувался, будто совсем сбился и запутался. Телевизор все еще был включен, на экране по-прежнему с чувством говорил Чжао Чжунсян, а рядом с ним по-прежнему сидела чем-то снова растроганная Ни Пин.

Все смешалось. Как сказал Толстой, все смешалось в доме Облонских. В доме Гоу Цюаня тоже все смешалось. Он выключил телевизор, окинул инспекторским взглядом интерьер комнаты, все выглядело современным и стояло в ожидании жизни или забвения. Дома было тихо, даже чересчур тихо, в этом ощущался признак хаоса, его предвестник и высшее проявление. Все смешалось. Гоу Цюань вспомнил Толстого. Великий Толстой был настоящим гуманистом. Его печальный взор проник в каждую семью. Все смешалось. Бог сотворил человека, создал семью. А после забыл о своих творениях. А вспомнил о них Толстой. Все смешалось в доме Облонских.


Лэ Го проспала с позднего вечера субботы до вечера воскресенья. Когда она проснулась, за окном уже догорал последний луч заката, что было несколько странно и отчего ее пробуждению сопутствовало ленивое, легкомысленное, отрешенное настроение падшей женщины. Ее волосы беспорядочно растрепались по шее, тело источало удушливый запах. В доме царила полная тишина, к маме в спальню зашла дочь. Лэ Го поманила Цяньцянь к себе, та подошла. Лэ Го бессильно провела рукой по ее волосам, после чего с совершенно отстраненным видом взяла карандаш для бровей, помаду и от нечего делать стала наносить дочери макияж. Та не сводила с нее глаз. Чистым, ясным взором она следила за каждым движением матери. Взгляд ребенка, проникающий в самую суть вещей, не столько вызывает страх, сколько очаровывает. Лэ Го вдруг сказала: «Цяньцянь еще не поздоровалась с мамой». В ответ Цяньцянь поздоровалась, но приветствие прозвучало искусственно. Лэ Го нанесла на губы Цяньцянь помаду, отклонившись, со всех сторон тщательно оценила результат, после чего, слегка улыбнувшись, тихо произнесла: «Наша Цяньцянь вырастет настоящей красавицей».

Гоу Цюань уже успел подойти к спальне. Услышав эти слова, он просунул голову в дверной проем. Увидев разрисованную дочь, Гоу Цюань прямо заскочил в спальню. Встав перед дочерью, он указал в сторону ванной комнаты и произнес: «Умойся!» Цяньцянь вот-вот была готова расплакаться, сквозь пелену слез она смотрела поочередно то на отца, то на мать. Слезинки готовы были выкатиться в любой момент и упасть, но так и не решились этого сделать. Лэ Го собралась с духом и спросила: «Ну зачем так грубо?» Гоу Цюань пропустил ее вопрос мимо ушей, продолжая стоять словно изваяние, он повторил: «Умойся».

Цяньцянь, глотая слезы, вышла из спальни. В ее кристально-чистых слезах отражались робость и обида. Гоу Цюань махом закрыл дверь и решил устроить разборку. Вчерашней ночью он сотню раз прокручивал в голове этот момент, вместо сна инсценируя судебное заседание, с горечью и негодованием он что-то возбужденно объяснял сам себе, задавал вопросы и сам же на них отвечал. Он лежал на диване в полном безмолвии, пока внутри него продолжался сумбурный монолог. Наутро у Гоу Цюаня осипло горло. Кто бы мог подумать, что можно посадить голос, ничего не выплескивая наружу. Гоу Цюань успокоился только под утро, к этому времени все его вопросы уложились в двадцать пять пунктов. Он непременно заставит Лэ Го встать перед ним и ответить на каждый из вопросов.

Итак, Гоу Цюань закрыл дверь. Лэ Го выглядела рассеянной и опустошенной, сказывался слишком долгий сон. Однако из-под кончиков ресниц проступал холодный взгляд. Обстановка неожиданно накалилась. Гоу Цюань настроился на допрос. Он вспомнил все двадцать пять пунктов. Но так как он уже поддался импульсу, он снова разволновался. Хриплый голос красноречиво выдавал его волнение, в нем слышался отголосок скорби и безнадежности.

– Это была ты?

– Это была я, – спокойно ответила Лэ Го, зная, что он видел ее по телевизору.

– Ты трахалась? – взревел Гоу Цюань.

Стоило ему повысить голос, как он снова осип, слышалось только дыхание. Из него словно выпускали воздух, это выглядело и смешно, и грустно одновременно. Лэ Го, ласково разглаживая простыню, жестко парировала:

– Трахалась.

На этом разбирательство и закончилось. Последняя ниточка надежды Гоу Цюаня оборвалась на первых же секундах допроса. Он тотчас забыл все, о чем хотел спросить. Его мозг, как и голос, перестал слушаться. Однако Гоу Цюаню нужно было как-то отреагировать. Он раскрыл рот, шея его налилась кровью, перед глазами Лэ Го многозначительно повис его кулак. Гоу Цюань был шокирован и разгневан до предела, он был ранен в самое сердце и все же не осмелился сорваться. Попробуй он сделать это, шуму было бы на все этажи. Гоу Цюань схватил Лэ Го за плечо и замахнулся для удара. Лэ Го с большим усилием отстранила его руку и холодно сказала:

– Не бей по лицу. Мне в понедельник на занятия.

Гоу Цюань, воздев руки вверх, сказал самому себе:

– Тебе еще на занятия?

Казалось, что одна половина его лица плачет, а другая – смеется. Лэ Го напугало странное выражение его лица, и она наклонила голову вниз. В этот миг она услышала звонкий удар пощечины. Лэ Го поняла, что он ударил по лицу сам себя[1].

– У тебя, твою мать, значит, занятия? – сказал Гоу Цюань. – А я ведь, твою мать, тоже преподаватель!


В понедельник утром у Гоу Цюаня было два, «твою мать», урока, третий и четвертый по счету. Сначала он зашел в учительскую. Первая десятиминутная перемена должна была все решить, для учителя Гоу Цюаня это был ключевой момент. Он пристально наблюдал за каждым, не пропускал ни одного шепотка, ни одного даже слабого намека, его бдительный взгляд отслеживал любое казавшееся невинным выражение лица. Но все выглядело вполне обычно, с другой стороны, обычная атмосфера виделась ему нарочито созданной, искусственной. Войдя в учительскую, Гоу Цюань улыбнулся, ему не хотелось выглядеть удрученным. Однако беспричинная улыбка напрягает окружающих. Когда Гоу Цюань увидел себя в зеркале, ему показалось, что вид у него какой-то льстивый. Он перестал улыбаться, а заметив, что из учительской пропали три человека, поспешил в туалет. В туалете он обнаружил двух своих коллег, сидящих на корточках над сточным желобом с папиросами в зубах, никаких признаков общения не наблюдалось. Когда Гоу Цюань выходил из туалета, как раз раздался звонок на второй урок. Возвратившись в учительскую, он уже никого там не нашел. Все выглядело как всегда. Наряду с облегчением Гоу Цюань испытывал какое-то невысказанное разочарование.

Однако, когда Гоу Цюань зашел в класс, то начал быстро терять спокойствие. Ведь внешние приличия соблюдались только в его присутствии, кто знает, что происходило в учительской, пока его не было. Урок Гоу Цюань вел скорее по наитию, куда кривая выведет, и как-то неожиданно повел речь о служителях церкви. Он решил записать новую лексику на доске. А пока писал, смотрел за окно, там возле брусьев над чем-то смеялись двое сослуживцев. Это повергло Гоу Цюаня в раздумья. Мысли одолели его как раз в тот момент, когда он заканчивал выводить слово «поп». Тут его мел на некоторое время застыл, после чего он по инерции продолжил писать, и вместо слова «поп» вышло «попа». Ученики рассмеялись. Гоу Цюань тут же насторожился, обернулся и спросил дежурного:

– Что смешного?

– Ничего.

– Раз ничего, почему смеемся? – строго заметил Гоу Цюань.

Ученикам ничего не оставалось, как прекратить смех, они попытались сделать серьезный вид, но им это не удалось, и они снова рассмеялись. Гоу Цюань повернулся к доске и густо покраснел, на левой стороне лица проступил след от пощечины. Сделанная им описка стала в тот день в школе ходячим анекдотом. После урока он совсем сник. Старая дева учительница Цзя заметила: «Надо было это как-то обыграть». Но Гоу Цюань ничего не обыгрывал. Он подошел к парте дежурного, швырнул учебник и приказным тоном заставил ученика встать:

– К чему притворяться, что все нормально, если это явно не так?

В классе воцарилась благоговейная тишина. Никто не смеялся, никому даже не хотелось этого делать, все впали в глубокое раздумье.

– Ну? – громко переспросил Гоу Цюань. И от этого ему самому стало тяжело на душе. Стерев с доски написанное, он горько добавил: – Кому я вообще могу верить?


А десять лет тому назад стояло обильное на дожди, жаркое, нервное лето. То было лето одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. На каждом углу продавали молочное мороженое, трехцветный пломбир, охлажденный морс – именно с этими атрибутами ассоциировался город образца восемьдесят пятого года. Двадцать восьмого июня, когда Гоу Цюань вышагивал по улице, над головой его висело палящее солнце, отчего отражаемый от дороги свет до рези слепил глаза. Народ двигался словно в полудреме, тени пешеходов походили на клецки, такие же мягкие и бесформенные. В отличие от окружающих, Гоу Цюань выглядел бодро, на всей улице только его единственная тень передвигалась вприпрыжку, как лягушка. Он направлялся в школу заявить о своем прибытии. По командировочной бумаге о распределении он должен был явиться только пятнадцатого августа, но Гоу Цюань не мог ждать. Он окончил учебу и теперь наконец-то останется в провинциальном центре, где получит официальный статус городского жителя. Он просто бредил городом. С землей была связана его родина, его предки, но все мечты, устремления, цели были связаны с городом, отодвигая землю на второй план. И сейчас эти мечты были спрятаны в кармане Гоу Цюаня, ему оставалось только оформить бумаги, и он сольется с городом воедино, он уже не будет тут гостем или временным жителем. С распределительной бумагой на руках Гоу Цюань остановился у входа в кинотеатр «Победа» и пропустил два стаканчика охлажденного морса, настроение у него было лучше некуда. Он смотрел на улицу, вдруг поднялся прохладный ветер, однако в его дуновении Гоу Цюань усмотрел дыхание города. Словно нежно дышала красавица, ее благоухание завораживало, пахучие, загрубевшие деревенские бабы так не дышат.

Ветер принес дождь. Для летних ливней нехарактерны прелюдии, они налетают неожиданно. На улице все смешалось, из-за мощных струй от городской пестроты еще приятнее зарябило в глазах. Толпа желающих укрыться от дождя сместила Гоу Цюаня, стоявшего на крыльце из искусственного мрамора, внутрь здания. По окнам струилась вода, очертания улицы стали неясными, она словно покрылась яркими пятнами и оживилась, велосипедисты повытаскивали заготовленные дождевики, красочные расцветки которых расплылись по стеклу радужными красками. Гоу Цюань беспечно разглядывал свой город, свое жизненное пространство, он словно смотрел кино, в котором играл сам. Не каждому суждено пережить такие прекрасные ощущения. В толпе рядом с ним оказалась одна девушка, она источала насыщенную летнюю гамму ароматов женственности. Гоу Цюань обернулся, ее насквозь промокшее белое платье прилипло к телу, явно обозначив параллельно возвышавшиеся соски. Гоу Цюань уставился на ее грудь, ошалев от радости. Какой запах, какая грудь! В этом городе он непременно женится на обладательнице первоклассной городской груди, а не каких-то деревенских сисек.

Оформление документов заняло всего несколько минут. Между тем они походили на речную переправу, с одной стороны которой оставалась деревня, а с другой находился город. Гоу Цюаню потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы оставить свое прошлое на другом берегу, перед ним призывно расстилалась новая городская жизнь.

Вместе с ним устраиваться на работу пришла одна его сокурсница, выпускница факультета химии, девушка по фамилии Цзя. Там же присутствовал и директор школы. Он, словно дядя, по-родственному пожал руку Цзя, после чего чисто официально выразил приветствие Гоу Цюаню. Узнав, как того зовут, он высказал неодобрение, заметив, что имя Гоу Цюань созвучно слову «прозябать», имеющему негативный оттенок. Гоу Цюань поспешил расположить к себе директора, протянул ему сигарету и объяснил, что имя его означает «источник». При этом прокомментировал: «Желая стать образцом для подражания, нужно действовать подобно источнику, который без особо бурных проявлений тщательно пропитывает окружающее пространство. Именно в этом можно усмотреть его позитивную природу». Услышав это, директор открыто рассмеялся и, похлопав по плечу Цзя, сказал, погрозив пальцем в его сторону: «Чертяка».

Начиная с сентября тысяча девятьсот восемьдесят пятого года Гоу Цюань на деле приступил к продвижению своего брачного проекта. Он дал ему секретное кодовое название «акция по обустройству гнезда сороки»[2]. Свои действия Гоу Цюань развернул по всем направлениям, на всех уровнях, подкрепляя собственные усилия поддержкой со стороны всех общественных организаций и структур. Основная идея акции заключалась в создании городской семьи, соответственно, его цель сводилась к поиску девушки-горожанки, согласной выйти за него замуж. При этом сама девушка представлялась Гоу Цюаню лишь в виде концепции, с ее неотъемлемыми атрибутами в виде объема и содержания. Между этими философскими категориями существовала обратная связь, как выразился председатель профсоюза, она заключалась в том, что «чем выше требования, тем меньше претенденток, и наоборот – чем ниже требования, тем их больше». На его вопрос, о какой женщине он мечтает, Гоу Цюань не мог дать вразумительного ответа, хотя в уме у него уже сложился перечень пунктов, которым должна соответствовать его девушка. Во-первых, из этого города, во-вторых, с высшим образованием, в-третьих, она красивая (особое примечание: пышная грудь), в-четвертых, женственная, в-пятых, ее рост около метра шестидесяти сантиметров, в-шестых, вес около пятидесяти килограммов, в-седьмых, официально трудоустроенная, в-восьмых, с длинными волосами. Эти восемь пунктов не были равнозначными и одинаково ценными, в порядке их расположения таилась степень важности. Акция по обустройству гнезда сороки должна придерживаться курса «три метода и одно большое пространство». Это означало строгий подход, приоритет сложных задач, учет реальной ситуации, а также развернутый поиск. Так, например, если встречалось труднопреодолимое препятствие, то изложенные требования можно было и подкорректировать. Неприкосновенным оставался лишь первый пункт, именно он представлял собой настоящую драгоценность, а все остальные со второго по восьмой пункты считались побрякушками. Ради этой драгоценности можно было пренебречь всем остальным, но не наоборот. Условие заполучить девушку-горожанку было неизменным.

Акция по обустройству гнезда длилась полтора года. В общей сложности она охватила тридцать семь незамужних девушек и четырех молодых разведенных женщин. Никаких результатов в ходе проводившихся действий достигнуто не было. Девушки исчезали без следа, ускользая словно рыбки. Единственная, кто осталась в зоне доступа, – это учительница Цзя, преподававшая химию, но она была родом из деревни, и как ее ни наряжай, сути это не меняло, поэтому ее кандидатуру, предложенную председателем профсоюза, Гоу Цюань тут же отклонил. На самом деле сама учительница Цзя не проявляла никакого интереса к учителю Гоу, и всю эту сумятицу внес председатель профсоюза. Но одно дело – когда тебе кто-то не нравится, а другое – когда ты кому-то не понравился. Так что учительница Цзя затаила на учителя Гоу обиду. Никогда не известно, кто первый из новоявленных переселенцев сделает пакость другому. Гоу Цюань же вообще оказался не в курсе. Он только с грустью наблюдал, как содержание его понятия «девушка» становится все менее содержательным, в то время как его объем с каждым днем ширится, раздуваясь до громоздких размеров города. Намерение Гоу Цюаня внедриться в городскую среду наткнулось на отсутствие «городской девушки». Так что его операция по обустройству гнезда потерпела фиаско.

Лэ Го возродила эту операцию буквально из пепла. Переломный момент наступил, когда на закате летнего вечера перед ним возникла изящная фигурка Лэ Го. Ее появление было подобно весеннему грому среди ясного неба, к нему словно снизошла сама сестрица Линь[3]. Лэ Го была горожанкой, окончила педагогический колледж, да и внешность у нее была подходящая (грудь достаточно пышная), какой-никакой женственностью она обладала, рост – метр пятьдесят девять, вес – сорок семь килограммов, нормальное место работы, длинные волосы. Так что извилистыми путями его операция по обустройству гнезда вернулась на прежний высокий уровень.

Лэ Го как раз пережила поражение на любовном фронте. В этой схватке из нее выжали все соки. Лэ Го потеряла свою любовь, и сейчас все ее естество переполняла вдовья скорбь утраты. Лэ Го сожалела о том, что сделала аборт, а ведь если бы родился ребенок, он стал бы свидетельством и вещественным доказательством, тогда бы она точно заставила его развестись с женой. А Лэ Го в самый ключевой момент сделала шаг к отступлению и отправилась в больницу. Она пролежала в больнице пятьдесят часов, все ее прошлое рассыпалось по полу мелкими ртутными шариками, и это несметное количество разрозненных жемчужинок уже невозможно было собрать в одно целое.

Спустя три месяца Лэ Го и Гоу Цюаня свели для знакомства. Лэ Го не заинтересовалась предложенным вариантом, но, чтобы не обижать посредника, ей пришлось сходить на встречу. Как раз приближались летние каникулы восемьдесят шестого года, когда в один из вечеров Лэ Го отправилась на свидание. Все уже дышало праздностью. Она распустила волосы, надела длинное черное платье с белым кожаным ремешком, ни дать ни взять горожанка, которая недавно осталась одна. В ней присутствовало спокойствие и затаенная обида. Когда Гоу Цюань воочию увидел, как выглядит Лэ Го, то невольно расстроился. Сколько от него уже ускользнуло подобных хорошеньких городских девушек! Как только знакомивший их посредник ушел, Гоу Цюань тут же поднялся со своего места. Ни с того ни с сего его обуяло волнение, и он сказал: «Давай я провожу тебя. Я тебе точно не пара, так что к чему терять время?» С первого взгляда Гоу Цюань ничем особенным не зацепил Лэ Го, но эта его откровенная фраза стала исключением. Лэ Го так нуждалась в утешении, а в словах Гоу Цюаня она уловила нотки тепла и нежности. Возвращаться домой ей было не резон, поэтому она сказала: «Мы уже все равно познакомились, что ни делается, все к лучшему, присаживайся». Улыбнувшись друг другу, они разрядили атмосферу и, отбросив неловкость, стали общаться, словно старые знакомые после давней разлуки.


После того как серебристая «сантана» с Лэ Го на борту завершила свой невесомый полет, директор Ма Бянь в ночном клубе «Флоренция» больше не показывался. Как-то раз, катая в садике деток на красных деревянных лошадках, Лэ Го намеренно посадила к себе на колени Ма Тяньцзин и, сюсюкая, спросила: «Папа, наверное, в командировку уехал?» Глядя на нее своими огромными черными глазами, Ма Тяньцзин отвечала: «Нет, папа все время дома». Когда Лэ Го это услышала, у нее словно что-то оборвалось внутри, точно так же с самого верхнего аккорда сползают звуки на синтезаторе. Лэ Го поцеловала девочку в ее маленькое личико и уставилась в пространство поверх деревянной лошадки. Во всех подробностях она начала восстанавливать детали того вечера, может быть, где-то она допустила ошибку, чем-то не угодила, однако все шло как по маслу, никаких промахов она не сделала, от этих мыслей она только еще больше расстроилась. Ну сказал бы, что больше не придет, да и делу конец.

– Он не приходил? – спросила Ацин.

В это время снова загремела музыка, зашумел народ. Лэ Го, точно не понимая, о чем идет речь, переспросила:

– Кто?

Ацин села напротив, закинула ногу на ногу и многозначительно посмотрела на нее. Потом подалась вперед и, напустив загадочность, снова спросила:

– Ты спрашиваешь кто?

У Лэ Го защекотало под ложечкой, с застывшей улыбкой на лице она механически повторила:

– Кто?

Ацин осторожно пихнула Лэ Го ногой в икру:

– Дуреха, я ведь тоже с ним спала.

Услышав это, Лэ Го нервно поднялась со своего места и стиснула кулаки.

– У меня ничего не было.

От ее грубого рывка на Ацин пролилось все содержимое бокала. Глядя на свои мокрые ноги, Ацин недоуменно прокомментировала:

– Что же это все воспитатели такие нервные.

Лэ Го продолжала упорствовать:

– У меня ничего не было.

– Да чего у тебя не было-то? Дуреха, – рассмеялась Ацин.

Загрохотала музыка, погас верхний свет, в танцзале оставили только лазерную вертушку. В мелькании огней статически высвечивались похожие на застывших паралитиков человеческие силуэты. Цвет и пространство исчезли, осталась лишь черно-белая мелькающая плоскость. Пока гремела музыка, Лэ Го неотрывно смотрела на Ацин, она несколько опасалась шантажа со стороны этой сучки. Но в конечном итоге Лэ Го не оставила Ацин никакой зацепки, так что никакого шантажа с ее стороны не должно было быть. Ну на худой конец, она завтра покинет это место. Размышляя в этом направлении, Лэ Го практически успокоилась. Ацин зажгла сигарету и обернулась, ее лицо ничего не выражало. Однако, когда через секунду ее снова осветила вспышка света, она явно улыбалась. Пока было темно, Лэ Го и на себя натянула улыбку, теперь она излучала уверенность и непринужденность. При следующей вспышке огней Лэ Го было чем ответить Ацин.

Музыка стихла, все вошло в свою колею. Толпа танцевавших постепенно возвратилась на свои места. К стойке подошел парень, он еще не успел перевести дух, поэтому пальцем показал на сигареты, что-то объясняя жестами. Ацин лениво обернулась к Лэ Го:

– Передай-ка пачку «Три пятерки».

Пока Ацин растягивала слова, парень успел сделать еще несколько слабых жестов, после чего вытащил пятнадцать юаней, забрал сигареты и ушел.

Потянув момент, Ацин неожиданно спросила:

– Ты о чем думаешь, о сигаретах, которые продала?

Лэ Го несколько отстраненно ответила:

– Чего ради? Деньги мне заплатили, так что мы в расчете.

Тут на лице у Ацин появилась улыбка, она покосилась на Лэ Го:

– А ты не глупая.

Лэ Го тотчас смутилась. Ацин снова улыбнулась. До Лэ Го вдруг дошло, что ее собственные слова «мы в расчете» и реакция на них Ацин получились логически связанными, отчего ее вдруг захлестнули неприятные чувства. Между тем Ацин продолжала:

– Умные люди больше делают, меньше думают, а дураки, наоборот, больше думают, меньше делают, не грузи ты себя всякими мыслями.

После этих слов в голове у Лэ Го прояснилось, она точно прозрела. Тут она уже совсем другими глазами посмотрела на Ацин, та сидела с безразличным видом, ничем не выказывая своих эмоций. А ведь она не плохая, сказала себе Лэ Го, действительно не плохая. Лэ Го протянула ногу под барную стойку и тихонько ткнула Ацин, та, держа в руках полный бокал, тем не менее тоже незаметно ответила двумя толчками. Обе женщины уставились друг на друга и, плотно зажав губы, перегнулись, зайдясь от смеха.


После обеда, когда ученики уже разошлись по домам, Гоу Цюань все еще сидел в учительской. История про «попу» еще в первой половине дня обошла всю школу, а сейчас вслед за армией учащихся, покидавших школу, стала расползаться по всему городу. На улице смеркалось, небо затянули тучи, все было окрашено оттенками, характерными для этого весеннего периода дождей. Сидя в кабинете, Гоу Цюань вспомнил, что теперь он холостяк – как хорошо без семьи! Нет семьи – нет необходимости идти домой. Ведь что такое семья? Это ежедневный наказ, который суждено соблюдать до самой смерти: тебе просто необходимо возвращаться в семью, вся жизнь подчиняется привычной и зависимой форме существования. На самом деле человек даже не живет, поскольку сама его жизнь превращается во вспомогательное понятие, обуславливающее существование семьи, она обеспечивает ее половые функции, слюноотделение, мельчайшие потребности. Глаза Гоу Цюаня пропитались весенней влагой, ощущения обострились, словно на куске свежей солонины выступил сок. Гоу Цюань прожарился в городском масле так, что теперь мог учуять свой запах. Он, Гоу Цюань, и вправду был свежим куском мяса, который, попав в городскую, семейную среду, задохнулся и теперь источал гнилостное зловоние.

Старина У, опираясь на цветастый зонтик, начал обходить аудитории и кабинеты. Это поручение ему дал директор, поэтому после уроков он производил инспекторский осмотр всей школы.

Не желая попадаться ему на глаза, Гоу Цюань предпочел удалиться. Когда он выходил из учительской, на улице пошел дождь. Даже не дождь, когда все-таки можно разглядеть капли и струи, а обволакивающая все и вся туманная завеса. О том, что идет дождь, можно было догадаться лишь по каплям на листьях, волосах или проводах. Когда Гоу Цюань пришел домой, там никого не было. На балконе свисал конец оборванной проволоки от их соседа, учителя Го. Висевшие на проволоке капельки одна за другой падали вниз, семейству Гоу Цюаня словно ставили капельницу. Гоу Цюань вздохнул и пошел на кухню. Жаровня потухла, сгоревший дотла ячеистый уголь обескураживал своим нахальным видом. Гоу Цюань вытащил угольки и достал из-за кадушки с рисом обломок деревяшки, она была покрыта плесенью и толстым слоем желтой пыли. Он повертел лучину в руках – то, что надо. Гоу Цюань взял жаровню и вышел из кухни, немного подумав, отправился с жаровней на балкон. Там он поджег клочок бумаги и направил огонь на лучину, она загорелась, пошел густой дым, который, словно длинная кишка, стал переваливаться с их балкона наружу. Кто-то закашлял наверху, хотя разговора слышно не было. От дыма шел терпкий запах плесени, он пропитал дождевую мглу, повис в воздухе и, порываясь улетучиться, возвращался обратно. Наверху захлопнули балконную дверь, сделали это резким, грубым движением, так что послышалось дребезжание стекол. Гоу Цюань и сам больше не мог находиться на балконе, поэтому зашел внутрь. Остановившись напротив туалетного столика Лэ Го, он рассеянно уставился на красивые баночки и флакончики. Гоу Цюань долго простоял на одном месте, прежде чем снова вернуться на балкон, а ведь он совершенно забыл засунуть в жаровню уголь. В результате деревянная дощечка сгорела дотла, а на ее месте бушевало ярко-красное пламя. Гоу Цюань ногой быстро перевернул жаровню, он чуть не задохнулся, гарь стояла невыносимая. Дым проник в грудную клетку и, точно мокрота, облепил все внутренности. Гоу Цюань опрокинулся спиной на кровать и сделал глубокий вдох, он никак не мог продышаться. Оставив эти усилия, он закрыл глаза, ему было тяжко, хотя никаких конкретных причин для муки не находилось. Гоу Цюань открыл глаза, они налились слезами, он пару раз переместил свой взор, отчего слезы выкатились, и тут он неожиданно увидел в углу комнаты две паутины, он никак не мог взять в толк, как такое вообще могло появиться в спальне. Пока он размышлял, его нос снова учуял запах гари, на этот раз пахло еще хуже, похоже, горела резина. Задумавшись на секунду, Гоу Цюань ринулся на балкон, где загорелся резиновый сапог Лэ Го. Гоу Цюань тотчас бросился его затаптывать. Огонь потух, вверху сапога зияла дыра, края которой еще продолжали пузыриться. Запах все сильнее бил в нос, казалось, он накрыл весь дом, всю вечернюю мглу. Бессильно опустив руки, Гоу Цюань стоял на месте, вид у него был беспомощный и подавленный. Потом он поднял жаровню и отрешенно замер среди дождливых сумерек.

«Война» разгорелась вечером. При этом инициатором выступил не Гоу Цюань, а Лэ Го. Не было еще и девяти, когда Гоу Цюань отправился в постель, он расположился на диване в гостиной. Облокотившись на спинку, Гоу Цюань листал вечернюю газету. Едва он услышал шум, как Лэ Го уже стояла перед ним. В одной руке она держала сапог, а пальцем другой нацелилась на кончик носа Гоу Цюаня. Лэ Го так сильно старалась сдержать себя, что палец ее дрожал. Она швырнула сапог на стеклянный столик и, наклонив голову, строго спросила:

– Что это значит?

Гоу Цюань, который не успел принять боевую стойку и сфокусироваться, задал встречный вопрос:

– В каком смысле?

Такая реакция буквально разъярила Лэ Го. Она схватила его за шиворот и заорала:

– Ты, твою мать, будешь мне еще обувь портить! Да что ты за мужик вообще, если издеваешься над женой!

То, что Лэ Го распустила руки, до крайности возмутило Гоу Цюаня, но, когда он услышал ее обвинения, возмущение его притупилось. До него наконец дошло, что значило ее «что это значит». Внезапное озарение разом восстановило все ужасное, что с ним произошло. Это моментальное, скоротечное прозрение он ощутил на физическом уровне. Гоу Цюань отвернулся. Ему не хотелось смотреть на Лэ Го, на ее выцветшую, разъяренную городскую физиономию, от которой рьяно несло вульгарностью и мелочностью. Гоу Цюань крепко стиснул зубы, ему так хотелось ей врезать. Но он не посмел. Он не хотел развязывать войну, ведь женщины в подобных схватках проявляют недюжинную выносливость, талант и изобретательность. Они создают наимощнейший единый фронт, на пустом месте оперируя такими высокими понятиями, как «сочувствие», «любовь», «права», «обязанности», в результате чего мужчина уже сам готов признать, что он ни на что не годен. Гоу Цюань сдерживал себя, молчал и не двигался. При отсутствии оборонительных действий война перестает быть войной, поэтому, если нет сопротивления, война прекращается. Гоу Цюань закрыл глаза, он предпочел скрыться от нее в своем теле.

– Свинья. Мертвая свинья. Уходи. И не издевайся больше надо мной. Уходи.

Мысли Гоу Цюаня разлетались на все более мелкие кусочки, они витали где-то совсем внизу, в темноте. Только у героя могут быть величественные мысли. Закрыв глаза, Гоу Цюань весьма отчетливо представил, как он сейчас выглядит, и, не произнося слов вслух, про себя отчетливо повторил: «Свинья. Мертвая свинья».

Лэ Го прекратила военные действия. В ночи все снова успокоилось. Атмосфера по ту и эту сторону окна уравновешивалась, протягивая друг другу руки помощи. Дождь разошелся, по стеклам расплывались струи. Внешняя половина ночи была мокрой, а внутренняя – сухой. Слушая шум дождя, Гоу Цюань неожиданно вспомнил о дочери. Натянув шлепки, он отодвинул полог, отгораживающий ее кровать в гостиной. Дочь опустила москитную сетку, которая свисала густыми складками. Гоу Цюань приоткрыл отверстие в сетке, дочь лежала с закрытыми глазами, но спит она или нет, было непонятно. Чтобы определить наверняка, Гоу Цюань тихонько позвал ее, но ответа не последовало. Он повторил попытку, безрезультатно. Гоу Цюань понял, что дочь притворяется. Невозможно добудиться лишь тех, кто не спит, а делает вид. Гоу Цюань пристально уставился на дочку, немая боль готова была вырваться наружу. В несчастных семьях, как правило, растут понимающие дети, их понимание только усугубляет страдания. Надо уходить, чтобы больше никого не мучить и не тиранить, надо уходить.

В эту ночь Гоу Цюань не сомкнул глаз. Он непрестанно курил и задымил всю комнату, раз за разом обдумывая свой брак и городскую жизнь. Где он был, этот город? По сей день у Гоу Цюаня оставалось ощущение, что город его еще не принял, его не покидало чувство запасного игрока и искусственно созданных отношений. Их связь была далека от спонтанности, взаимообусловленности и естественности. Город – это своего рода судьба, которая складывается из полного уничтожения и постоянного риска, но ты не чувствуешь за это ответственности, не видишь в этом трагедии, не ощущаешь по этому поводу ничего судьбоносного. Здесь и речи не идет о криках или осуждении, сочувствии или помощи, ты просто пропитываешься сладкой тоской и изобретательным острословием, и, очутившись в окружении городской мозаики, с какой бы громкостью ты не портил воздух, только эхо ты и услышишь. Вот то особое роскошное и бескорыстное подношение, которое город преподносит горожанам.


Гоу Цюань влюбился. Когда он влюбился, то и дни стали светлыми, и сам Гоу Цюань преобразился. Он собирался пустить в городе свои корни, расцвести и принести плоды. Его грандиозный замысел был неотделим от городской девушки. И сейчас наступил как раз тот момент, когда из безбрежных городских просторов вынырнула горожанка. Осознав эту реальность, Гоу Цюань начал светиться изнутри, его переполняло теплое, ласковое сияние. К его губам словно прилипло ощущение близкого поцелуя, отчего губы были приоткрыты. Гоу Цюань неотрывно смотрел на живот Лэ Го, его мечты о городе обрели опору и больше не витали в небесах. Для него, крестьянина, живот Лэ Го был своего рода тем небольшим клочком земли, который он обрел в городе, что он теперь посеет, то и получит.

Однако нельзя было сказать наверняка, рада ли была этой любви сама Лэ Го. Процесс ее вхождения в роль протекал весьма вяло. В ее разговоре, походке, движениях глаз чувствовалась бесконечная лень, и даже поцелуи ее были какими-то неохотными. Поцелует, обнимет пару раз сама, после чего всю инициативу предоставит Гоу Цюаню, который уже действовал по своему усмотрению. Она в такие моменты только закрывала глаза и время от времени сладко вздыхала. Что есть любовь? Она считала, что, испытав однажды это чувство, переживать его повторно нет необходимости. А вот брак заключить стоило, мужчина в жизни нужен. В ее представлении мужчине не пристало быть чересчур хвастливым, скупым или слишком ветреным, ему необходимо иметь чувство долга, ответственность и являться опорой. Гоу Цюань в этом отношении был не хорош и не плох. На жизнь можно смотреть с двух позиций, одна предполагает поиск хороших сторон, а другая – умалчивание плохих. Оба подхода заслуживают внимания, в каждом есть свой резон. Лэ Го не собиралась прилипать к нему навечно, но и разом разрывать отношения в ее планы не входило. Вспомнит – встретится, не вспомнит – ну и ладно. Как выражалась сама Лэ Го, она завела «роман».

Даже в самые радостные дни Гоу Цюань не терял хладнокровия, это качество заложили в него родители, и оно было так же незыблемо, как земля. Он обдумывал ключевой момент, а именно как бы побыстрее уложить Лэ Го в постель. Как говорят в деревне, сначала нужно, чтобы «рис разварился». Город или деревня – это, по сути, одно и то же; пока сажают хлопок, говорят – деревня, а как только появляется торговая площадь – так речь уже ведут о городе, но земля-то остается той же. Сажают на ней что-либо или строят, без разницы, Гоу Цюань хотел лишь стать горожанином. Однако Лэ Го эту заставу на его пути крепко охраняла, не сдавалась. Гоу Цюань неоднократно терпел неудачу, однако уверенность его все крепла. Надежду ему давали отказы Лэ Го. В первый раз она убежала, исчезнув на три дня, на второй раз не убежала, но сказала «нет», зато на третий раз уже сказала «не надо». Гоу Цюань, который раньше учился на факультете китайской филологии, понимал, что между «нет» и «не надо» общего мало, а отличий сколько угодно. Гоу Цюань видел, что дела идут с каждым днем в гору, и он принял решение продвигаться дальше, не останавливаться и не терять времени понапрасну.

«Разваривать рис» лучше всего не в городе, а в деревне. Там – простор, есть где разгуляться. Трудность для Гоу Цюаня состояла в том, что он не знал, под каким предлогом доставить Лэ Го в деревню. Как раз наступила пора каникул, оставаться в городе стало скучно. Гоу Цюань начал во всех красках описывать свою деревню. Он даже сам поразился, как, находясь в городе, он вдруг создал такой поэтический образ захолустья, образ, похожий на сказку, картину, изысканную открытку. При этом нельзя было сказать, что он лгал. В процессе уговоров Гоу Цюань понял, как рождается искусство. Так называемое искусство есть не что иное, как прекрасный предлог, изысканная прелюдия, предшествующая появлению взаимной симпатии между мужчиной и женщиной. Это уже после женитьбы художники превращаются в счетоводов, а когда появляются трудности – в философов.

Летние ночи в деревне и впрямь хороши, их темнота спокойна и проникновенна. Все от мала до велика в деревне Гоу Цюаня знали, что он собрался жениться на горожанке. Лэ Го целыми ватагами преследовали ребятишки, в один голос выкрикивая ее имя. Они от нее не отставали, даже когда она отправлялась по нужде. Громко нараспев они скандировали: «Лэ-Го, Лэ-Го». Имя у Лэ Го было созвучно названию одного очень распространенного в быту ядохимиката. Зачастую на нем изображали символ в виде черепа с перекрещенными костями. В шестидесятые годы одна из теток Гоу Цюаня выпила этот яд, чтобы покончить жизнь самоубийством. И тогда по животу все догадались о ее непристойном поведении, поскольку, когда в кустах обнаружили труп, ее беременность стала очевидной. В шестидесятые лэго часто определял исход деревенских любовных историй, на них – то на одной, то на другой – ставился крест из костей. Много прекрасных девичьих душ выпорхнуло из этих косточек, которые, подобно бабочкам, бесшумно порхали в летней ночи. Гоу Цюань пугнул детвору, запретив сорванцам выкрикивать имя Лэ Го.

И вот наступила та ночь, которую так ждал Гоу Цюань. Она безмолвно проявилась из его мечты, просочилась прямо с неба, вся такая нежная и чувственная, остались только светлячки да звезды. Аромат ночи пьянил, то был перемешанный со свежей травой запах солнца. Гоу Цюань повел Лэ Го на сеновал. Усеянное звездами небо было более чем прекрасно. По сравнению с городскими каждая из звездочек, подобно роднику в расселине, лучилась чистотой. Гоу Цюань поцеловал Лэ Го, не в силах сдержать себя, он аккуратно шел дальше по заранее намеченному курсу. Гоу Цюань перемежал свои поцелуи с нежными словами, которые возбуждали так же, как и язык. Лэ Го впервые попала в деревню, все ее органы чувств оказались отрезаны от реальности, в ней пробудилась страсть, подавить которую было невозможно. Поцелуи Лэ Го утратили томность, между тем Гоу Цюань опрокинул ее прямо на сено. Широко раскрыв глаза, Лэ Го увидела над собой полное ярких звезд небо. Словно боясь заметить в них свое отражение, она поскорее закрыла глаза. В этой поэтической атмосфере Гоу Цюань перешел к реализации на практике своих незамысловатых идей. Он полностью раздел ее. Лэ Го не сказала «нет», также не сказала «не надо», ограничившись лишь фразой «что ты делаешь». Гоу Цюань ответил своими действиями. После этого ответа сырой рис наконец-то разварился. Когда Лэ Го после всего села, к ней вернулось ее хладнокровие, мысли прояснились. Она обратилась к самой себе: «Этот дурень все же уложил тебя в постель». Она посмотрела на небо. Оно по-прежнему находилось на своем месте, да и звезды сияли там же, не имея ни малейшего отношения к их недавним необузданным действиям. Лэ Го вдруг подумала, что с настоящего момента ей на самом деле суждено перейти на стадию влюбленности. Раз уж они переспали, то теперь от любви никуда не деться.


Клиента, которого первый раз обслужила Лэ Го, нашла Ацин, при этом окончательный выбор оставался исключительно за Лэ Го. Ощущение падения действовало опьяняюще, представляя смесь ужасного стыда и приятных ощущений, бурлящих эмоций и абсолютной апатии. Радость первых дней замужества не сравнится с чувствами после долгой разлуки, но еще более яркие впечатления дарит это необратимое падение. Тем более если речь идет не только о физическом удовлетворении, но еще и о заработке. С отрешенным видом Лэ Го сидела за барной стойкой, мысленно убеждая себя в том, что полевые цветы по аромату превосходят домашние. Превращаясь в полевой цветок, женщина становится совсем другой, каждая частичка ее тела уподобляется лепестку, который опадает при малейшем дуновении полевого ветра, ну как тут не источать аромат? Тем не менее свою коммерческую деятельность Лэ Го подчинила определенным условиям. Первым, разумеется, стала цена, а вторым – клиент. Как выразилась Лэ Го, «человек ей должен быть симпатичен», необходимо «ощущение любви с первого взгляда», когда неожиданно пробегает искра. В противном случае, какой бы привлекательной ни была цена, она даст отказ. Ацин с кривой усмешкой ответила: «Будь по-твоему». Сев в зале, Ацин начала болтать то с одним, то с другим кандидатом, но Лэ Го так никто и не понравился. Ацин ей потом заметила: «Тебе что, за него замуж идти?» Они договорились, что, если Лэ Го кто-нибудь приглянется, она начнет поглаживать правой рукой сережку на правом ухе. В конечном итоге правая рука Лэ Го все-таки потянулась к правому уху, в тот миг все ее тело словно превратилось в ледышку, вместе с тем у нее появилось чувство, что она вот-вот растает, это трудно описать словами, поскольку она просто потерялась в своих ощущениях. После этого Ацин увела Лэ Го в укромное местечко, где все и произошло. Вопреки ее ожиданиям, никаких особых эмоций она не испытала, все было так же, как с Ма Бянем или даже с Гоу Цюанем. После ухода клиента Лэ Го немного посидела в одиночестве, ей все казалось, что она что-то забыла сделать, подумав немного, она вспомнила, что забыла всплакнуть. Поэтому Лэ Го прикрыла лицо руками и заплакала. Пока она проливала слезы, ей было и горько, и весело одновременно, было и еще что-то невыразимое. Уже закончив плакать, она так и не поняла, с чего вдруг так расчувствовалась. Может, ей было просто неудобно перед мужем, перед тем мужчиной, которого звали Гоу Цюань? Точно, это все из-за Гоу Цюаня. Возвращаясь домой, Лэ Го вдруг вспомнила, что сегодня пятница. А по вечерам в пятницу они с Гоу Цюанем всегда занимались сексом. Не то чтобы у них существовало такое правило, просто они поступали так каждую неделю, и с течением времени это переросло в привычку, стало традицией, обязанностью. Лэ Го была уверена, что так поступают абсолютно все супружеские пары, пятничный секс ставил точку на прожитой неделе, представляя ее итог. Открыв дверь, Лэ Го увидела сидящего на кровати за проверкой школьных тетрадок Гоу Цюаня. Она отправилась в ванную, вытащила тазик, чтобы помыться. Взяв его в руки, Лэ Го вдруг вспомнила, что перед возвращением домой она уже приняла душ. Тем не менее Лэ Го упрямо налила воду и как следует помылась еще раз. Пока она мылась, ее разморило, ее удручала даже сама мысль о том, что сейчас нужно будет заниматься сексом. Но Лэ Го понимала, что не должна себя так вести, тем более после такого тщательного мытья. Окончив все процедуры, она открыла дверь и небрежно бросила: «Давай уже спать, а то поздно». Гоу Цюань, не поднимая головы, отложил ручку и, надев тапки, пошел чистить зубы. Когда Лэ Го услышала, как Гоу Цюань полощет рот, у нее возникли какие-то тягостные ощущения, она с головой зарылась в одеяло. Гоу Цюань, встав на пороге комнаты, пару раз окликнул дочь, проверяя, заснула ли она. Все было спокойно. Гоу Цюань, выпятив зад, поспешил под бочок к Лэ Го и откинул уголок одеяла. Сначала Лэ Го не двигалась, потом вдруг резко отбросила одеяло, зазывая его: «Бегом». Гоу Цюань протиснулся к ней и проникновенно спросил: «Устала?» Лэ Го усмехнулась: «А ты?» Она прижала его к груди, ей всем сердцем хотелось угодить, но пока она еще не придумала, что бы такое сообразить. Лэ Го поцеловала Гоу Цюаня в подбородок и потянулась к прикроватной тумбочке, чтобы выключить свет. Гоу Цюань только спросил «зачем?», но в темноте начал активнее проявлять себя, дыхание его участилось. Всего какой-то час назад Лэ Го уже занималась сексом, но, боясь разочаровать Гоу Цюаня, она изо всех сил стонала, изображая страсть. Она была еще очень далека от наслаждения, хотя мастерски притворялась. Она отчаянно напрягала усилия и в какой-то момент вдруг напрочь забыла, что за мужчина находится на ней. Ей бы зажечь свет, но ее запястье придавил Гоу Цюань. Лэ Го зашептала: «Зажги… зажги…», но, истолковав ее просьбу по-своему, Гоу Цюань только усилил свое неистовство. Лэ Го крепко сжала кулаки и мысленно возвратилась туда, где находилась час назад. Из ночного клуба «Флоренция» она вышла в сопровождении молодого человека, перейдя через проулок, они нырнули в старый одноэтажный домик. У входа в это неприглядное место разместился лоток, где торговали пельменями. При малейшем шорохе торговец тут же бросал во двор суповой черпак. Они вошли внутрь. Мужчина оказался вполне привлекательным, он стал первым выбранным ею клиентом. Он говорил на стандартном наречии, но что конкретно, ей уже и не вспомнить. А потом он забрался на нее сверху.

Гоу Цюань продолжал двигаться. Он не останавливался ни на секунду. Лэ Го открыла глаза, ей было необходимо понять, кто этот мужчина. Ведь она должна произносить вслух его имя, Ацин неоднократно поучала ее, что если во время близости нежно называть мужчину по имени, а также громко кричать и плакать, то мужчина готов уже за один крик выложить кучу денег. Она была практически на пределе, медлить дальше просто непозволительно. Нужно включить свет. Но кто-то зажал ее запястья. Она вот-вот закричит, больше нет сил сдерживаться, но чье же имя выкрикивать? В темноте Лэ Го изо всех сил укусила мужчину за плечо. Она услышала пронзительный крик, мужчина яростно содрогнулся всем телом, после чего страдальчески застыл, не отпуская жертву. Переждав этот момент, Лэ Го потянулась к выключателю и зажгла свет. Сверху находился муж, Гоу Цюань. Лэ Го выдохнула всей грудью, глаза ее затуманились. Она вот-вот готова была заплакать, ее переполняло чувство безграничного страдания и безграничной любви. «Ты чего?» – спросил Гоу Цюань, он все еще пребывал во власти наивысшего наслаждения, граничащего с болью. Лэ Го только улыбнулась, изможденная и довольная, она с необыкновенной нежностью ответила: «Ты меня совсем загнал, мой волк, мой тигр». Гоу Цюань, облокотившись, сменил позу и тоже улыбнулся, как и она, он был изможден и доволен. На месте укуса у него выступила кровь, Лэ Го потушила свет и, крепко стиснув Гоу Цюаня в своих объятиях, стала зализывать ранку. В кромешной тьме Лэ Го тихонько поглаживала Гоу Цюаня по спине, приговаривая: «Ах вы, мужики-паршивцы, ах вы кобели». Между тем Гоу Цюань послушно пристроился ничком на ее груди, от ее ласковых слов и нежностей он совсем разомлел. Дыхание его уравновесилось и постепенно переросло в храп. Лэ Го поняла, что он уснул, каждый раз он ненадолго засыпал прямо на ней. Лэ Го повернула голову набок, тут же прямо в ухо у нее покатилась слеза. Лэ Го мысленно сказала себе: «Сегодня ты с другим мужиком вела себя как женщина, а с собственным мужем уподобилась проститутке, вот уж сучка так сучка».


В период влюбленности Гоу Цюань никак не мог победно поднять голову. Рис развариться-то разварился, но в чьей пиале он в конце концов окажется, было по-прежнему неизвестно. В любви все мужчины и женщины проявляют себя одинаково, это как в поцелуе: мужчина склоняется голову вниз, а женщина, напротив, поднимает ее кверху, выпячивая грудь. Женщина темной тучей висит над головой мужчины, в свою очередь город такой же тучей висит над деревней, так что над Гоу Цюанем распростерлись сразу две тучи. Поэтому ему ничего не оставалось, как склонять голову. Такова судьба, и от нее не уйти.

Но любовь – это все-таки любовь, и суть ее – дарить радость. Любой поход в кино сопровождается приятными прикосновениями, можно есть один на двоих хот-дог, спонтанно заниматься сексом, у влюбленных всегда есть повод для хорошего настроения, их жизнь далека от серых, заурядных будней, которым они сопротивляются. При этом роль первой скрипки в любви принадлежит поцелуям, именно они поддерживают чувство, привязывая влюбленных друг к другу. И хотя поцелуи со стороны Лэ Го особыми эмоциями не отличались, в них была своя особенность. Выпятив губы, она тыкалась, словно дятел, прикосновения ее были краткими и легкими, но преисполненные чувств. Что до Гоу Цюаня, его поцелуи не отличались разнообразием, однако также были искренними. Поцелуи должны сопровождаться объятиями, и как раз в этом Гоу Цюань проявлял себя наилучшим образом. Он обнимал крепко, изо всех сил, настойчиво, безумно. Лэ Го это нравилось. Она любила эти напористые объятия до боли, до удушья, только их и можно было назвать настоящими. Гоу Цюань был мастером по этой части.

Но идти домой к Лэ Го Гоу Цюань боялся. Попав в ее квартиру, он тотчас вспомнил, что он из деревни. Вне дома у Гоу Цюаня такого ощущения не появлялось. На улице он чувствовал себя вполне своим парнем. В этом состоял плюс улицы, здесь кто угодно мог быть хозяином, без разницы, и это великодушие со стороны города кружило голову. Городские проспекты все сильнее притягивали Гоу Цюаня. Ведь улица – это всего лишь красочная ложь, и чем больше ее повторяешь, тем больше она обрастает деталями, становясь все более реальной и допустимой. Как-то им по пути случайно встретился ученик. Гоу Цюань, держа под руку Лэ Го, кивком поприветствовал его, окончательно утвердившись, что он теперь горожанин и находится в шаге от эпицентра городской жизни.

Вот только характер у Лэ Го был невыносимым. Если она начинала дуться, то не давала никаких объяснений, без всякого там метания грома и молний. Она могла просто уйти, при этом лицо ее всегда оставалось непроницаемым. Гоу Цюань же ходил за ней по пятам, не в силах понять причин такого поведения. Если сливы, которые он покупал, оказывались кислыми, она сердито отзывалась – «кислятина», а если кислинки не хватало, то это раздражало ее еще больше – «что это за сливы», говорила она. Кроме постельных дел и поцелуев, у нее всегда была причина злиться и выражать недовольство. Это весьма удручало Гоу Цюаня. Как-то во время ссоры Лэ Го очень резко осадила его, отчего он почувствовал себя не в своей тарелке. Лэ Го сказала: «Не ходи за мной». Ее слова на несколько дней выбили Гоу Цюаня из колеи. Когда он это все-таки пережил, то ему ничего не оставалось, как снова начать преследовать ее.

Гоу Цюань переживал свою влюбленность, опустив голову, покорно, счастливо, осмотрительно, радостно, подлизываясь, бдительно, самозабвенно. Но в целом он был доволен. Ведь источник счастья и радости исходил из его собственных «устремлений». В конце концов, он нашел свою любовь и влился в новую городскую среду.

Период ухаживаний длился три месяца. Руководящая роль в их паре утвердилась за Лэ Го, в то время как Гоу Цюань стал фундаментом. Вместо демократии в их отношениях доминировала централизация, все зависело от единоличной воли Лэ Го и определялось ее сиюминутным настроением. Когда наконец появился подходящий момент, Гоу Цюань женился.

Поженились. Жизнь улыбнулась Гоу Цюаню. Он воспринял ее улыбку с чувством победителя. Он осознал, что на самом деле означают такие прекрасные слова, как «счастье», «благополучие», «уют» и «нежность». Эти слова более не были пустыми, теперь от них очень отчетливо веяло понятным ароматом, похожим на аромат арахиса. Каждый день Гоу Цюаня теперь был похож на ядрышко арахиса, одной половинкой которого был он, а другой – Лэ Го. Жизнь представляла не просто проживание, не просто череду дней. Она являлась переживанием высшей благодати, и всякий день казался совершенством.

Однако то оказалась не улыбка судьбы, а только временный оскал. Любовь прошла, и жизнь возвратилась к своей изначальной сути, превратившись в простое проживание и череду дней. Никакого особого смысла она не несла и была стара как мир. Жизнь обросла непрерывными и неизбежными бытовыми мелочами и привычками, которые невозможно игнорировать. Именно эти детали задают равенство между судьбой и жизнью, становясь их сутью и внутренним ядром. Как есть за столом? Как солить суп? Куда ставить обувь? Как распределять семейный бюджет? Как выдавливать зубную пасту? Как вешать полотенце? С какой стороны откидывать уголок одеяла? Можно ли доливать чай, когда он еще не допит? Можно ли при стирке рубашек тереть воротник щеткой? Два или три раза промывать посуду при использовании моющего средства? Можно ли целоваться, после того как поел чеснок? Нужно ли добавлять в рис морковь? Почему при намыливании рук выходят такие ужасные звуки? К чему лампу дневного света называть «электропалкой»? Почему бы перед сном не помыть ноги, пусть даже после обеда ты принимал душ? Почему во время еды на кончике носа выступают капли пота? К чему во сне разговаривать на диалекте? С чего это вдруг после женитьбы во сне возникают поллюции, кто это там снится?

До свадьбы жизнь Гоу Цюаня протекала вне определенной модели, а сейчас все у них в семье находилось в рамках установленного образца. Собственно, у мужа, выходца из деревни, имелся лишь один способ существования, и этот способ выбирала жена. Особых причин, чтобы жить именно по таким правилам, не существовало, просто так сложилось из-за взглядов тещи. Как теща воспитывала свою дочь, точно так же последняя теперь воспитывала своего мужа. Данный стиль жизни передавался как характер, родство или запах пота, он никуда не исчезал, укоренялся и казался единственно верным.

Через каких-то два года Гоу Цюань самостоятельно сформулировал такую речевую формулу: «До женитьбы я… не в пример сегодняшним дням, когда я…» Произносил он это с гордостью, особый эффект фразы заключался в том, что она была именно его творением. Такая фигура речи была возведена в ранг определенного образа жизни, грамматического правила, логической связи. Она не была заимствована, ни от кого не перешла и соответствовала жизненной среде. В данный период своей жизни Гоу Цюань уже стал отцом Цяньцянь. К этому времени его эго не только утратило свою сущность, оно стало подвластно другим, поэтому свою дочь он успешно воспитывал по модели, предлагаемой Лэ Го.


Когда Ацин исполнилось девятнадцать, она отправилась на юг Китая, единственным ее багажом было собственное тело. Когда она возвратилась, то выглядела весьма сносно, ее тело совсем не испортилось. Подруги тайком ей завидовали, но расспрашивать о подробностях стеснялись. Ведь в таких делах говорить об успехах вроде как неуместно. Ацин, приехав с юга, решила завязать со своим ремеслом, какое-то время она соблюдала воздержание, но не тут-то было, природа требовала свое, и она занялась этим снова. Однако в ночном клубе «Флоренция» Ацин никогда не позволяла себе развратничать. Здесь было достаточно много достойных экземпляров, и когда ей становилось тоскливо, она запросто могла бы подцепить клиента. Но, являясь хозяйкой ночного клуба, в его стенах она никогда себя не распускала. Лучше уж оставаться безразличным к вину, которым ты торгуешь.

Ацин неплохо относилась к Лэ Го. Если она к кому и благоволила, это было сразу заметно. У Ацин имелись определенные планы на ее счет. Дело в том, что она мечтала найти себе в мужья учителя. И задуманная сделка обещала принести результат. Получая профессию учителя, мужчина делается правильным, его уже ничем не испортишь. Ацин пришла к этому выводу, когда училась на втором курсе школы высшей ступени. Тогда к ней питали интерес несколько преподавателей, однако самое большее, что они могли себе позволить, так это пропустить пальцы через ее волосы. Это тебе не торговцы из рабоче-крестьянской среды, которых она встречала позже. Все как один напористые, бесстрашные, самоуверенные, они если приходили, то за одним, а сделав свое дело, тотчас уходили, и так всегда. Не в пример им, преподаватели являются своего рода образцом, им бесконечно дорога их честь, и они уж точно не способны на какие бы то ни было крайности. Как известно, учитель должен быть примером, достойным подражания, поэтому он и над супругой будет держать контроль. Если у завязавшей девушки есть счет в банке, да еще и муж – преподаватель, то наверняка ничего плохого с ней не случится. На следующий день после того, как Лэ Го попробовала себя на поприще проститутки, на ней лица не было. Под глазами залегли круги – свидетельство бессонной ночи. Похоже, она даже плакала. Увиденное несколько расстроило Ацин. Но то, что женщина, у которой муж был преподавателем, отнеслась к этому плохо, выглядело вполне нормально, значит она целиком осознавала ответственность за содеянное. В таких случаях малейший отход от нормы приводит к душевным мукам. Итак, следующим вечером Лэ Го на несколько минут опоздала и выступила с весьма странной песней под названием «Облик луны незаметно меняется». В ней пелось про женщину, которая вдруг стала другой, в результате чего она не может найти подходящих слов для объяснения с мужчиной. Единственным ее намеком становится диск луны, который также постоянно меняется, становясь то полным, то ущербным. Лэ Го пела очень проникновенно, в словах песни чувствовалась некоторая безысходность и в то же время беззащитность. «Смотри, смотри / как облик луны / постепенно меня– / ет– / ся /. Смотри, смотри / как облик луны / постепенно меня– / ет– / ся /». Лэ Го целиком отдалась исполнению, желая до конца излить свою душу. Но ведь Лэ Го уже перевалило за тридцать, в ее возрасте неуместно было распевать такие песни, к чему тут эти сантименты. Ацин сидела в укромном месте и пристально наблюдала за ней. Все-таки эти интеллигенты такие нытики, чуть что, так у них тотчас начинается паника, как бы не «пойти по наклонной». Ацин не любила такого отношения к жизни. В конце концов, торговля телом – это самый прозрачный вид торговли, один переспал – другой получил деньги, все четко, и незачем тут растрачиваться на чувства. А если этим и вовсе не заниматься, то особо ничего и не сохранишь. Когда Лэ Го спустилась со сцены, Ацин подозвала ее к себе за барную стойку:

– Ну, что с тобой случилось?

Стойку освещала лампа дневного света, такая же, что обычно используется в одноместных гостиничных номерах; в ее свете лицо Лэ Го приобрело темный оттенок. Она уселась и сказала, что просто устала. Лэ Го не хотелось смотреть на Ацин, она налила воды и стала водить пальцем по краешку стакана. Лэ Го покусывала губы, и прошло достаточно времени, прежде чем она наконец сказала:

– Скажи мне, я плохая женщина?

Ацин в ответ только рассмеялась, весь ответ отобразился у нее на лице. Опустив веки, она несколько недовольно ответила:

– Плохая женщина? Лэ Го, ты полегче на поворотах, так ты и всех нас ставишь под удар.

– Да я не про то, – попробовала объяснить Лэ Го.

Ацин похлопала ее по плечу:

– А ты поменьше думай. Это у тебя без привычки, со временем пройдет.

– Но я не собираюсь этим заниматься и дальше.

Ацин рассмеялась:

– Что ж, дело твое. На свете есть женщины, которые лучше умрут от голода, но не изменят мужу, но их мало; есть и такие, которые готовы отдаваться каждому встречному, но их тоже мало. И наконец, остаются такие, как мы с тобой. У тех, кто пока не попал в эту лодку, всего лишь не было повода, только и всего. Те же, кто в эту лодку уже сел, пусть забудут о почетной арке[4], это личное дело каждого. Никого тут винить не стоит, это просто черта чересчур культурных – наживать проблемы там, где их нет.

– Как можно сравнивать тебя и меня? Я не ты, у меня есть дочь и муж.

На этот раз Ацин не проронила ни звука, подбоченившись, она положила руку на плечо Лэ Го. Та вздохнула и, задумавшись, сказала:

– Я все-таки чувствую, что виновата перед ним.

Пропустив эти слова через себя, Ацин вскинула брови и вкрадчиво заговорила:

– А почему бы тебе не позволить переспать ему разок со мной, вы были бы в расчете.

Лэ Го недовольным оценивающим взглядом посмотрела на Ацин:

– Ацин, ты что такое говоришь? Ты, вообще, в своем уме?

– Я-то в своем уме. Ты лучше на себя посмотри, не можешь справиться с такой ерундой, а еще воспитательница, как тебе вообще доверили будущее поколение воспитывать?


Директором детского сада «Пять сосен» была не женщина, а мужчина в годах. Лэ Го, которую застукали прямо на диване, директор видел по телевизору на второй день. Однако он ее не признал. Ему было прекрасно известно, в чем Лэ Го ежедневно ходила на работу, но он никогда не видел ее откровенно оголенных рук или ног, поэтому когда он смотрел новостной репортаж, то просто не понял, что это Лэ Го. В этом отношении внешнее иногда загораживает сущность. Директор не принял эту новость близко к сердцу. Ну мало ли где что происходит, казалось, будто его это в принципе касаться не может.

На следующее утро директору позвонили из районного отделения полиции, тон говорившего подразумевал высокий пост и звучал весьма официально. Положив трубку, директор неожиданно для себя не смог вспомнить, как выглядит Лэ Го. Лицо его залилось краской, кровь ударила в голову. Этот ярый блюститель репутации не знал, куда деться от стыда. Словно его в душевой голого увидели ученики и от невозможности спрятаться он чувствовал себя ужасно неловко. Вот уже сорок лет этот директор детского сада служил примером для подражания, осталось каких-то сто дней до его официального выхода на пенсию, когда он с честью, высоко поднятой головой и незапятнанной за эти годы репутацией оставит сферу образования. Как у главы детского сада, у директора имелась излюбленная фраза по поводу выдающихся выпускников: «Из курятника вылетела жар-птица». Под «курятником» подразумевался детский сад «Пять сосен», а среди «жар-птиц», лично выращенных директором, был и нынешний заместитель градоначальника Чжан Юаньчао. Десятого сентября этого года, в День учителя, Чжан Юаньчао наверняка бы явился в их детский сад, где бы собственноручно увенчал его лаврами, назвал бы своим учителем. А дети, вооружившись барабанами и пестрыми лентами, наверняка бы славили пройденный им путь. А потом он счастливый и довольный возвратился бы домой, – в общем, его заслуг за сорок лет было хоть отбавляй.

Но ему позвонили. Видимо, из его курятника все же вылетела и курица.

Курица эта была не просто курицей, она ставила крест на всей его репутации. Директор выдвинул ящик стола. В этом ящике лежали исключительно визитки. Он никогда ими не пользовался, только просматривал от нечего делать, его сердце переполнялось радостью оттого, что повсюду работали его воспитанники. Директор успокоился и вытащил около пяти визитных карточек. Зажав визитки между пальцами, он распределил их веером и, словно при игре в покер, стал обдумывать стратегию, не зная, какую карту вытащить. Перебрав варианты, директор вернул визитки на место. После этого он взял телефон и позвонил напрямую заместителю мэра, Чжан Юаньчао. Поборов стыд, директор стал нести какую-то околесицу, на том конце не выдержали и сказали, что если у почтенного есть просьба, то пусть он излагает ее напрямую. Последняя фраза больно ударила по самолюбию директора, отягощать бывших воспитанников своими проблемами было не в его правилах. Но он намеревался убрать со своего пути кучу куриного помета, желательно быстро и без следов. В конце концов он изложил свою просьбу, которая состояла в том, чтобы из районного полицейского участка прямо сейчас освободили одного человека, директор отчетливо произнес имя и фамилию – Лэ Го. В трубке повисло молчание. Но спустя несколько секунд директор услышал, как Чжан Юаньчао обращается к кому-то еще, отдавая свои распоряжения на счет полицейского участка и Лэ Го. В понедельник, едва наступило утро, директор первым пришел на работу. Сегодня его первостепенной задачей было разобраться с Лэ Го. Как говорится, сложно сохранить репутацию, если всю грязь из дома вынесли напоказ. Сложно. Лэ Го приехала в детский сад на красном велосипеде. Директор, находясь в это время в своем кабинете на втором этаже, сразу же обратил внимание на ее длинные волосы. Такие волосы хорошо бы использовать в рекламах шампуней. Ничего необычного в поведении Лэ Го не появилось, она, как и прежде, казалась серьезной и благовоспитанной. Это хорошо. Лэ Го поставила велосипед. С тунгового дерева на ее плечо упал увядший листок. Лэ Го смахнула его, и в этом ее движении директор углядел изнеможение и огорчение, надлом и тяжкое бремя. Он вздохнул. Вздох его напомнил только что упавший листок, он отражал его намерения и мысли. Во время первого занятия директор решил сходить в бухгалтерию, рядом с которой размещалась группа Лэ Го. В женском коллективе секретов не утаить, да и язык у всех острый, так что в случае чего нужно быть наготове, чтобы разом всех утихомирить. Малейший интерес к произошедшим событиям нужно пресечь на корню, иначе в случае утечки информации разговоров потом хватит на всю оставшуюся жизнь. К этому происшествию нельзя подходить абы как, нельзя, чтобы из-за него вся его собственная жизнь вдруг резко пошла под откос.

Отношение женщин к торговле телом зачастую двоякое: с одной стороны, это вызывает у них презрение, а с другой – скрытое восхищение. Такого рода противоречие породило и соответствующую по характеру критику. Женщины, несущие в себе заряд данной энергии, с одной стороны, выглядят уравновешенными и спокойными, а с другой – взрывными и безрассудными, прямо как фиолетовый цвет пальто воспитательницы Линь Кэ.

Линь Кэ и Лэ Го вместе окончили педагогический колледж, их обеих распределили на работу в детский сад «Пять сосен». В годы учебы они обращались друг к другу по имени, а после выпуска стали общаться на работе более официально. Словом, они были ровесницами, сокурсницами и коллегами. Когда у сторон есть много общего, появляется возможность для сопоставления. Чем больше они себя друг с другом сравнивали, тем больше проявляли учтивости.

Линь Кэ тотчас узнала Лэ Го, когда ту показали в новостях. Настроение Линь Кэ тут же стало расцветать подобно тому, как лепесток за лепестком раскрывается цветок на замедленной съемке. Линь Кэ и подумать не могла, что способна переживать такие замечательные эмоции. Сердце ее ликовало, просто потрясающе! Только сейчас она осознала, что на самом деле уже десять с лишним лет ненавидит Лэ Го. Она не могла понять конкретной причины этой ненависти, но то, что сейчас она испытала злорадное чувство удовлетворения, это точно.

В понедельник Линь Кэ пришла на работу на десять минут раньше. В детском саду еще никого не было, только директор открыл окно своего кабинета на втором этаже. Стоя под навесом велосипедной стоянки, Линь Кэ кивнула ему в знак приветствия, директор ответил тем же. Улыбка Линь Кэ казалась совершенно непринужденной, директор тоже старался выглядеть естественно.

Лэ Го появилась вовремя. Такая пунктуальность обострила ее чувствительность. Лэ Го почувствовала, что за ней следят, поэтому во всем проявляла предусмотрительность. Когда Лэ Го подкатила на стоянку свой велосипед, там стояла Линь Кэ, она возилась с метрономом. Появление Лэ Го она расценила как что-то совершенно невероятное. Пристально оглядев бедра Лэ Го и обратив внимание на походку, она заключила, что по телевизору определенно показали эту сучку. Не может быть, чтобы она ошиблась! Да и одежда на ней выглядела похожим образом, там, под штанами, казалось, не было изъянов. Она включила метроном, он с предельной точностью отсчитывал ритм в две вторых, ничто не могло его сбить. В этот момент мимо нее прошла Лэ Го. У Линь Кэ выскочили из головы все слова, заготовленные вчера. Свою речь она намеревалась произнести перед лицом всех присутствующих после занятий, но теперь этот номер не пройдет. Так ведь можно и до суда договориться.

Во время первого занятия Лэ Го никуда не ушла, расположившись возле детской барабанной установки, она стала вырезать из бумаги силуэт утенка Дональда Дака. Когда в кабинет вошла Линь Кэ, там было несколько воспитательниц, каждая занималась чем-то своим. Линь Кэ положила метроном прямо перед Лэ Го и прошла к раковине. Намыливая руки, она обронила:

– Я тоже хочу вырезать куру.

– Это не кура, а Дональд Дак.

Линь Кэ внимательно прислушалась к ее интонации, после чего многозначительно протянула «а-а» и ушла в другую сторону. Лэ Го, услышав слово «кура», с явным намеком на «курву», приостановила работу, почувствовав, как ее лицо заливается краской. Рядом о чем-то своем разговаривали воспитательницы Фу, Кун и Сяошэнь. Неожиданно воспитательница Фу, вспомнив что-то важное, вскинула голову и громко спросила:

– Вы позавчера вечером смотрели новости?

Линь Кэ равнодушно заметила:

– Что там может быть интересного?

Фу со всей готовностью открыла рот, чтобы возразить:

– Сразу видно, что телевизор не включала, там показывали, как сотрудники отдела общественной безопасности ловили курв, вот смеху-то было.

Воспитательница Гао, наливавшая кипяток, не придавая особого значения, сказала:

– Вот уж невидаль.

Тогда Фу вышла на середину комнаты и начала, жестикулируя, рассказывать про то, как одной из шлюх прямо перед камерой стали застегивать молнию на юбке.

Гао от удивления даже брызнула слюной:

– Правда?

– Да не верь ты ей, как бы такое показали? – отреагировала Линь Кэ.

Фу отошла в сторону от своих собеседниц и начала все по новой рассказывать и показывать Линь Кэ. Та, не глядя на нее, вытирала полотенцем руки. Сяошэнь подтвердила:

– Точно-точно, я тоже видела.

Тут Линь Кэ сказала:

– А ведь я решила просто пошутить, сказав, что не в курсе, на самом деле я знаю, кто это был.

Ее слова произвели настоящий фурор, в комнате вдруг воцарилась тишина, все как один уставились на Линь Кэ. Лэ Го краешком глаза увидела, как прямо мимо нее проследовали остроносые туфли Линь Кэ.

– Это японка, а зовут ее Ремешоку Ослаби.

Все грохнули со смеху. Лэ Го на секунду оторопела, после чего тоже стала хохотать. В это самое время, заложив руки за спину, к ним медленно вошел директор и, улыбнувшись, спросил:

– Какое у вас тут веселье, неужто Линь Кэ опять травит про меня анекдоты?

В ответ на это все снова рассмеялись.

– Ну разве я на такое способна, вот вы у Лэ Го спросите, говорила я хоть когда-нибудь о ком-то плохо?

Разговор поспешила подхватить воспитательница Фу:

– Линь тут ни при чем, это все я.

Лэ Го уже устала смеяться, выражение ее лица выглядело неестественно, иллюзию улыбки создавали только должным образом натянутые мышцы. Директор это заметил и сделал шаг в ее сторону, чтобы загородить. Между тем Фу потянула его за рукав и преисполненная воодушевления начала свое повествование заново. Директор опустил голову и с видом искренней заинтересованности терпеливо слушал ее рассказ. Когда Фу закончила свою историю про Ремешоку Ослаби, директор закивал и улыбнулся:

– Да, да, я тоже видел. Снова стали проводить рейды, глядишь, через год-другой такие явления исчезнут. А теперь на занятия, быстренько на занятия.

Сказав это, он поспешил удалиться. Посмотрев ему вслед, Линь Кэ пришла к определенным умозаключениям. «Вот уж старый лис», – подумала она. Фу все еще пребывала в возбуждении.

– Чего это с вами? Как директор пришел, так все онемели. Прямо никто и пукнуть не смеет.

Линь Кэ покосилась на Лэ Го и язвительно заметила:

– Здесь если и портят воздух, то втихаря.


Холодная война продолжалась. Гоу Цюань и Лэ Го избегали друг друга. Зачастую то, чего намеренно избегают, становится в жизни самым важным. И сейчас Гоу Цюань с Лэ Го оказались перед выбором: разводиться им все-таки или нет?

Брак является всего-навсего продолжением, а не результатом любви. К последней он не имеет никакого отношения. Если любовь – это дело сугубо двух влюбленных, то с брачными узами все обстоит по-другому они выходят далеко за рамки личных отношений. Брак – это своеобразный сосуд, вмещающий участников процесса, который они преподносят друг другу как зрительный образ. Официальное оформление отношений подтверждает факт создания ячейки, законодательно связанной с жизнью других людей. Расторжение семейных уз, соответственно, подразумевает и смену окружения. Сам по себе развод – вещь не сложная, а вот причина развода попадает в поле зрение окружающих.

Гоу Цюань и Лэ Го не могли начать разговор о поводах для развода, и пока им оставалось лишь вести холодную войну, что подразумевало раздельное проживание на одной площади.

Большую проблему создавал вопрос питания. Поскольку у них был ребенок, то кто-то должен был вести домашнее хозяйство. Но благодаря многолетнему семейному опыту у них уже выработалось взаимопонимание без слов. Итак, Лэ Го выполняла бытовые обязанности по понедельникам, средам и пятницам, а Гоу Цюань, соответственно, по вторникам, четвергам, субботам и воскресеньям. В определенный день каждый брал на себя роль хозяина, это проявлялось в обращениях к дочери типа «ешь быстрее», «иди делай домашнее задание» и тому подобных. Другой при этом сохранял молчание, чтобы не петь на два голоса одно и то же, совестливо сохраняя дистанцию. Роль хозяев давалась им легко, а вот чувствовать себя в роли гостя было непривычно, особенно это касалось приема пищи. Идти со своей тарелкой за едой было чем-то из ряда вон выходящим, словно ты был попрошайкой. Зато вечером было намного проще: телевизор они не включали, Гоу Цюань читал, а Лэ Го наматывала пряжу. Лэ Го понятия не имела, что именно читал Гоу Цюань, а того не заботило, для кого она заготавливала пряжу. Они просто знали, чем занимается каждый из них, и все.

Однако в первую субботу, выпавшую на Гоу Цюаня, с ним кое-что произошло. С раннего утра он закупил продукты и вернулся домой. Увидев, что Лэ Го и Цяньцянь еще спят, он тоже решил прилечь на диван и вздремнуть. Только он уснул, как ему приснилась Лэ Го. Она была само очарование, Лэ Го только что сошла с самолета, она стала киноактрисой и сейчас возвращалась с премией из Токио. Потом Гоу Цюань и Лэ Го оказались вместе в кинотеатре, где смотрели фильм с ее участием в главной роли. Лэ Го играла проститутку, которую поймали на месте преступления в публичном доме. У нее были длинные растрепанные волосы, полностью заслонявшие лицо. Гоу Цюань сидел с Лэ Го в самом последнем ряду, сжимая ее ладонь в своей руке. Он был неимоверно счастлив чувствовать присутствие Лэ Го рядом и одновременно видеть ее на экране. Он ощущал ее близость, в то время как в фильме она вместе со своим партнером, Чжан Госуном, разыгрывала на кровати интимную сцену.

– Как ты могла согласиться на это? – спросил ее Гоу Цюань.

– Я только притворяюсь, это все не по правде, это же просто кино.

Пока они так переговаривались, фильм закончился, в зале оказалось пусто, темно и тихо, остались только пустые ряды с откидными сидушками. Гоу Цюань стиснул руку Лэ Го, намекая на свое желание. Лэ Го отстранилась, выражая отказ.

– Это же просто кино, я притворялась, это все не по правде, – оправдывалась она.

– Я знаю, конечно не по правде, – понимающе ответил Гоу Цюань.

У него вдруг словно камень упал с души, потом они в опустевшем зале все-таки занялись любовью. Они делали это сидя, Лэ Го выглядела точь-в-точь как только что на экране, обворожительная, преисполненная вожделения. Все время она заискивающе продолжала повторять:

– Это же просто кино, это все не по правде, просто кино, просто кино.

Настроение Гоу Цюаня становилось все лучше, его напористость возросла, он прошептал:

– Только со мной по-настоящему только у нас все по правде.

И в это самое мгновение Гоу Цюань проснулся, он открыл глаза и понял, что находится дома. Данное обстоятельство подействовало на него удручающе. Прерванное удовольствие неприятно отозвалось в каждой его клетке. Лэ Го к этому времени уже встала и как раз расчесывала свои волосы. Расчесываясь, она смотрела на Гоу Цюаня. Но как только тот открыл глаза, она тотчас отвернулась. Гоу Цюань не знал, насколько было очевидно для Лэ Го то, что с ним происходило во сне. Он тяжело вздохнул, ему было стыдно, досадно и неприятно. Волосы, которые расчесывала Лэ Го, выдавали в ней шлюху гораздо сильнее, чем обнаженное тело. Тучи над ним снова сгустились, накрыв момент его пробуждения. Гоу Цюань прикрыл глаза, раскаиваясь за содеянное во сне.

В этот день до обеда в дом Гоу Цюаня заявилась теща. Целыми днями она рубилась в мацзян в своем кругу бессменных игроков. Практически превратившись в отшельницу, она весьма редко делала вылазки в бренный мир. В руках она держала матерчатую кошелку на яшмовых кольцах. Войдя на порог, она тут же стала звать Цяньцянь, ее настроение моментально согрело атмосферу в их доме. Такое родственное расположение вызвало у Гоу Цюаня подозрение. Ее обычная манера говорить была совершенно другой, она чеканила фразы, после чего всегда заключала «я сказала». При этом она не только делала свои выводы, но и со всей ответственностью давала понять, что ее слова имели авторитетный вес уже только потому, что так «сказала она». Первая ссора Гоу Цюаня с Лэ Го как раз и была усмирена этой фразой. Когда Гоу Цюань явился к теще за своей женой, то она, встав в дверях, заявила:

– Для начала верни мне дочь, а уж потом получишь жену – я сказала.

Дабы выполнить ее просьбу, Гоу Цюаню пришлось пройти первую долгую черную полосу супружеских отношений. Завершение этой полосы означало не то, что она исчезла, а то, что просто прошло время. Этот конфликт не минул для Гоу Цюаня без последствий, у него осталась своего рода болезнь, фобия. Он до сих пор не мог подыскать ей названия, хотя точно знал, что болен. Эта зараза проникла в его внутренности, стала как кишки и кровь, она была вполне материальна.

Замысел появления в их доме тещи открылся достаточно быстро. Потрогав Цяньцянь за ножки, она с нарочитым удивлением спросила:

– Что это Цяньцянь так похудела?

Гоу Цюань разговора не поддержал и не собирался поддерживать. Лэ Го со шваброй в руках ответила:

– Да такая же, как и всегда.

– Что бы у вас там ни происходило, ребенок от этого страдать не должен.

Гоу Цюань тут же обратил внимание на эти слова: что это значит, «что бы ни происходило»? Выходит, ей уже давно известно, что произошло в их семье. И эту серьезную размолвку она запросто низводит до уровня «что бы ни происходило»! Теперь Гоу Цюаню стало понятно, зачем она явилась: пришла провести разведку боем. В душе Гоу Цюаня разом взыграли недобрые чувства, однако он не посмел дать им волю. Он взял сигареты и как ни в чем не бывало потихоньку выскользнул из дома.

Но поскольку действовал он импульсивно, то ключ от дома взять забыл. Эта пустяковая небрежность тем же вечером спровоцировала скандал. Когда Гоу Цюань вернулся к дому, было слышно, как у их соседа, учителя Лю, по телевизору идет выпуск «Спортивных новостей». В их собственной квартире горел свет, Гоу Цюань хотел было достать ключ, но его не оказалось. Он ощупал все карманы – безрезультатно. Ему ничего не оставалось, как постучать в дверь. Получившийся звук самому Гоу Цюаню показался каким-то унизительным и вкрадчивым, точно он был вором. Будет лучше, если при этом кого-то окликнуть, он выкрикнул имя дочери. Но никто ему не ответил. Гоу Цюаню пришлось снова постучать. Только он открыл рот, чтобы позвать Лэ Го, как внутри погас свет. Это окончательно разозлило Гоу Цюаня, чаша его терпения переполнилась! Он занес ногу, дверь с грохотом открылась. Дверь соседа Лю при этом открылась тоже.

В коридор выбежала Лэ Го, на полу всюду валялись щепки:

– Ты что творишь? – Среди ночной тишины ее голос, прозвучавший ярко и резко, напомнил вспышку метеора.

– Что я творю? – растягивая слова, произнес Гоу Цюань.

– Что с тобой?

– Это с тобой что?

– Лучше бы шел, откуда явился!

После перепалки воцарилась полная тишина.

Разборка вышла стремительной и бурной. Ее исход был налицо, весь двор стал свидетелем их ссоры. В течение последующей минуты из каждого окошка высунулось по голове. Между тем Гоу Цюань успокоился и уставился на проем двери. Зияющая дыра отвратительно и до неузнаваемости изменила их квартиру. Гоу Цюань стоял в гостиной, которая теперь казалась совершенно другой. Ночная тишина, профильтрованная через их двор, все больше теряла свою суть, словно все это происходило не ночью.

– Если не можешь пить, чего из себя героя строить! – неожиданно выкрикнула Лэ Го, когда, казалось бы, все уже улеглось. Голос ее звучал так же громко, пронзительно и резко.

Гоу Цюань уселся на диван, он почувствовал некоторое замешательство, мол, а когда я вообще выпивал? Когда чувствовал себя как настоящий мужик? Подумав некоторое время, он окинул взглядом пространство в поисках спиртного. У них дома вообще не было никакой выпивки, если не считать кулинарной винной заправки. Гоу Цюань отправился на кухню и залил в себя то, что нашел. Вкус заправки показался ему специфическим, но, в конце концов, в ней был тот же спирт. Покуда среди ночного безмолвия Гоу Цюань напивался, ему понятнее стала его обида. С момента разоблачения Лэ Го все-таки ориентировалась в своем поведении на его эмоции, а эта их ссора неожиданно расставила все на свои прежние места. Гоу Цюань жаждал заурядности, жаждал ничтожности, ему так хотелось снова стать простым городским обывателем. Но теперь даже самые обычные дни не давали ему ощущения заурядности.

Положение дел становилось все хуже, и справляться с этим было все сложнее. Обстановка в их семье заинтересовала многих соседей. А тут еще и Цяньцянь принесла недобрую весть, рассказав, что какая-то бабушка, разносившая газеты, утром задала ей вопрос: «Где ночевал папа?» Эти слова резанули своей безысходностью и жестокостью. Гоу Цюань обратился к дочери:

– И что ты ей сказала?

– Я сказала, что не знаю, – пробормотала Цяньцянь.

– А тебя спросили конкретно про вчерашний день или вообще про последние дни?

Цяньцянь подумала, но затруднилась с ответом.

– Почему ты не уточнила?

Цяньцянь часто заморгала, по ее лицу вот-вот были готовы скатиться слезы. В ее глазах была незаслуженная обида из-за того, что она все понимала. Гоу Цюань более не мог этого выносить, он отвернулся и тут же напоролся на ледяной взгляд Лэ Го. Эта женщина разрушила прекрасную заурядность их существования. Она словно опрокинула чернильницу, и, не говоря уже о том, что запятнала их собственную семью, она стала каплю за каплей выносить грязь наружу, так что замаравшихся становилось все больше.

Настала необходимость прекратить эту утечку. Если оставить все как есть, то развода не миновать. И Гоу Цюань принял моментальное решение, после обеда он пошел и купил две ракетки с воланчиком. Вечером того же дня на дорожке, пролегающей между общежитиями, развернулось соревнование по бадминтону, в котором принимали участие Гоу Цюань, Лэ Го и Цяньцянь. На этот раз Лэ Го чутко уловила его настроение и игре не сопротивлялась. Задумав сей план, Гоу Цюань обрел в лице Лэ Го тайного союзника. Воланчик легко и весело перелетал от одного к другому. А Цяньцянь, словно выпущенная на волю собачонка, бегала за упавшим воланчиком, подпрыгивая от радости. Гоу Цюань и Лэ Го утомились, они изрядно постарались, чтобы их шоу выглядело непринужденно, дружелюбно и оживленно. На их лицах играли легкие улыбки, но взор главным образом был устремлен на балконы. Уже четверо из соседей увидели, как они играли в бадминтон. Гоу Цюань их заметил. Таким образом, четверо соседей стали очевидцами того, что все у Гоу Цюаня в полном порядке, что он доволен и счастлив. Гоу Цюань даже немного вспотел, его настроение буквально на пустом месте заметно улучшилось. Когда на балкон вышел заведующий канцелярией Фан, то Гоу Цюань сразу обрадовался и, громко поприветствовав его, пригласил спуститься и сыграть пару раз. Сосед Фан прищурился и тоже громко ответил на приглашение. Фраза, которую он произнес, была самой обычной, однако у Гоу Цюаня и Лэ Го она вызвала большие подозрения. А сказал он следующее: «Вы играете прямо как напоказ». Это их задело, они закончили игру. Когда супруги возвратились домой, улыбки с их лиц тут же исчезли. Будь он проклят этот бадминтон, все оказалось бессмысленным, мало того что они вымотались, теперь их просто тошнило от отвращения. С ракеткой в руках следом за ними забежала Цяньцянь, она тут же почувствовала неладное. Подняв голову, Цяньцянь осторожно бросила взгляд сначала на отца, потом на мать, после чего ее личико тут же помрачнело.


Лэ Го совершенно не рассчитывала, что забеременеет сразу после свадьбы. Гоу Цюань обещал ей, что годика два он будет просто возделывать ее просторы без сбора урожая. Однако Лэ Го все равно забеременела. В возможные для зачатия дни Лэ Го лично следила за тем, чтобы Гоу Цюань пользовался презервативом, поэтому ей казалось, что все было под контролем. Уже после зачатия Лэ Го не раз удивлялась: «Как это могло случиться?» Гоу Цюань игнорировал подобные вопросы с таким видом, будто его это абсолютно не касалось. Лэ Го, видя подобную реакцию, раскусила его. Этот получивший высшее образование крестьянин в постели оказался неутомимым и коварным. Оценив положение дел, в ключевой момент он определенно схитрил, и вышло так, что Лэ Го сама предоставила ему лазейку.

Но сама по себе беременность еще не пугала. Самым ужасным оказалось отсутствие такой базовой и простой составляющей, как деньги. Они ждали ребенка, а между тем ни у Лэ Го, ни у Гоу Цюаня не было никаких сбережений. А жизнь – это вполне конкретная штука с ежедневным товарооборотом. Рис, одежда, зубная паста, специи – все вплоть до света и воды приобретается за деньги. Лэ Го, сложив руки на животе, решила отправить на заработки Гоу Цюаня. Самым оптимальным решением было заставить Гоу Цюаня заниматься репетиторством. На другое он не годился, а преподавать умел.

Однако Гоу Цюань воспротивился. Обсуждая возможность домашнего репетиторства, он проявил удивительное упрямство. Свои доводы он мотивировал тем, что якобы не может «потерять свое лицо», «лишиться своего стержня». Лэ Го холодно усмехалась: «Да где ты видел свое лицо и свой стержень?» Гоу Цюань воздерживался от ответа. Он купил специальную бумагу, кисть, тушь и снова стал упражняться в освоении каллиграфического стиля Лю Гунцюаня. С беременностью Лэ Го все его планы осуществились, а овладение тремя стилизованными иероглифами лишь добавит ему интеллигентности. Что же до детей, то очень точно на эту тему выражаются в деревнях: «Главная забота – зачать да родить, а уж вырасти они точно вырастут». Если ребенок появился на свет, то основные волнения позади, куда ему дальше деваться. В рост пойдет так, что никакой гирей не придавишь.

Однако первый скандал после свадьбы все-таки состоялся.

Живот Лэ Го день ото дня становился все больше, и, соответственно, в их семье увеличивались расходы. Лэ Го стала донимать мужа:

– Так ты будешь заниматься репетиторством или нет?

Гоу Цюань опустил глаза:

– Нет. Если у нас не будет хватать денег на содержание ребенка, я пойду сдавать кровь.

– Какую кровь? От такой скотины? Какую кровь ты можешь сдать?

Гоу Цюань, улыбаясь, ответил:

– Я преодолел много преград, чтобы обрести статус горожанина. И если мои студенты узнают, что я на стороне занимаюсь репетиторством, то как я смогу смотреть им в глаза?

– Да что в этом плохого? Как штаны снимать, так он не стесняется, а как испортить воздух, так норовит сдержаться.

Гоу Цюань, будучи не в восторге от создавшейся ситуации, решил рискнуть и сострил:

– Ты же не можешь послать меня на панель?

Услышав это, Лэ Го изменилась в лице. Гоу Цюань смутился: пока он не произнес эти слова, казалось, в них был какой-то резон, но сказанное вслух обратилось против него.

– Вот туда тебе и дорога!.. Точно, туда и дорога! – в сердцах подытожила Лэ Го.

– Чего ты так разошлась? Обо всем можно нормально договориться, зарабатывать я действительно не умею, но разве мы так уж сильно в чем-то нуждаемся? По сравнению с тем, что у меня было в детстве, так мы живем лучше некуда.

Лэ Го тут же помрачнела и выпалила:

– Так кем ты тогда был? Свиньей.

Гоу Цюань прикусил губу, так как сразу не нашелся с ответом, когда же ему наконец пришла в голову мысль и он раскрыл рот, то на его нижней губе остался белый отпечаток от зубов.

– Так выходит, что ты вышла замуж за свинью? – пошутил он.

– Да, я свиноматка, которая еще и вынашивает от тебя порося. Доволен?

Гоу Цюань изо всех сил старался ее урезонить.

– Ну, хватит ссориться, у нас и вправду не все так плохо, мы не можем жаловаться.

От этих слов Лэ Го неожиданно снова пришла в бешенство:

– Что значит «не все так плохо» и «не можем жаловаться»? Да что у нас есть? Да ты видел, как люди живут? – Помедлив, она холодно усмехнулась: – Разве что твой папаша привез ценность невиданную – пятнадцать килограммов риса, два с половиной килограмма фасоли да две бутылки кунжутного масла.

Это замечание словно ножом прошлось по сердцу Гоу Цюаня. Если в никчемности обвиняли только его, это еще куда ни шло, но приплетать сюда родственников он позволить не мог. Гоу Цюань больше не стал вступать в перепалку, он закурил сигарету и ушел в кино. Возвратился он уже поздно, никакого ужина в доме не было, поэтому ему пришлось довольствоваться двумя тарелками лапши быстрого приготовления. Гоу Цюань лег в постель, но уснуть не мог, в голову лезли черные мысли. С печальным видом он снова встал, зажег свечу, замочил кисти, растер тушь, разложил бумагу, решив позаниматься каллиграфией. Он написал несколько строк, но это не помогло; решив отвести душу, он как бы между прочим изобразил три иероглифа, означающих ругательство «мать его так». Потом он вывел их еще раз и сам того не заметил, как у него вышло больше десяти строк почти на три листа. Гоу Цюань был настолько опьянен своими действиями, что у него даже вспотела ладонь, он все сильнее входил в раж, задействовав все известные стили письма, начиная с гравировочного и заканчивая скорописью. Тщательно оценив свою работу, он остался доволен, от сердца отлегло, теперь он чувствовал полное умиротворение. Древняя культура вкупе с ночной тишиной и невозмутимостью сделали свое дело, успокоив этого горожанина.

– Кого ругаем? – раздался неожиданный голос за его спиной.

Гоу Цюань перепугался. Он обернулся и увидел, что в дверном проеме стоит облаченная в ночную сорочку Лэ Го. При свете свечи ее силуэт выглядел пленительно-спокойным и нежно-расплывчатым.

– Никого я не ругаю. Зачем так обывательски смотреть на вещи? – с горечью отозвался Гоу Цюань. – Это ведь каллиграфия, искусство.


Их ссоры на почве заработков не закончились, а, напротив, только усугубились. Тут еще и теща навязалась со своим супом. Сам Гоу Цюань ни при каких обстоятельствах не впутал бы тещу в их отношения. Но из-за Лэ Го он в присутствии ее матери крепко выругался матом, сказав практически: «Пошла на хер». Он помнил, что произнес это себе под нос, он не думал, что выйдет так громко, что его вдруг услышат. Когда мат уже сорвался с языка, Гоу Цюань понял, что перегнул палку. Тут теща начала допрос с пристрастием. Подойдя поближе, она спросила:

– Что ты сказал, Гоу Цюань?

Гоу Цюань, стоя по одну сторону черты, настороженно смотрел то на тещу, то на жену. Он попытался объясниться:

– Да я ничего.

– Ну так давай же, Гоу Цюань, подходи, слабо тебе прямо перед женой загнать ее мать на хер?

Услышав это, Гоу Цюань пришел в смятение и почувствовал отвращение, в нем и в самом деле проступили омерзение и обывательская сущность.

Сдерживая себя, Гоу Цюань обратился к теще:

– Мама, ну зачем вы так, я же просто так ругнулся. А вы прямо что-то невыносимое говорите.

– Это я говорю что-то невыносимое? – Казалось, что изо рта у тещи вылетают синие языки пламени. – Ты, молокосос, а ну говори, как ты осмелился послать меня на три буквы? Наглый как танк! Что у тебя есть? Деньги, связи, обеспеченные родители, недвижимость, что из этого ты имеешь? Слушай меня. И ты, отморозок, еще намереваешься жить с моей дочерью? Собираешься стать отцом? И еще посылаешь меня на хер? Да ты еще и говорить-то по-городскому не научился! Не прошел еще нашей кухни, от тебя несет деревенской вонью. В тебе только что сил граммов на двести, а смелости – вполовину меньше, так что бунтовать – кишка тонка. Меня послать на хер! Да я двадцать лет отработала в хуацинских купальнях, каких только херов не повидала на своем веку. Итак, Гоу Цюань, в течение двадцати четырех часов ты должен явиться ко мне с повинной. Я сказала. А теперь уходи.

Взгляд Гоу Цюаня под натиском этой брани совсем потемнел. Целый день он оставался мрачным от страха. Превратившись в городского жителя, он при любом раскладе напоминал евнуха – абсолютное отсутствие стержня и достоинства. Гоу Цюань окончательно пал духом, но мириться ему не хотелось. Он перерыл книжки, которые читал еще в университете, в поисках матерных слов. Ему попалось пятьдесят выражений, которые он со всеми подробностями выписал на отдельный листок. От визита к теще ему никак не отделаться. Он должен подготовиться к двум вариантам развития событий, если ему не удастся восстановить мир, то ситуация только усугубится. Но на случай, если теща начнет осыпать его бранью, он, дабы не оставаться, как всегда, безмолвным, должен был подготовиться к бою. Если самостоятельно Гоу Цюань ругаться не умел, то почему бы ему не воспользоваться заготовкой? Теперь его не так просто будет оскорбить, он все-таки не зря учился четыре года по своей специальности.

Как таковой церемонии приношения извинений практически и не состоялось, скорее, это был семейный обед. Гоу Цюань явился на порог с подарком. Этого оказалось достаточно. Теща осталась довольной. Она знала, что Гоу Цюань придет: если уж «она так сказала», то он не посмеет ослушаться. Теща снова приготовила курицу, чтобы попотчевать ею Гоу Цюаня. Гоу Цюань был немногословен, но остаться пообедать согласился. На душе у него было довольно пасмурно, вместе с тем ему нужно было держать лицо, и он был единственным, кто улыбался. Он помалкивал и все время не переставая кивал в знак согласия, улыбался и ел. Пережевывание пищи и ее заглатывание стало для Гоу Цюаня своего рода реваншем – чем больше он ел, тем больше мучился, чем больше мучился, тем больше ел, казалось, что аппетит приходит к нему через страдания. Когда Гоу Цюань уже окончательно объелся, он сказал несколько дежурных фраз на прощание и удалился. Тесть, глядя вслед его удаляющейся фигуре, как бы про себя заметил:

– Никогда не видел, чтобы он так много ел.

– Это только на словах он стал городским жителем, утроба как была деревенской, так и осталась, вот что, – снисходительно добавила теща.

Убирая горку обглоданных Гоу Цюанем куриных косточек, она вздохнула:

– Эта дуреха Того сама себе такого отыскала.

Наступила середина лета. Целыми днями светило яркое солнце. Каждый день несравненный по красоте солнечный диск повторял одинаковый маршрут с востока на запад. Не в пример этой определенности протекала жизнь Гоу Цюаня, в ней не проглядывалось хороших моментов, равно как и не просматривалось плохих. Лэ Го и Гоу Цюань уже вполне приспособились жить каждый своей жизнью, и, честно говоря, это было даже замечательно. Каждый был предоставлен сам себе, да по большому счету, может, так оно и полагалось. Инцидент, произошедший с Лэ Го, был уже исчерпан и, кроме них двоих, более никого не волновал. Кто знает, может, вовсе никто и не признал тогда Лэ Го по телевизору. Ведь издавна, если человек терял свою честь, он мог заново ее восстановить и реабилитироваться, при условии если информация не растекалась среди окружающих.

И снова пришла пятница. Похоже, что от нее было не спрятаться. Через каких-то несколько дней снова наступал этот день недели. С тех самых давних пор, как Гоу Цюань вставил входную дверь, он брал в спальне постельные принадлежности и застилал себе диван. Взяв с вечера постель, наутро он возвращал ее на место; так у Гоу Цюаня появились два новых ритуала. Забывать про них было нельзя, поскольку в случае прихода гостей подушки и одеяла должны были лежать на общей кровати, демонстрируя супружескую любовь. Это раньше можно было допустить небрежность, а теперь необходимо было соблюдать аккуратность. Таковы были новые проблемы, привнесенные в их жизнь новыми условиями.

Лэ Го, оставшись в спальне одна, листала журналы. Ориентированные на совсем молодую аудиторию, ее они совершенно не цепляли. Скукотища. На улице и впрямь потеплело, в комнату залетел комар, его писк пленял слух, сразу вспомнились былые чувства, в памяти всплывали многочисленные печальные сюжеты, героинями которых были Ду Шинян[5], Цуй Инъин[6], Мэн Цзяннюй[7]. Лэ Го прислонилась к спинке кровати, взяла в рот кончики волос и начала их посасывать. В конце концов ей показалось, что у нее зачесалась голова. Этот зуд тут же перешел на остальные части тела, она очень отчетливо ощутила, как по кровеносным сосудам он дошел до самых пальцев, она чувствовала, как в них пробегают мурашки. Лэ Го показалось, что где-то в кончиках каждого из десяти пальцев спряталось по комару, которые то и дело начинали нежно трепетать своими крылышками. Находясь в некотором смятении, Лэ Го будто бы невзначай вспомнила ночной клуб «Флоренция». Эти воспоминания были ей приятны, они дарили чувство свободного падения и, совершенно бесплотные, неудержимо влекли за собой. Лэ Го даже испугалась, с чего это она вдруг снова вспомнила то проклятое место. Она встала с постели, решив себя чем-нибудь занять, но не могла придумать, чем именно. В несчастливых семьях обычно не так уж много дел. Однако голова ее у корней волос чесалась все нестерпимее, да и тело зудело так, что никакие подручные средства не помогали. Тогда Лэ Го решила ополоснуться. Она смоет эти ощущения, и ей непременно полегчает.

С точки зрения времени, в которое Лэ Го решила помыться, было явно поздновато, да и день недели не тот – пятница. Из всего этого у Гоу Цюаня имелись все основания заключить, что Лэ Го не просто выполняет гигиенические процедуры, в ее действиях он явно разглядел куда большие намерения. Звук падающей воды в ванной комнате казался каким-то сумбурным, подпрыгивающим и весьма легкомысленным. Когда Гоу Цюань услышал это хлюпанье, его тело в один миг предательски отреагировало, это случилось как гром среди ясного неба, без всякой подготовки. Гоу Цюань пытался утихомирить свой пыл и заснуть. Но, понимая лишь умом, как успокоиться, он физически был бессилен обуздать себя, тело Гоу Цюаня, невзирая ни на что, действовало по своим законам. Цяньцянь в это время сидела над уроками, было видно, что она очень старается. Гоу Цюань тихонечко ей шепнул:

– Цяньцянь, ложись-ка спать, уже поздно.

– Но у меня еще много уроков, – отозвалась она.

– Завтра сделаешь, давай слушай, что говорит папа, – ласково добавил Гоу Цюань.

Услышав свои же слова, Гоу Цюань понял, что лукавит перед дочерью, на самом деле у него имелись гораздо более низменные и рискованные желания. Цяньцянь послушно отправилась в кровать. В ее беспрекословном подчинении проглядывала смышленость. Гоу Цюань увидел, что дочь легла, в ванной его слова явно услышали, плеск воды вдруг прекратился. На какое-то мгновение Гоу Цюань даже засомневался: неужели это у них в семье случилось что-то ужасное? Лучше было ни о чем не думать, чтобы лишний раз не бередить душу. Про себя он ругнулся: «Твою мать».

Между тем Лэ Го, закончив мыться, вышла из ванной с зеленой расческой в руках. В тот самый момент ее взгляд и натолкнулся на Гоу Цюаня. Последнему не нужно было прибегать ни к каким уловкам, чтобы показать, как он ждал Лэ Го. Его глаза говорили сами за себя, словно в период пылкой любви им руководили силы свыше. За все время, которое Лэ Го знала Гоу Цюаня, она впервые видела у мужа такие глаза. Спустя долгое время после их медового периода супружества, когда ее переполняло возбуждение, сердце Лэ Го снова заколотилось. Из ослабевших рук выпала расческа, из которой тут же вылетело два зубчика. В смятении Лэ Го нагнулась за ними, в это время ее упругие груди оголились и, очутившись прямо перед носом Гоу Цюаня, беззвучно колыхнулись, словно колокольчики. И выглядело это столь же распущенно, как и непорочно. Когда Лэ Го распрямилась, то почувствовала, как у нее запылали щеки, чувство стыда совсем сбило ее с толку: она – и вдруг уподобилась нетронутой девушке. Она уже десять с лишним лет как не краснела и не смущалась до такой степени. Лэ Го прикусила нижнюю губу, что в глазах Гоу Цюаня только добавило ей исключительного кокетства. Лэ Го опустила голову, длинные волосы тут же потоком заслонили половину ее лица. Глядя на свою жену, у которой теперь видны были лишь половина лба, один глаз, полноса, половина открытого рта и полподбородка, Гоу Цюань стоял пораженный, не в силах вымолвить ни слова. Он наклонил голову, было видно, как вздымается его грудная клетка. Эта деталь не ускользнула от взгляда Лэ Го, ее обуяло страстное желание, и уже ее собственная грудь стала подниматься и опускаться в такт дыханию Гоу Цюаня. Совершенно не готовая к такому неожиданному столкновению, Лэ Го оказалась абсолютно обескуражена. В глазах заблестели слезы. Потеря контроля над собой и вынужденное замешательство сверх всякого ожидания прибавили ей миловидности и очарования. Лэ Го развернулась и проследовала в спальню. После ее резкого движения в комнате остался шлейф смешанного аромата мыла и шампуня. Гоу Цюань просто обожал этот запах, на него тут же нахлынули чувства, и он пришел в возбуждение. Однако Гоу Цюань сдержал себя, он определенно не мог позволить, чтобы эта сучка снова раздразнила его. Он ругнулся и погасил свет. Гоу Цюань услышал, что Лэ Го тоже погасила свет в спальне. Самодовольно и в то же время разочарованно он произнес: «Твою мать». В конце концов Гоу Цюань все-таки не смог удержать оборону в эту ключевую для него ночь, он как будто заболел, причем очень серьезно. Босоногий, он украдкой направился к собственной спальне. С его стороны это была полная капитуляция, вместе с тем его обуяло страшное волнение, свойственное внебрачным связям. Гоу Цюань, практически уже потеряв самообладание, толкнул дверь. Она оказалась наполовину приоткрытой, защелки не было. Это его порадовало и разочаровало, развеселило и разозлило одновременно. В кромешной тьме он пошел прямо к кровати. Полагаясь на знакомое ему пространство, он без труда дошел до нее. На постели не было заметно никакого движения, однако пылавшая страстью Лэ Го уже давно была там. Гоу Цюань вскарабкался на кровать, словно вор, пытавшийся похитить собственную жену. В момент, когда их тела соприкоснулись, оба замерли, это длилось каких-то несколько секунд. Но спустя мгновение их руки и ноги переплелись так, что было уже не разобрать, кто где. По ощущениям эта близость раз в пятьдесят превосходила их первую брачную ночь. После того как Гоу Цюань кончил, он стащил с подушки накидку и, вытершись насухо, упал рядом с Лэ Го, испустив глубокий вздох.

Оба лежали недвижимы каждый на своей половинке и переводили дух. Так прошло минут десять, после чего Лэ Го прикрыла Гоу Цюаня краешком одеяла и осторожно протянула к нему руку, желая привлечь его к себе. Она была сама нежность и всеми действиями показывала, что признает свою вину. Лэ Го тихонько всхлипнула. Одна слезинка, упав на плечо Гоу Цюаня, чувственно скатилась вниз. Прошло еще около десяти минут, Гоу Цюань сделал передышку, после чего начал готовиться ко второму заходу. Лэ Го в такой момент уж никак нельзя было включать лампу, но она, совершенно ошеломленная, хотела знать на сто процентов, что же за мужчина находится с ней сейчас. Она нажала на выключатель, пучок света резанул по глазам, словно мастерски запущенный дротик, яростно и жестоко, ей ничего не оставалось, как зажмуриться; приоткрыв один глаз, она увидела Гоу Цюаня. Гоу Цюань, щуря глаза, тоже косился на Лэ Го.

Так они и смотрели друг на друга. Это выглядело странно и ужасно, учитывая их перекошенные физиономии, ко всему прочему они находились практически вплотную. Отстранившись, оба почувствовали ужасное отвращение. Гоу Цюань схватился за выключатель и резким движением потушил свет. Ему не хотелось видеть ни этого лица, ни этого тела рядом с собой. Итак, они снова оказались в кромешной тьме. На этот раз Лэ Го практически всю инициативу взяла на себя, ее руки снова начали ласкать Гоу Цюаня. Ощущения волнами растекались по его телу, отзываясь на ее то мощные, то мягкие прикосновения. Гоу Цюань уже несколько раз был на грани, им управляло лишь страстное желание. Они приступили к повторному соитию. На этот раз Гоу Цюань действовал еще более неистово, вся его ненависть и желание отомстить сублимировались в сексуальную энергию. Лэ Го от такого реванша Гоу Цюаня была на седьмом небе от счастья, она плакала от радости и тихонько повторяла имя Гоу Цюаня, желая изо всех сил угодить ему. Лэ Го очень старалась ублажить Гоу Цюаня, и он это чувствовал. Ему было ненавистно и противно такое ее поведение, ему так хотелось взять и резко остановиться на полпути, но он не мог. В глубине души чем больше он злился, тем больше в нем пробуждалась любовь. Вместе с тем чем приятнее становилось Лэ Го, тем больше она впадала в сумасшествие. Гоу Цюань выругался сначала про себя, а затем уже на последнем издыхании резко матернулся вслух.


Чем жарче становилось, тем стремительнее летели дни, не успели и глазом моргнуть, как наступили летние каникулы. И буквально на следующий день в их семье произошло нечто из ряда вон выходящее. Проснувшись, Лэ Го обнаружила, что находится дома совершенно одна, Гоу Цюань и Цяньцянь исчезли в неизвестном направлении. Лэ Го быстро проверила платяной шкаф и книжный стеллаж дочери и предположила, что они уехали в деревню. Лэ Го уселась на кровать дочери, на какой-то момент она огорчилась, однако приятное чувство от того, что ее отпустили и освободили, взяло верх. С тех пор как в семье произошел разлад, их дом перестал напоминать семейное жилище, он превратился в крысиную нору, где трое жильцов с утра до вечера хмурились друг на друга. Лэ Го выдохнула всей грудью, сначала она включила телевизор, но, оглянувшись вокруг, решила провести генеральную уборку. Для начала она передвинула диван к стене, вернув его на прежнее место. Его подлокотники пропитались запахом мужского геля для волос. Под диваном скопился целый слой мусора, который расположился точно в его прямоугольном контуре. Среди этого хлама обнаружилось несколько окурков от сигарет, а также осколки от фарфоровой кружки. Лэ Го старалась прикинуть в уме, но никак не могла вспомнить, когда разбилась эта кружка. Передвинув диван, Лэ Го приступила к мытью полов. Пройдясь по ним шваброй два раза, она в нескольких местах заметила царапины, прочерченные осколками от разбитой кружки. Лэ Го взяла полотенце Гоу Цюаня и, приспособив его под тряпку, тщательно оттерла некоторые из следов. После этого она перемыла всю кухонную утварь от тарелок до кастрюль. Расправившись с посудой, перешла к обуви, она собрала и перечистила все туфли, что стояли за дверью. Немного подумав, она замочила в ванной простыни. Сделав это, Лэ Го мельком взглянула на телевизор, было двенадцать часов дня. Лэ Го не поверила своим глазам. Она столько всего переделала и при этом не чувствовала ни голода, ни усталости. Подбоченившись, Лэ Го огляделась по сторонам, наконец-то их дом снова приобрел должный вид. Вот решила навести порядок и разом все сделала. Довольная, она закрыла дверь и пошла к главным воротам колледжа, где взяла целую тарелку лапши с мясом. Отобедав, она вернулась домой, чтобы ополоснуться. Но, насытившись, она разленилась, ее потянуло в сон, поэтому она прилегла на дочкину кровать. Иногда бывает интересно сменить место сна. Ее дневной сон вышел довольно продолжительным, Лэ Го много чего приснилось, но ни одного из своих снов она не помнила. Хотя последний сон она еще смутно ощущала. Ее определенно целовал какой-то мужчина, потому что когда она проснулась, то все еще чувствовала отголоски своего возбуждения и разочарования. Сон был таким сладким и волнующим. Лэ Го проспала до вечера. Проснувшись, она снова взялась за уборку. Выстирав простыни, она помыла даже двери и окна. Убрав начисто всю квартиру, Лэ Го наконец-то решила привести в порядок себя. Она накипятила шесть кувшинов воды и позаботилась о каждой клеточке своего тела, начиная от кончиков волос и заканчивая каждым из пальцев. Особое внимание она уделила проблемным участкам, намыливая их снова и снова. После этого Лэ Го тщательно вытерлась, достала новую юбку и, натянув ее, плюхнулась на диван и вздохнула. Приближалась ночь, за окном стали сгущаться сумерки. Уставившись за окно, Лэ Го прикидывала, чем бы заняться еще, но она уже перемыла все, что можно. Только сейчас ее по-настоящему одолела печаль, она почувствовала пустоту, потеряв привязанность к чему-либо и опору. Она взяла зеркальце и с жалостью посмотрела на себя, не мешало бы снова прихорошиться. Лэ Го выгребла все, что лежало у нее в прикроватной тумбочке, она уже давно не пользовалась косметикой. Она снова воспряла духом и, взяв пудреницу, нанесла основу под макияж, подрисовала брови, нанесла на глаза тени для век, несколько раз прошлась щеточкой по ресницам, после чего очень тщательно вывела вокруг губ линию контурным карандашом, затем нанесла помаду алого цвета. Пару раз сомкнув и разомкнув губы, Лэ Го рассмотрела свое лицо со всех сторон, результат ее удовлетворил, выглядела она на все сто. И как ни крути, смотрелась она еще достаточно молодо. Как бы то ни было, ее вполне можно было назвать красивой зрелой женщиной. Лэ Го приподняла зеркальце повыше, она не отрываясь рассматривала себя и, любуясь, изучала свое отражение. Указательным пальцем правой руки она очень осторожно, еле касаясь кожи, заскользила вниз по подбородку. Дойдя до основания шеи, медленно проделала такой же путь обратно. Поняв, что с ее губ готов сорваться какой-то звук, она их разомкнула. Лэ Го выдохнула. Ее горячее сухое дыхание становилось все глубже, а взгляд – все рассеяннее. Словно лед под солнцем, он стал масляным и томным. Лэ Го отложила зеркальце и направилась к двери. Открывая ее, она сказала сама себе: «Никуда специально не пойду, просто прогуляюсь по улице, прогуляюсь, и все».

## Братцы

1

По улице с запада на восток двигалась поливочная машина. Оснащенная динамиком, она ехала и периодически издавала звуки, монотонно повторяя одно и то же вместо нормальной мелодии. Три часа ночи. Ярчайшим светом горели высоковольтные неоновые лампы, обрамляющие дорогу. Из-за симметрично расположенных фонарей пустынная улица выглядела бесконечно длинной и просторной. Под плафонами в мандариново-оранжевом свете кружились несколько мотыльков: словно обезумевшие, они метались в ночной истерии. Пустоту и однообразие изредка нарушали пролетавшие по улице легковушки, которые со свистом проносились и тут же исчезали. В этот час глубокой ночи город спал, горевшие в едином порыве уличные фонари никак не могли соединиться, а потому просто стояли и хладнокровно вытягивали из глубины ночного пейзажа пестроту красок и путаность перспективных линий. Поливалка удалилась, дорога увлажнилась и теперь напоминала чистую зеркальную поверхность. Перевернутое отражение улицы создавало впечатление безграничности ночного пространства, в котором верхняя половина зданий оставалась на земле, а нижняя словно уходила под землю. Крапчатый отсвет неоновых ламп, просачиваясь в самую глубь, полностью там растворялся, волнообразно переливаясь и кружась. И снова промчалась машина, оставив на дороге яркие блики габаритных огней. Мокрый асфальт создавал впечатление, что она раздвоилась и одновременно улетела в небеса и куда-то под землю.

Тубэю снова приснилась Яньцзы. В его сновидениях она всегда выглядела блекло, словно на старом выцветшем фото. Кроме того, она никогда не разговаривала: плотно сомкнутые губы, блуждающий взгляд, но вместе с тем какой-то сосредоточенный вид. Ее сосредоточенность явно демонстрировала чувство неразделенной любви. И вот Тубэй подходит к Яньцзы и целует ее в губы. Дальнейшее развитие событий происходило уже в воде. Как только во сне ему начинала сниться река, ничего поделать было уже нельзя. Каждый раз одно и то же. Водная стихия в его снах выглядела абсолютно абстрактно, вплоть до того, что вообще теряла свою материальность, оставляя лишь ощущение покачивания и плавучести. Последнее приводило Тубэя в сумасшедшее состояние невесомости и полета. Потом Тубэй и Яньцзы, словно длиннющие широколистные водоросли, обвивали друг друга, постепенно распространяя свою дрожь на самые отдаленные участки. В этот момент сжатые губы Яньцзы всегда как-то неестественно размыкались, совершенно неожиданно обретая и тепло, и цвет, и даже мягкость. На этом месте Тубэй просыпался, хотя его тело по инерции продолжало развивать события сна. Каждый раз, уже очнувшись, Тубэй пытался усмирить свои бешеные порывы, но безнадежно. Тубэй стыдился этих сновидений. Он не позволял, чтобы его плоть таким постыдным образом реагировала на Яньцзы. Он не позволял, чтобы Яньцзы снилась ему снова. Но сны не выбирают, они рождаются из небытия. Точно так же, глядя в зеркало, мы видим в нем лишь свое отражение. И Тубэя это бесконечно удручало.

Тубэй встал с кровати и в расстроенных чувствах сменил трусы. Потом он закурил. За стеной храпел его старший брат Тунань. Его довольный усталый храп казался упругим и эластичным, словно ночная темень. Тубэй раскрыл окно. Квартира находилась на седьмом этаже, из окна открывался превосходный вид на улицу. Мимо дома проехала поливалка, она двигалась с запада на восток, похожая на страдающего павлина в период гона, который то раскрывал, то собирал свой хвост, как бы то преследуя, то отпуская объект своего вожделения. Тубэй услышал доносящуюся из поливалки мелодию. Это был Верди «Сердце красавиц склонно к измене». Три часа ночи. После своего семяизвержения Тубэй в полном опустошении долго стоял у окна. Комната приняла на себя волну свежего воздуха, Тубэй, зажав в зубах сигарету, глубоко вдохнул, после чего резко выдохнул. Дым закрутился в спираль и уплыл в никуда, а через какое-то мгновение ночной ветерок возвратил его назад. Тубэй сделал короткую затяжку и выплюнул сигарету. Окурок начертил в воздухе темно-красную дугу и, словно самоубийца, в безнадежной печали устремился вниз.

Осенью тысяча девятьсот девяносто четвертого года Инь Тубэй покинул свой родной поселок Дуаньцяочжэнь. Летом того года он окончил среднюю школу высшей ступени. По заведенному порядку после школы он должен был поступить в университет. Он всем сердцем мечтал изучать финансы и за время учебы намеревался получить городскую прописку. После этого он полагал, что выберет какую-нибудь серьезную торговую компанию и прославится. Кто бы мог подумать, что Инь Тубэй провалится на экзаменах. Что ни говори, а члены семейства Инь никогда не испытывали провала. В тот день, когда в школе заполнялись анкеты по выбору университета, туда пришел отец Тубэя. Его старческое лицо выглядело свирепо без всяких на то оснований. Директор средней школы Дуаньцяочжэня предложил почтенному Иню старый плетеный стул, предлагая присесть, и сказал:

– Если у вас имеется какое-то дело, то вы просто передайте через школьника, зачем же приходить лично?

Когда отец напустил на себя суровый вид, его морщинки прорисовались в мельчайших деталях, лицо его и без гнева выглядело внушительным. Отцу Тубэя было уже за семьдесят, младший сын родился у него в пятьдесят с лишним лет. У этого преподавателя-пенсионера уже не осталось зубов, болтался один только язык. Такой рот в самый раз подходил для прочувствованных речей или терпеливых уговоров. При этом принципиальные вещи он мог обсуждать с такой твердостью, которой бы и зубы позавидовали. Оставшись с глазу на глаз с директором школы, пожилой папаша громко заявил:

– Инь Тубэй может идти только в педагогический вуз, я не позволю ему размениваться на всякую ерунду. Я так сказал.

Поскольку своего собственного сына он официально назвал по фамилии и имени, то атмосфера тотчас стала торжественной, и на лице у директора вмиг отразилось понимание важности вопроса.

– Я понимаю, – тихо ответил он.

Проживающее в Дуаньцяочжэне семейство Инь знали во всем уезде как известный преподавательский род. Его блестящую историю можно было проследить вплоть до двадцать третьего года правления императора Даогуана. Именно в тот год один из предков семейства Инь получил статус гуншэна[8]. За весь этот период с тысяча восемьсот сорок четвертого года по тысяча девятьсот девяносто четвертый, то есть за полтора века, или попросту за сто пятьдесят лет, в семействе Инь насчитывалось сорок шесть (включая невесток и зятьев) преподавателей (их также называли наставниками и народными учителями). Если вести отсчет от почтенного гуншэна, открывшего в Дуаньцяочжэне первую частную школу, то отец Тубэя был представителем седьмого поколения в семье Инь. Старший брат Тубэя Инь Тунань в тысяча девятьсот семьдесят девятом году поступил в педагогический университет, что официально ознаменовало появление восьмого поколения учителей в их роду. После окончания вуза Инь Тунань возвратился в Дуаньцяо-чжэнь. В день свадьбы отец подарил старшему сыну свиток с семейным наказом: быть примером для людей, нести честь восьми поколений предков. Восемь больших иероглифов, вмещающих смысл этой надписи, были преисполнены доблести и достоинства. Однако зимой восемьдесят девятого года на Тунаня вдруг навалились несчастья: сначала он развелся, потом уволился, после чего один поехал на юг в провинциальный центр. Такое поведение Тунаня оказалось совершенно неожиданным и непредсказуемым. Как только старик узнал эту новость, у него случился сильнейший приступ, и когда он вернулся из больницы, его старые глаза совсем помутнели. После того случая почтенный Инь стал совсем другим. Он уподобился старому крестьянину, точь-в-точь как на известной картине Ло Личжуна «Отец»: с шариковой ручкой, заткнутой за ухо, с большой пиалой в руках, теперь он целыми днями сидел на порожке у каменных ворот переулка Циншисян. По поводу и без повода отец повторял: «Когда над [Фениксом] только синее небо, его ничто не может остановить, и он устремляется на юг»[9]. В этой фразе, взятой из Чжуан-цзы, содержалось имя его старшего сына Тунаня[10]. И вот сейчас Тунань действительно отправился на юг. Это судьба. В конце концов отец обратил свой помутневший взор на Тубэя, который стал единственной надеждой для восьмого поколения. Намерения отца пугали Тубэя, он увидел свой собственный удел: находиться под постоянным присмотром отца – под его помутневшим взором, поблескивающим слезами. И тогда Тубэй решил сопротивляться. Тубэй боялся только старшего брата, но не отца. Поэтому в присутствии директора и отца он шумно воспротивился:

– Я не согласен! Почему ты решаешь за меня!

Отец изо всех сил хлопнул по ручке плетеного кресла и хотел было встать. Это ему не удалось, но раздавшийся скрип красноречиво выразил его намерение. Своим поведением он демонстрировал несгибаемую твердость и непреклонность.

– Инь Тубэй! – громко сказал отец. – Представитель восьмого поколения рода Инь!

Этот его окрик, по сути, ничем не впечатлял. Однако каждый житель Дуаньцяочжэня осознавал, что среди учителей не было таких, которых бы эта проблема абсолютно не волновала и не трогала. Директор подошел к нему и тихо сказал:

– Почтенный господин, это от него не зависит. Это мы принимаем решение.

Староста группы, покосившись на Тубэя, повторил:

– Это от него не зависит, мы принимаем решение.

Инь Тубэй не признавал для себя преподавательской стези. Он пользовался простым и старым методом саботажа, выказывая тем самым свое пассивное сопротивление. Для него наступило время уединения и печали, единственным успокоением были безмолвные переглядывания с Яньцзы. Яньцзы считалась самой красивой девушкой с улицы Циншицзе, весь ее облик и выражение лица несли ощущение радости. Вплоть до второй ступени старшей школы Яньцзы и Тубэй учились вместе, а потом Яньцзы вдруг бросила школу и вместо матери стала торговать в бакалейной лавке. Целыми днями она просиживала в своем магазинчике, словно отраженный в воде нежный цветок, накрытая неосязаемым покрывалом печали. С каждым человеком Яньцзы соблюдала определенную дистанцию, как будто она жила внутри зеркала, к ней можно было прикоснуться, но не более. Первый раз Тубэй явно заявил о своих чувствах одним из вечеров, когда отключили электричество. Такие моменты как нельзя лучше подходят для проявления первой любви. Тубэй захватил деньги и отправился за свечами. Яньцзы в это время как раз стояла в отсвете пламени от двух свечей из белого воска. В этом освещении ее силуэт создавал противоречивое впечатление стремления и отказа. Тубэй зашел к ней в лавку, протянул новую сотенную купюру, на которой слева от изображения Чжу Дэ на чистом пространстве он вывел стихотворные строки:

Так просто не вернуться мне из переулка Циншисян назад,
Мечтаю издали увидеть я твой кинутый вдогонку взгляд.

Яньцзы, конечно же, увидела эти две строчки. Она наклонила голову и очень внимательно прочитала написанное. В этот волшебный миг ее руками и всем ее существом завладела эта вещица. Отсвет свечи на стене усиливал ощущение ее смятения. Яньцзы отступила назад и запихнула деньги в карман, два язычка пламени чутко откликнулись на ее движение, но тут же вернулись в исходное положение, изображая полное спокойствие. Попутно Яньцзы вытащила две свечи и поставила их на стеклянный прилавок. Тубэй взял их и вышел. Едва Тубэй вернулся домой, как тут же дали электричество. Переулок Циншисян вновь осветился огнями. Сжимая в руке свечи, Тубэй счастливо вопрошал себя: «Как она догадалась, что я пришел за свечами?» Он выключил лампу и зажег свечу, свет которой дарил невероятно прекрасные ощущения. Живя в городе, Тубэй пришел к главному заключению: любовь имела место быть лишь в доэлектрификационную эпоху. А с появлением электричества от любви не осталось и следа. Свет от свечи является ее последним нежным лучиком. Во время выключения электроэнергии ее пламя дарит яркий предсмертный отблеск этого чувства.

В июле того года Тубэй завалил вступительные экзамены в вуз. Свои результаты Тубэй объявил отцу в день окончания экзаменов. Тот плотно сжал губы и ничего не говорил. Отсутствие зубов придавало выражению его лица горькое ощущение абсолютной беспомощности. Это изменило его донельзя. Вид его представлял грустное зрелище. Отец заложил руки за спину. Полагая, что Тубэй очень расстроился, он хотел успокоить сына. В его словах утешения, как и во время преподавания, содержались всевозможные цитаты из канонических текстов, которые он приводил без единой запинки: «С горой Тай-шань под мышкой не перешагнуть Северное море. Это невозможно. Ну и пусть». Когда он произнес это свое «ну и пусть», в его исполнении это прозвучало как-то необычно, это напомнило преисполненный отчаяния выброс струящихся рукавов во время исполнения традиционной пекинской оперы, «ну-и-пусть».

Отец тем вечером изрядно выпил и наговорился, его изощренные примеры из древнекитайских текстов и поговорок лились потоком. Тубэй пил вместе с отцом, и в конце концов он понял, из-за чего тот убивался. Его «ну и пусть» относилось не к Тубэю, а к миссии и заветам семейства Инь. Подтекстом этого «ну и пусть» звучали горькие для восьми поколений предков слова о том, что клан семейства Инь прекращает свое существование! Под занавес отец вспомнил народную пословицу, на примере которой он сделал заключение о своих недостойных сыновьях: «Сын-тигр хуже, чем сын-семьянин». Это относилось к Тунаню. А о Тубэе он отозвался еще жестче: «Сын-баран хуже, чем сын-волк». Сказав это, отец замолчал и плотно сжал губы. Тубэю показалось, что именно такое твердое и одновременно уязвимое выражение лица присуще всем представителям их учительского рода. После этого старик закрыл глаза, откинулся назад и потерял сознание.

Отца отвезли в больницу. Сначала ему поставили диагноз «тепловой удар», однако не все было так просто. После того как они поменяли две больницы, состояние отца только ухудшилось. Его организм напоминал целые недра всяких болячек: чем глубже проводили обследование, тем больше недугов у него находили. Сначала ему сделали рентген с применением бариевой каши, потом сделали гастроскопию, потом провели гистологический анализ, в результате, к всеобщему ужасу семейства Инь, у него обнаружили рак желудка в последней стадии. Оказывается, он болел уже два или три года, но просто не замечал. Когда отца положили на операционный стол, то после разреза хирург тотчас зашил его снова. Вернувшись из больницы, отец обронил лишь одну фразу: «Перед предками позора не оберешься». В течение следующих двадцати с лишним дней отец отказывался от всякого лечения и проводил целые дни в ободранном плетеном кресле. Скрип, который издавало это старое кресло, казался еще более невыносимым, чем стон отца. Старик же, свесив голову, отупело взирал на снующих по улице Циншицзе детишек. Он никак не мог смириться с мыслью, что яркая полная луна в конце концов становится ущербной. День и ночь он повторял лишь одну и ту же фразу, которую произнес после возвращения домой: «Перед предками позора не оберешься». Эти слова и стали его предсмертным заявлением. Он повторил их раз сто.

Закончив с похоронами, Тунань возвратился в свой провинциальный центр, но через неделю неожиданно вернулся снова. Едва переступив порог, он воскурил в память отца свечи и отбил поклоны. Закончив обряд поклонения, он подозвал к себе Тубэя и сказал:

– Отбивай поклоны.

Тубэй послушался. Когда он уже вставал на ноги, старший брат вытащил плотный желтый конверт, это было извещение университета о зачислении. Без всякого выражения на лице он произнес:

– Это особое платное отделение, восемьдесят тысяч юаней.

Тубэй был застигнут врасплох, происходящее напоминало сон, ему с трудом верилось во все это. Он принял конверт, мельком взглянул на него и, подняв голову, спросил:

– Но почему в педагогический?

Старший брат, глядя на него, сделал шаг вперед:

– Повтори, что сказал.

Тубэй заткнулся. Когда брат произносил эту фразу, Тубэю надлежало замолчать. Как ни крути, а рок учительского ремесла его все же настиг. Судьба есть судьба, и если раньше Тубэю суждено было увязнуть под бдительным оком отца, то теперь он был погребен под молчаливым распоряжением старшего брата. Тубэй отвел взгляд, мысли его улетели вдруг совсем далеко. Словно в глаза ему дунул холодный ветер, донесшийся из глубины ста пятидесяти лет, из времен двадцать третьего года правления императора Даогуана.

Чтобы разбогатеть, Тунаню понадобилось пять лет, или, другими словами, одна тысяча восемьсот двадцать шесть дней. Сам Тунань говорил, что не относит себя к нуворишам. Ведь, по его словам, нувориши подсчитывают свои доходы, исходя из почасовой прибыли. Старший брат, вытянув палец вперед, несколько раз повторил, что он к нуворишам не относится. В его речи уже совершенно не чувствовалось деревенского акцента, присущего Дуаньцяочжэню, он уже давно четко разделял и верно употреблял звуки «цз, ц, с» и «чж, ч, ш».

Тунань относился к той категории богачей, которые уделяют большое внимание своему гардеробу, у которых открытый лоснящийся лоб, крепкие белые зубы, солидные мочки ушей, да и весь вид говорит о крепком здоровье. Когда бы ни пришлось увидеть Тунаня, он всегда выглядел на все сто: здоровый, сытый и довольный. Ему было немногим больше сорока, по лицу сложно было определить, сколько именно. Большинство успешных мужчин среднего возраста выглядят именно так. Тунань находился в самом расцвете сил, и это самым благодатным образом сказывалось на его половой активности. Он мог с одинаковым успехом развлекаться как со зрелыми женщинами, так и с молоденькими девушками. Воистину весь любовный диапазон был в его распоряжении. К Тунаню то и дело наведывались женщины всех мастей. В его жилище они заходили модельной походкой, характерно покачивая бедрами. А выходили уже совершенно по-другому, становясь кроткими, нежными, томными и ленивыми, что приближало их к образу скромных добродетельных девушек. Происходившие с женщинами метаморфозы были настолько сногсшибательны, что давали Тубэю пищу для фантазий. А сила воображения – дело индивидуальное, и ничто ей противостоять не может. Если говорить конкретно, то для Тубэя предметом живейшего интереса стали заготовленные под подушкой у Тунаня презервативы. Как-то раз Тубэй стащил у брата одну упаковку, чтобы изучить, какими именно штучками балуются современные мужчины и женщины. Тубэй тоже решил действовать, ему непременно нужно было что-то предпринять, ему совершенно не хотелось отставать от старшего брата. Единственный выход – начать жизнь с чистого листа. Только в этом случае он мог стать старшим братом номер два, вторым Инь Тунанем, лишенным всяких изъянов. Тубэй вышел на улицу, пожевывая резинку. Он долго бродил, прежде чем остановился у входа одной из аптек. Сдерживая сердцебиение, он устремил взгляд прямо перед собой, выискивая нужное. Наконец-то он увидел заветную надпись: «противозачаточные средства». Округлые ярко-оранжевые иероглифы красовались на стикере, приклеенном прямо на стекло витрины. Тубэй вошел в аптеку, он никак не предполагал, что в глубине души весьма одобряет основной курс Китая на политику плановой рождаемости. От этого он тут же испытал какое-то благоговейное чувство. Тубэй положил на прилавок деньги и в стиле Чоу Юньфата[11] одним пальцем отправил продавцу купюру, быстро загнув при этом два пальца вниз. Продавец одной рукой принял деньги, другой потянулся за товаром. Вся эта сцена длилась каких-то несколько секунд и напоминала слаженные действия подпольщиков. Тубэй спрятал свое «приобретение» между страниц «Общей истории Китая», отчего она сразу стала выглядеть еще толще.

На праздник первого октября Тубэй привел домой девушку. Этот замечательный день нужно было провести соответствующим образом. Тубэю не нравилась эта девица с музыкального факультета, просто он учуял, что ее можно было легко затащить в постель. Они вместе сходили на лазерное шоу, отобедали в ресторане «Кентукки», после чего поймали такси. Уже в машине его однокурсница заелозила. Запрокинув руку, она пыталась притянуть к себе голову Тубэя. Изо рта у нее пахло смешанным запахом недавнего обеда. Они поднялись на седьмой этаж, войдя в квартиру, прошли через гостиную, а потом налево: именно здесь находилась спальня Тубэя. На несколько секунд он остановился и в это мгновение ощутил себя одновременно собой и Тунанем. Однако он понимал, в чем его отличие от старшего брата. Это ощущение не давало ему покоя, поскольку содержало коренную разницу между мужчинами. Держа за руку однокурсницу, Тубэй то проявлял напористость, что отражалось в поцелуях, то вдруг отступал. Наконец они оказались прямо перед кроватью. Путь к отступлению был закрыт. Для каждого мужчины отсутствие возможности идти на попятную представляет собой серьезное испытание. Закончив целоваться, они стали раздевать друг друга. Сначала они делали это медленно, но на полпути это начало их тяготить. Действуя под влиянием сумасшедших импульсов, они отбросили все условности.

Именно в этот критический момент домой возвратился старший брат Тунань. Видимо, это было предопределено свыше. С незаурядной проницательностью, присущей мужчинам, Тунань открыл дверь в спальню Тубэя. Взгляд Тунаня был буквально наэлектризован, брат стоял, скрестив руки на груди. Крайне медленно он вытащил правую руку и направил ее прямо к лицу Тубэя. Далее последовали удары: сначала по правой, потом по левой щеке. Подняв с пола пеструю юбку, Тунань бросил ее в сторону девицы и резко сказал:

– Вон! А ну вон отсюда!

Девушка оставалась невозмутимой, она вполне могла противостоять создавшейся ситуации. Прикрывая руками самые сокровенные места, она хладнокровно ответила:

– Это ты вон отсюда!

Тунань изменился в лице, казалось, его застигли врасплох. Он кивнул и, подавшись назад, вышел из комнаты. Девушка встала на цыпочки и надела юбку, вид у нее был недовольный. Застегивая молнию, она будто про себя повторяла: «Ну и ну». Произошедшее ее очень разозлило, и она все продолжала бубнить: «Ну и ну». Она ушла. Когда она только переступала порог этого дома, в ней еще проскальзывала какая-то жеманность, но сейчас в ней вдруг проснулась такая прыть: можно сказать, она рвала и метала, так что ни о какой нежности и томности говорить уже не приходилось. Ни о каком образе добродетельной девушки речь и не шла. Тубэй отстраненно стоял на прежнем месте, он даже забыл одеться, на его лбу, словно капельки на стекле душевой кабины, выступила испарина.

Тунань возвратился уже совсем поздно. Пьяный вдрызг, он ударом ноги распахнул дверь. Когда Тунань напивался, то сразу начинал выглядеть на свой настоящий возраст, при этом вылезали наружу все негативные стороны его непреклонного характера. У мертвецки пьяного Тунаня в душе обнаруживались уязвимые места, причинявшие ему немалые страдания. Из чемоданчика с кодом он вытащил черно-белую фотографию и вставил ее в дорогую рамку из красного дерева. То была фотография отца. Несмотря на нетрезвое состояние, Тунань помнил секретный код, в котором отчеканилось его затаенное горе. Он обратился к брату:

– Это кто?

– Отец, – ответил Тубэй.

Тунань повесил фотографию отца на стену. Одним рывком он придавил Тубэя книзу и потребовал от него отбивать поклоны. Неестественно тихим от душащих слез голосом он вопрошал:

– Как ты смеешь подражать мне? А? Как ты смеешь подражать мне? А?

Тунань бессильно опустился на пол, опершись на руку Тубэя. Вид рыдающего в голос Тунаня представлял собой ужасное и вместе с тем очень откровенное зрелище, это не могло не напугать Тубэя.

– Для чего я, твою мать, стараюсь? – всхлипывал Тунань. – Для кого я, твою мать, стараюсь? Кланяйся отцу, кланяйся, пока не сделаешь восемьдесят тысяч поклонов!

Один, два, три! Считай громче! Считай, пока не дойдешь до восьмидесяти тысяч!

Тубэй откланялся примерно пять тысяч раз, пока его наконец не сморил сон. Считал он отчетливо и уже на автомате. Этот его счет и убаюкал обоих братьев. Тунань захрапел практически сразу. Всю комнату заполнил запах перегара. Братья лежали поперек комнаты, словно два трупа на месте преступления, которые чем-то расчленили и оставили на ночь. Так они и продолжали лежать рядом в перекрещенной позе, словно выражая соболезнование и выказывая самые родственные чувства друг другу. Но их совершенно разные сны нарушали эту идиллию возможного единства, отчего их дыхание выглядело нескоординированным. Тунань храпел, захрапел и Тубэй.


Тунань перестал водить домой женщин. Но возвращался он каждый раз все позже и позже, встречи на стороне со временем стали дополнительным элементом его жизни. Повешенный на стену портрет отца взирал на все с легкой улыбкой призрака, отвлеченно наблюдая за Тунанем и Тубэем. Такой взгляд мог быть только у умершего отца, старик словно прикрыл один глаз, а другой держал открытым. Для покойника это была максимальная степень реального вмешательства в мирские дела. Последнюю мысль можно интерпретировать следующим образом: на Тунаня отец смотрел своим закрытым глазом, в то время как за Тубэем он неусыпно следил изо всех сил. Даже находясь в загробном мире, он пребывал в горячем воодушевлении на его счет.


Тунань закурил. Это уже превратилось в его ежедневный ритуал после пробуждения. Он не спешил пойти умыться, почистить зубы, вместо этого он с сигаретой в зубах отправлялся в кабинет. Кабинет у Тунаня был что надо, разноцветные корешки расставленных на полках книг вносили в очертания пеструю окраску. Книги обрамляли кабинет со всех четырех сторон, захватывая углы. Тунаню нравилось покупать книги, хотя он их не читал. Но покупка книг вошла в привычку, которая уже мешала жить. Ему было без разницы, что за книгу он покупает, его внимание привлекал только внешний вид ее корешка. Если одежда, как и женщина, должна привлекать наружностью, то книга, как и мужчина, должна иметь хороший хребет. Руководствуясь этим правилом, Тунань неизбежно приобретал книги из самых разных областей, сплошь всевозможные справочники с тиснением и позолотой. Аккуратно выставленные в ровные ряды, они являли собой облик человеческой цивилизации. В кабинете Тунаня утрамбовалось около пяти тысяч лет. Финансовая база Тунаня запросто могла служить фундаментом для высших творений человечества.

До совершения утреннего моциона Тунань устраивал себе урок, перелистывая страницы «Идиоматического словаря». Это было его ежедневным обязательным занятием. Ведь китайские идиомы представляют собой совокупность знаний из китайской литературы, истории, философии, а также экономики, политики и торговли. В них в концентрированном виде содержится опыт огромного количества свитков и огромного количества лет. Зная устойчивые выражения, можно легко справиться с любым человеком или делом. Идиомы для китайцев – это своего рода магия, они являются отправным и конечным пунктом китайского менталитета. Устойчивые сочетания – это даже не «речь», это дух китайского языка, его сущность, основа, источник и ориентир. Менталитет китайцев – это не что иное, как комбинированное слияние всех заключенных в идиомы смыслов. Это суждение стало духовной квинтэссенцией преподавательской жизни Тунаня. Какую бы жизнь китайцы ни вели, им никогда не выйти за пределы, заключенные даже в нескольких идиомах. «Как бы ни было глубоко море страданий, его берег всегда виден». «Из всех тридцати шести планов лучший – бегство». «Камнем с чужой горы можно обрабатывать яшму». «Лучше быть головой у курицы, чем хвостом у быка». «Дерево растет для смерти, а человек – для жизни». «Вывешивать баранью голову, а продавать собачье мясо». «Если не богатеть, не лучше ли сразу умереть».

После упражнения с идиомами Тунань на какое-то время становился напротив карты. В этом мире есть два типа людей, которые любят изучать карты. К первому относятся заядлые путешественники, а ко второму – дерзкие охотники за выгодой. Таким образом, карта может отражать как духовные стремления, так и распределение или стратегию получения материальных благ. Тунань относился ко второму типу. Перед ним висела административная карта Китайской Народной Республики с масштабом один к шести миллионам, тридцать девятый оттиск седьмого издания от июня тысяча девятьсот девяносто второго года. Это была новая карта Тунаня. На ее просторах сосредоточился весь его бизнес. Свои дела Тунань вел с помощью этой карты и мобильного телефона. Последние пять цифр его мобильника были один, восемь, восемь, восемь, восемь, что по-китайски воспринималось на слух как речь заики, мечтающего разбогатеть. С помощью карты Тунань определял свою стратегию, после чего посредством радиоволн начинал воплощать ее в жизнь. Его бизнес служил вполне мирным целям: Тунань поставлял пластмассовые комплектующие, которые использовались в строительстве, например выключатели, розетки, внутристенные трубки. Среди этих пластмассок самые маленькие стоили совсем дешево, вроде бы ничего внушительного, тем не менее Тунань процветал. На этой карте, куда ни ткни, повсюду были города. А что такое город? Это строительная площадка, это совершенно нескончаемое цементное производство. Город растет ввысь пропорционально производимому цементу. И если проводить параллель с цементом и пластиковыми комплектующими, то, как говорится, с повышением уровня воды поднимается и корабль, это неизбежно. Тунаню из-за бума строительства просто пришлось разбогатеть, это тоже стало неизбежным. Тунань презирал спекулятивную торговлю, он не занимался однодневными операциями. Ему не нравилось зарабатывать урывками от случая к случаю, он предпочитал, чтобы деньги текли к нему постоянно, подобно горному потоку. Ведь только в таком случае можно рассчитывать на долговечную, а потому и внушительную прибыль. Сперва компания Тунаня занималась стальным профилем, оцинкованными листами, японской мочевиной, электротоварами. Тунань собирался сделать свою компанию крупной и престижной, – в общем-то, такие помыслы характерны для большинства начинающих молодых бизнесменов. Но один японский друг подсказал ему прием – развивать мелкий бизнес, но на обширной территории. Это требовало постоянных разъездов, в ходе которых Тунань создал площадку для своего бизнеса и построил своего рода империю. Ему неизбежно приходилось расширяться, и притом что бизнес его оставался мелким, прибыль от него становилась все больше.

Но поначалу такого рода бизнес требовал очень серьезных усилий. Первые четыре года Тунань провел на колесах. За это время ему не удавалось спокойно постоять или посидеть. Кроме встреч с клиентами, все остальное время он проводил в полулежачем, полусонном полузабытьи. Кроме того, ему приходилось кормить и поить партнеров, ведь именно неформальное общение способствует благополучному ведению дел. Стоило раза три выпить за одним столом, и между партнерами устанавливались буквально братские отношения. Ведь братья – они потому и братья, что сосут молоко из одной груди. Точно так же дело обстоит и с совместными застольями. Свои боевые действия Тунань разворачивал по двум направлениям. Сперва он устремлялся к мелким сельским производителям, среди которых искал, так сказать, продавцов кур, а уже потом бежал в город искать для них покупателей. Естественно, что продавцы и покупатели при этом не сталкивались. Их слияние происходило за счет Тунаня, это и называлось рынком, бизнесом, торговлей, деньгами. Вот такие дела. За эти четыре года у Тунаня накопилось две коробки с визитками. Одна – с визитками со стороны покупателей, другая – со стороны продавцов. Вся торговля Тунаня находилась в этих двух коробках, но, несмотря на это, он не жадничал. И благодаря этому его бизнес отличался постоянством. Как говорится, «если имеется мясо, то навар достанется всем», «если имеется одеколон, то брызг хватит на всех». Коль скоро Тунань руководствовался этим принципом, довольными оставались все: и покупатели, и продавцы, и тем более сам Тунань. Вот так-то. Наконец Тунань стал замечать, как к нему начали прибывать деньги, он услышал шум их потока, их шуршание.

Тунань разбогател. Первым делом он перевел свою наличность в акции, что считалось признаком горожанина. Точно так же, как крестьянином может называться лишь тот, у кого есть хотя бы одна свинья и десяток кур, горожанином считается лишь тот, у кого в руках сосредоточены акции, «несущие яйца». Тунань успокоился. Он вспомнил своего отца. У этого бедного упрямого старика в отношении бытия существовал какой-то невообразимый «идеал». Этот «идеал» уже впитался в их род, проник в их кровь. И теперь он всецело обуславливал жизнь потомков, все действия которых должны были определяться исключительно «устоявшимся курсом». Тунань стал первым в их роду отщепенцем. Отщепенцам свойственно в душе испытывать раздирающую боль отслоения – она пробирает до мозга костей, несмотря на то что затронуты лишь поверхностные слои. Чувства при этом обостряются до предела. Однако отделение Тунаня от семьи тоже можно считать предопределением, его судьбу формировала новая эпоха. Период зачатия и вынашивания неизбежно заканчивается родами, и как бы сильно ни пострадала при этом мать, плод ее щадить не будет. В нашем случае этим образным материнским чревом был именно отец Тунаня. Являясь старшим сыном, Тунань понимал, какие муки доставляет отцу, но ничего не мог с этим поделать. В противном случае это обернулось бы для него гибелью в чреве. Да и не волен человек сам себе выбрать дату смерти. Ничего уж тут не поделаешь. Единственное, что мог сделать Тунань, – это компенсировать причиненные им страдания деньгами. Именно так обычно и поступают дети в отношениях со своими родителями. Однако Тунань боялся показаться чересчур бестактным. Когда у него появились финансы, он послал отцу всего одну тысячу юаней, это был пробный шаг, успех которого, в случае принятия денег, предопределил бы общую благоприятную ситуацию. Однако спустя десять дней перевод на обозначенную сумму вернулся обратно с пометкой о том, что адресат не объявился. Это стало настоящим ударом для Тунаня. Ведь ему намекнули, что он отброшен, что для семьи его вообще больше не существует. Эту тысячу юаней Тунань спустил в ресторане, напившись до беспамятства. А когда он очнулся, его пьяный взор вдруг мысленно сосредоточился на младшем брате. Он разработал план, с помощью которого надеялся воскреснуть в новом облике. С этого момента судьба младшего брата Тубэя оказалась в его руках.

Сам же Тунань, словно военачальник, стоял, покуривая, перед картой и изучал ее. Сейчас ему было уже достаточно просто вот так стоять, делать кое-какие звонки, просматривать факсы, подписывать контракты, а потом дожидаться нового притока финансов.


Когда Тубэй проснулся, у него немного кружилась голова. На его лице отражалось какое-то неудовлетворение – обычное дело после поллюций. Он налил два стакана молока, в которое добавил немного соли, и понес один стакан Тунаню. Братья уже давно пришли к компромиссу. Они восстановили дружбу после перепоя Тунаня. В тот вечер, когда они помирились, Тунань принес домой бутылку импортного вина. Сев напротив Тубэя, он вытащил пачку сигарет, извлек из нее одну и положил прямо перед младшим братом, так что нацеленный на него фильтр сигареты повис на самом краешке стола.

Сам Тунань тоже взял в рот сигарету, щелкнул зажигалкой и сперва поднес огонь Тубэю. Тот уставился на старшего брата, это было чем-то невероятным, он прямо даже испугался и опешил.

– Закуривай, – распорядился Тунань.

Тубэй взял сигарету и неловко вытянул вперед голову. Впервые расстояние между братьями сократилось донельзя, их разделяла лишь сигарета, ее длина определяла самую оптимальную дистанцию между мужчинами.

– Выпьем, – сказал Тунань.

Сидя на диване, братья курили, выпивали и то и дело косились на фотографию отца.

– Мы братья и оба носим фамилию Инь, – вдруг после некоторого молчания сказал Тунань, слова его прозвучали как-то не в тему. – Ты прекрасно разбираешься в наших семейных делах, за столько лет у нас все было стабильно, ни в чем не нарушался порядок, это не так-то просто. В этой однообразной игре не хватало козырной карты. Так что считай, брат, что я поймал тебя на крючок, козырем станешь ты. У племянницы твоей фамилия ее матери, так что здесь надеяться не на что. Я при деньгах. Можешь творить все, что душа пожелает, только закон не нарушай, и еще, с хозяйством в штанах поосторожнее. Если говорить о бабах, то да, с ними классно! Но ведь тебе только девятнадцать, в этом возрасте ты сексом можешь навредить своему здоровью. Тебе-то кажется, что корень у тебя о-го-го, но женщины его обломают, вот такие дела. Да, у меня есть деньги, но ты не должен равняться на меня, твой старший брат – пропащий человек. Так что учись как следует, а спустя четыре года возвратишься в Дуаньцяочжэнь и продолжишь вместо меня дело предков. О деньгах не беспокойся, пока есть я, будут и деньги. Как говорится, государство держится на министрах, а семья – на старшем брате. Ты, главное, вместо меня уважь предков, а я как старший брат уж не посмею тебя обидеть. Ты меня понял?

– Понял.

– Хочешь пить – пей, хочешь курить – кури, хочешь деньги тратить – пожалуйста. Только знай чувство меры. Ведь в будущем ты должен вместо меня служить эталоном и выглядеть соответственно, не стремись подражать мне. Главное – хорошо учись, а о моих делах не беспокойся. Это я должен беспокоиться о тебе. Ведь я тебя на двадцать пять лет старше. Ты не сердись на меня за те две пощечины, что я тебе залепил. Просто запомни, а уж как закончишь учебу, я тебе этот долг возвращу.

– Не нужно мне ничего возвращать.

– Я в долгу не останусь. В семействе Инь насчитывается семь поколений предков, и все они взирают сейчас с Небес, глядя на тебя. Инь Тубэй, ты вместо меня должен дорасти до их уровня. Это вовсе не пустяк. Я на тебя надеюсь. О деньгах не беспокойся, считай, что за все в твоей жизни уже уплачено.

Слушая старшего брата, Тубэй прослезился. Он отвернулся, но брат с силой похлопал его по плечу.

– Брат, – только и смог произнести Тубэй. Он не мог более сдерживать своих слез.

Тунань подмигнул ему:

– Выпей!


Ее звали Юхуань, она плавала в бассейне, лежа на спине. Вода в нем была неестественно зеленая, будто пораженная какой-то напастью. Очертания Юхуань из-за воды тоже видоизменились и утратили привычные пропорции, словно и ее одолел какой-то недуг. На ней красовался розовый купальник-бикини, и у нее была прекрасная кожа. Юхуань плавала в темных очках, губки ее то открывались, то закрывались, словно в небесах порхала яркая бабочка.

Тубэй прогуливал занятия. Все эти дни облик Яньцзы, чье имя буквально означало «ласточка», то и дело проносился в любовных воспоминаниях Тубэя. Тубэй и Яньцзы ходили по одной и той же улице, купались в одной и той же речке, их первая любовь, овеянная печалью, была такой же бесцветной и бесформенной, как вода. До того как отправиться в город на учебу, Тубэй пригласил Яньцзы на свидание. Чтобы скрыться от людских глаз, они, едва спустились сумерки, пошли на реку искупнуться. Стоя в воде, они смотрели на нее как завороженные. Когда же они стали обниматься, то в их взглядах промелькнула, подобная водной глади, беспредельная и в то же время чистая и светлая печаль. А буквально на следующее утро Тубэй уже уехал в город. Но городские пейзажи никогда не привлекали ласточек. После переезда Тубэя Яньцзы просто бесследно исчезла из его жизни. А Тубэй мог вспоминать свои прошлые чувства, лишь попадая в жидкие объятия воды. Вот и сейчас он решил найти какую-нибудь речку, но в результате поисков обнаружил бассейн.

Однако вода воде рознь. Единственным качеством воды является ее реальность. Едва Тубэй подошел к бассейну, как увидел другую девушку, ее звали Юхуань. Образ Яньцзы, промелькнув, улетел в неведомые дали, оставив в воде Юхуань. В темных очках она возлежала на поверхности воды, свободно и достаточно широко раскинув руки и ноги, в промежутке между которыми содержалось дополнительное жизненное пространство. Тубэй облокотился на перила и внимательно наблюдал за Юхуань. Кроме нее, в бассейне никого не было. Юхуань повернула к нему голову и, приоткрыв рот, оценивающе посмотрела из-под очков. Их взгляды перекрестились. Несколько секунд они не отрывались от этой игры в гляделки, пока наконец Тубэй не сдался. Между тем Юхуань сместила очки на лоб, и теперь они могли рассмотреть друг друга подробнее, и глаза их встретились по-настоящему. Грудная клетка Тубэя затрепетала, он отклонил промелькнувшую было мысль уйти и теперь переместил свой взгляд на воду. Вода казалась мягкой и дружелюбной, никакого ощущения, что она может ужалить, не создавалось. На самом деле это был просто замечательный случай порезвиться в бассейне. Тубэй свистнул, но звук оборвался, он попробовал сделать это еще два раза, но неудачно. Тубэй скинул одежду и прыгнул в воду. Он сделал сразу два заплыва вольным стилем, который давался ему лучше всего. Когда Тубэй снова обернулся в сторону Юхуань, он увидел, что та снова опустила очки на глаза и, сделав вид, что рядом никого нет, стала рассматривать свои руки. Тубэй нырнул под воду, а когда вынырнул, то обнаружил, что находится от Юхуань всего в каких-то двух-трех метрах, теперь он отчетливо мог видеть очертания ее губ. Все, что происходит в воде, отличается удивительным непостоянством, здесь отсутствует всякая стабильность. Юхуань приоткрыла рот, а точнее сказать, ярко-накрашенные губы, так, что стали видны ее красивые зубы. Глядя в этот момент на Юхуань, Тубэй снова почувствовал импульсивный толчок в груди. Он отплюнул в сторону воду, и тут ему неожиданно вспомнилось одно древнее изречение, которое часто произносили в его родных краях: «Целого яйца муха не тронет». Тубэй разглядел трещину, то была открытая створка между губами. Пришедшая на ум поговорка придала Тубэю невиданную смелость, он подумал, что было бы забавно ощутить себя мухой. Он решил подурачиться и подлететь к своей добыче под водой. Будь он мухой, ему наверняка удалось бы точное попадание в эту животрепещущую расщелину. Тубэй вспомнил, что все происходящее с ним сейчас он на самом деле видел во сне. Только сон был более конкретным, ярким и прорисованным. Тубэй снова нырнул, между пальцами и в открытых глазах ощущалась приятная водяная прохлада. Он поднырнул прямо под Юхуань и, подняв голову вверх, увидел голубой небосвод и радужное облачко. Грудь его то и дело вздымалась, он просто сгорал от сладострастия. Юхуань опустилась на дно, выложенное белой кафельной плиткой. Между ее широко расставленными ногами запросто могли бы сновать рыбы. Тубэй передумал быть мухой, решив превратиться в рыбу. Уподобившись угрю, он, извиваясь, кружил в воде.

Но на самом деле Тубэй не был ни рыбой, ни угрем, ни мухой. Юхуань не стоило никакого труда зажать его между своими ногами. Тубэй трепыхался, пока у него оставался хоть какой-то запас воздуха. Наконец он вылетел на поверхность воды, сердце его бешено колотилось, он потерял над собой всякий контроль. Когда он вынырнул наружу, его так колотило, что вокруг пошла рябь. Юхуань увидела это и, подув на воду, отправила подрагивающие волны в обратном направлении. Затем она плотно прижала свой указательный палец к груди Тубэя и медленно провела им в направлении его сердца, после чего остановилась. Юхуань приоткрыла рот, на лице ее было написано полное блаженство. Чуть слышно она сказала:

– Преступного замысла, коварной дерзости, проворной ловкости – всего этого тебе одинаково не занимать.

Не сумев от волнения подобрать нужные слова, Тубэй ляпнул первое, что пришло в голову:

– Да нет, я здесь просто кое-кого искал.

Юхуань только усмехнулась и сняла очки. По его акценту она поняла, что он не местный. Своим взглядом она дала ему это понять и, покосившись, сказала:

– Ложь.

Надавив кончиком пальца на грудь Тубэя, Юхуань нарочито отбросила всякое стеснение и добавила:

– Наглая ложь, как раз такая, какую мне приятно слышать.


Целый вечер Тунань, поджав ноги, провозился на полу с игровой приставкой. Справа от него на деревянном стуле высилась стопка новых книг, купленных в книжном после обеда. Теперь хобби Тунаня приобрело направленность, он покупал сплошь книги по специальности Тубэя. Отбирая наметанным профессиональным глазом нужную литературу Тунань то и дело таскал ее домой. Сам он читать не собирался, а Тубэя обязывал: «Ни одна страница не должна быть пропущена».

Игра, в которую играл Тунань, представляла собой боевик про японских самураев, где требовалось умение убивать и строить коварные планы. Трофеем в случае прохождения уровня была веселая, резвая красотка. Если игрок преодолевал очередной уровень, то девушка снимала один из предметов своей одежды. Лучший результат Тунаня позволил раздеть ее до бикини. Но самое последнее задание Тунаню преодолеть никак не удавалось. В ответ на неудачу лицо у резвой девчушки грустнело, она потупляла взор и начинала проливать горькие слезы. Вслед за этим на экран выскакивала красная надпись: «Поднажми».

Тубэй с весьма сосредоточенным видом сидел над книгой. «Преступного замысла, коварной дерзости, проворной ловкости – всего этого тебе одинаково не занимать». Целый вечер Тубэй думал над этой фразой. Она заряжала его энергией. «Сексом ты можешь навредить своему здоровью», – с толком поведал ему старший брат. У Тубэя, который еще не приобрел мужского опыта, эти слова вызывали приятное волнение. Интимные связи, половое удовлетворение – эти словосочетания приятно ласкали слух. Преступный замысел, коварная дерзость, проворная ловкость. Тубэй чувствовал, что внизу у него все распирает: там рождалось нечто сильное, самовольное, упорное и совершенно неподвластное. Красотка на экране очень походила на Юхуань, Тубэй мог посматривать на ее отражение в зеркальце. Сейчас она проливала слезы. Это расстроило Тубэя. Тунань в гостиной зажег сигарету и вздохнул, после чего отбросил джойстик и большим глотком залил свое горе водкой. Сидящий за рабочим столом Тубэй понимал, что старший брат может обернуться, поэтому «Общую историю Китая» он подвинул на видное место. Повернув зеркало, Тубэй увидел в нем себя, преисполненного страдания и ненависти. Между тем Тунань не оборачивался, он продолжал сидеть, погруженный в свои раздумья. На экране игровой приставки появилась заставка, предшествующая началу новой игры. Тунань сделал несколько резких затяжек, после чего снова взял в руки джойстик и принял целеустремленный вид. Девушки в бикини на всех успешных мужчин действуют подобным образом. Он был настроен стащить это бикини. Приготовившись к решающему сражению и приняв соответствующую позу, Тунань повернулся к Тубэю и, проявляя заботу, сказал:

– Ложись спать, не засиживайся допоздна.

Тубэй тоже повернулся, выглядел он так, словно с головой ушел в учебу. Полистав в руках книгу, он, казалось, весьма нехотя отозвался:

– Да тут осталось две страницы.

Тунань погасил окурок, вдавив его в хрустальную пепельницу, и нетерпеливо поторопил брата:

– Говорят тебе – спать, значит иди спать.

Тубэй лег в постель. Засыпая, он принял позу точь-в-точь как лежащая на воде Юхуань. Он вспомнил, что, пока они были в бассейне, Юхуань улыбнулась ему целых три раза. Как раз столько, сколько понадобилось служанке Цюсян, чтобы сразить Тан Боху[12]. Три улыбки – какая прекрасная, чудесная история. Китайская история – удивительная вещь: в официальных биографиях люди не похожи на людей, они выглядят все как на подбор одинаково напыщенно, с одними и теми же классовыми лицами. Другое дело – частные исторические записки, в которых что люди, что духи описаны настолько живо и реалистично, что можно даже почувствовать запах изо рта или из подмышек. В этом смысле неофициальный образ Тан Боху по сравнению с официальным образом Тан Иня, получился намного приятнее и правдивее. Об этом свидетельствует и стихотворение:

Мне не подняться на корабль сына Неба,
Мне не увидеть сновидений из Чанъаня,
Удел мой – хижина в окрестностях Сучжоу,
Где мэйхуа цветы весь воздух наполняют.

Эти строки Тан Боху написал в тот вечер, когда познакомился с Цюсян. По сравнению с танскими стихами и сунской рифмованной прозой они вызывают гораздо большее блаженство и душевный отклик. Тан Инь такого бы не написал. Как будто Тан Боху и Тан Инь были не одним человеком, а его разными сторонами, точно так же, как Тунань и Тубэй, объединенные в одно целое.

Тубэй заснул. В его сновидение просочилась вода из бассейна, она естественно и свободно заполнила все пространство, раскачивая изумрудные волны и отбрасывая блики. В воде распростерлось тело Юхуань, в этой жидкой среде оно скользило и бодро покачивалось. Подобно сновидению, вода всецело захватила Тубэя. Устремившись вниз, она всколыхнула его самые сокровенные желания. Вдруг тело Юхуань превратилось в креветку, сплошь прозрачную, отливающую перламутровым блеском. Вдоль ее брюшка ритмично проскользнули зубы, спинка выгнулась, и панцирь с треском лопнул. Она выгнулась еще раз, и снова послышался треск. Тубэй проснулся. Он снова утратил над собой контроль. Открыв глаза, он глянул вниз. Его естество насытилось и удовлетворилось. Водная стихия превратилась в полупрозрачную сверкающую жидкость, которая взбунтовалась и выплеснулась наружу, покинув тело Тубэя.

Тубэй печально слез с кровати, старший брат все еще сидел на полу в гостиной. На экране как раз выскочила красная надпись: «Поднажми».

2

Тубэй купил темные очки и теперь в полном одиночестве лежал в бассейне. Погода стояла ясная, на всем небе ни облачка. Но очки преобразили небесное пространство, и теперь казалось, что оно источало запах китайского целебного отвара. Высоко над головой у самой кромки неба показался самолет, он скорее напоминал маленькую светящуюся точку, которая практически не двигалась. Из-за огромного расстояния самолет полз в полной тишине, дистанция преобразила пространство, парализовав безбрежную ширь и сделав ее совершенно безучастной к чему бы то ни было. Самолет тащил за собой длиннющий, в полнеба, молочно-белый хвост. Этот громоздкий хвостище, похоже, уже утомил бессильно обвисшие небеса, их величественный вид испарился, не в силах противостоять самолетным газам.

Но случайностей в жизни не бывает. Наши чаяния определяют порядок бытия, в результате чего каждый человек становится звеном общей цепи, задавая свой ритм событиям. Юхуань пришла. Ее шаги находились на той же линии, куда падал взгляд лежащего в бассейне Тубэя. Она пришла. В одежде она не походила на себя, в полуобнаженном виде ее естество смотрелось куда лучше. Юхуань прыгнула в бассейн. Взглянув на нее, Тубэй тотчас отметил: «Прямо как рыба в воде».

Подключив и ноги, и руки, Юхуань поплыла брассом. Тубэй чувствовал себя уверенно, это было хорошим признаком. Храбрость помогает укрепить спокойствие коварного сердца. Проплывая мимо Тубэя, Юхуань вынырнула, на ее ресницах задержалось несколько капелек воды. Ничего не говоря, они какое-то время плыли вместе. Они находились бок о бок, будто лежали на одной кровати. Такого рода открытие Тубэй прочитал во взгляде Юхуань, это его неожиданно смутило, он даже заглотнул воды. Но Тубэй тут же успокоился, а мужское спокойствие зачастую предвещает, как будут развиваться события. Чтобы скрыть временное замешательство, Тубэй развернулся в другую сторону, и вода, словно пружинистая кровать, отозвалась своим бульканьем. Они молчали главным образом из-за того, что находились в воде. Каких только мыслей не таится под водой, но слышал ли хоть кто-нибудь, как говорит вода? Гуманисты любят горы, а философы – воду. Вода безмолвствует, и философы тоже. Между Тубэем и Юхуань находилась заполняющая все и вся водная стихия, она то отступала, то накатывалась с новой силой.


Дома у Юхуань оказалось красиво, ее жилище одновременно было похоже и непохоже на квартиру. Когда она вышла из спальни, на голове у нее красовался тюрбан для сушки волос, сама же она была одета в длинную шелковую юбку молочного оттенка, за складками которой с легкостью угадывались очертания ног. Юхуань налила Тубэю вина; едва она наклонилась вперед, ее прекрасные груди картинно провисли, образовав между собой длинную каплевидную ложбинку. Юхуань уселась на подлокотник дивана, вплотную прижавшись к Тубэю. На какой-то момент он ощутил прикосновение к своему плечу ее сосков, подобное касанию летнего ветерка. Губы Тубэя пересохли, большими глотками он стал пить содержимое бокала. Французское вино, попав внутрь, казалось, снова превращалось в блестящие и разбухшие от переполнявшего их сока виноградины, вот-вот готовые лопнуть. Юхуань небрежным жестом сняла с головы тюрбан, ее волосы тут же рассыпались нестройными прядями, распространяя необычайный аромат. Тубэй инстинктивно подался вперед, зарываясь носом прямо в грудь Юхуань. Юхуань отстранилась, но сделала это весьма тактично и непринужденно. При этом она сказала: «Нельзя». Она села напротив Тубэя, вынула темно-красную помаду и стала медленно выдвигать ее вверх. Стержень помады неспешно, но уверенно вышел наружу, во всем этом содержался более чем красноречивый намек. Тубэй как мог сдерживал себя, хотя был уже на пределе. Он встал со своего места, уговаривая себя подавить инстинкты, но его мужское естество взяло верх над разумом. Он рывком кинулся к Юхуань и зажал между своими коленями ее запястья, в то же самое время он, словно какая-нибудь неумелая доярка, обхватил ее грудь. Руки Тубэя заскользили по ее коже, от невозможности должным образом выразить свои чувства на глазах выступили слезы. Он разорвал длинную юбку, треск ткани поверг его в дикий восторг. Под юбкой у Юхуань ничего не оказалось, никакого бикини. Это стало для Тубэя сюрпризом, совершенно неожиданно он досрочно добился результата, которого так ждал от виртуальной забавы. На какое-то время он растерялся, потому как просто не знал, как действовать дальше. Между тем все это время Юхуань отчаянно сопротивлялась, и пока она трепыхалась, Тубэю вдруг удалось мастерски и без всякой посторонней помощи сделать свое дело. Набухшие виноградины внутри Тубэя разом взорвались, излившись густым соком. Тубэй расслабил руки и протиснул свои пальцы точно между пальцев Юхуань. Освободившись от крепкой хватки, ее пальцы мало-помалу стали восстанавливать свой естественный цвет. Юхуань бессильно моргала, прикрытая растрепанными волосами. На ковре все еще виднелись вмятины от их ступней, наглядно свидетельствующие о том, что именно и при каких обстоятельствах тут произошло. Юхуань повернула голову, струящимся водопадом волосы спали с ее лица набок. Уставившись на орнамент ковра, Юхуань тихо спросила:

– Как тебя зовут?

– Инь Тубэй.

– Инь Тубэй, – повторила Юхуань, – и где же ты учишься?

– В педуниверситете.

Юхуань на какой-то миг замолчала, после чего бессильно сказала:

– Инь Тубэй, ты меня изнасиловал.

Тубэй посмотрел на нее, но лицо ее ничего не выражало. Тубэя словно чем-то оглушили, и он тут же глубоко погрузился в себя.

Открытый на восемьсот двадцать второй странице «Словарь современного китайского языка» давал следующее толкование: «Изнасилование – принудительные действия со стороны мужчины, склоняющие женщину к половому акту». Целый вечер Тубэй провел со словарем в руках, перечитывая это пояснение. Он уже не видел строк перед собой, а просто смотрел в никуда. Тунань по-прежнему сидел в гостиной с игровой приставкой, он упорно хотел раздеть красотку догола, причем хотел, чтобы она сделала это сама. Тунань был просто не способен насиловать кого-либо, его сексуальные действия отличались образцовостью во всех отношениях, представляя собой бизнес, или, выражаясь более научно, торговлю.

Именно в этот день Тунань неожиданно испугался полицейской сирены. Промчавшаяся мимо машина повергла его в трепет, он даже обернулся. Успокоившись, он посмотрел вдаль на удалявшийся автомобиль. На тротуарах было полно народу, и тут Тубэй с удивлением обнаружил, что многие мужчины в душе пережили сходные чувства. Это стало для него большим открытием. Страх обогащает жизнь сложными эмоциональными красками. Свои истинные чувства люди прячут глубоко в себе, делая их тайной за семью печатями. Но взрослым людям все и так понятно, без всяких слов. Это понимание происходит на интуитивном уровне, ему невозможно обучиться специально.

Все эти дни Тубэй проявлял исключительное усердие в учебе. Целыми днями он корпел над книжками, по нескольку часов кряду уставившись на одни и те же иероглифы. Тунань таким положением дел был явно доволен. Прилежание Тубэя он охарактеризовал образным выражением «уйти с головой в учебу, впиваясь в ногу шилом, чтобы не заснуть над книгой». Придуманное древними мудрецами, это высказывание отражало свет их мудрости, и в наши дни оно приходится по вкусу состоятельным людям. А у Тунаня был неплохой вкус, он похлопал Тубэя по плечу и с улыбкой сказал:

– Сегодня пора и расслабиться. Старший брат сводит тебя в такое место, где можно по-капиталистически оторваться.

Голова Тубэя была занята своими мыслями, он находился в несколько подавленном состоянии, поэтому, особо не раздумывая, ответил:

– Я никуда не пойду.

Тунань не терпел отказов со стороны Тубэя; словно отец, он уставился на брата строгим и непреклонным взглядом. Тубэй боялся этого взгляда, он повернул голову, со стены на него смотрел портрет отца. Тунань смотрел на Тубэя, Тубэй – на отца, а последний наблюдал за Тунанем. Тунань понял, почему брат отвел глаза и о чем сейчас думал. Он обратился к Тубэю:

– А ну, повернись и смотри на меня.

Тубэй послушался, старший брат и отец были и вправду очень похожи, можно сказать, копия друг друга, разве что Тунань выглядел более убедительным, непреклонным и по-отечески строгим. В душе у Тубэя все кипело, набравшись храбрости, он заявил:

– Я уже взрослый человек, могу сам развлекаться.

Тунань на это никак не отреагировал. Он сощурился, отвел подбородок чуть влево и, словно не расслышав, спросил:

– Что ты сказал? Что ты сейчас сказал?

Тубэй опустил глаза и упрямо повторил:

– Не надо беспокоиться обо мне.

Тунань рывком схватил брата за шиворот и притянул к себе:

– Не беспокоиться о тебе? А о ком же мне тогда беспокоиться? Кто же, кроме меня, будет это делать?

Тубэй не рассчитывал на такую яростную реакцию, он стоял, приподнявшись на носки, и ощущал мощное дыхание Тунаня. Тубэй тоже был на взводе, однако он не осмелился дышать паровозом в лицо старшему брату, а вместо этого попытался взять себя в руки. Именно в этот критический момент у Тунаня зазвонил мобильник. Раз за разом телефон испускал монотонный звук, похожий на стон Юхуань, когда в нее вонзался Тубэй, и казался таким же взволнованным и ритмичным. Тунань разжал пальцы, взял трубку и гаркнул «алло». Ему звонила женщина, Тубэй это сразу понял. Разговор по телефону Тунань всегда начинал с обычного «алло», после чего его голос или возвеличивался до характерного гонора, если ему звонил мужчина, или вдруг становился кротким и нежным до неприличия, если звонила женщина. Тунань удалился в спальню, там, скрючившись у кровати, что-то тихонько проворковал, после чего задвинул антенну внутрь телефона. Вернувшись в гостиную, Тунань несколько неубедительно сообщил:

– Появилось одно дело по работе, вернусь поздно.

Уже взявшись за никелированную ручку с обратной стороны входной двери, Тунань вдруг снова оглянулся, сначала посмотрел на портрет отца, а потом на Тубэя. В его взгляде читались некоторое сомнение и сумбур, однако резкий хлопок закрывшейся двери красноречиво продемонстрировал, кто истинный хозяин в этом доме.


Тунань ночью так и не возвратился домой. Тубэй это предвидел. И когда стрелки показали двенадцать, Тубэй утвердился в своих предположениях. Этой ночью творилось что-то совершенно непонятное. Она была тихой, но не умиротворенной. Словно загнанный зверь, Тубэй ходил по комнате, тишина переросла в его внутренний монолог, беззвучный, но сумбурный. Взирая на портрет отца, Тубэй ощутил, как в его собственном теле клокочет сейчас кровь семейства Инь. В этом клокотании чувствовались печаль и безысходность, вынужденное положение и потеря контроля над ситуацией.

Тубэй зажег сигарету и налил себе полрюмки водки. Ни с того ни с сего он подумал про Юхуань. Тунань был прав, когда говорил, что женщины удивительные существа и секс до добра не доведет. Стояла глубокая ночь, а Тубэя снова переполняли эти сводящие с ума ощущения. Босыми ногами он ходил по гостиной и все более распалялся, в то время как пол становился все более прохладным. Тубэй почувствовал, как одна из частей его тела стала преображаться, он стал ощущать ее неестественное разбухание, но, еле сдерживаясь, он все-таки не позволял себе посмотреть вниз. Тубэй встал перед телевизором, к которому была подключена игровая приставка. Затушив окурок и глотком опрокинув содержимое рюмки, он включил экран в надежде встретиться с той виртуальной красоткой, с той Юхуань. Сегодня вечером он намеревался использовать всю свою смекалку и терпение, чтобы раздеть ее догола.

Тубэю понадобилось всего два часа, чтобы обнажить Юхуань до бикини. Управляя кнопками, его пальцы, по сравнению с пальцами брата, реагировали более оперативно. Мелькавшая на экране Юхуань кокетничала с Тубэем, игриво двигая своими круглыми, словно колеса, ягодицами. Тубэй целиком отдался игре. Тяжесть жизни в этот момент превратилась в виртуальную игровую ситуацию. Что еще среди ночи может быть более важным и вдохновляющим, нежели стриптиз красотки в качестве победного приза? С пультом в руках Тубэй представлял, что воин, выскочивший с левой стороны экрана, был не кто иной, как он сам, Инь Тубэй. А ситуация там разворачивалась более чем жесткая. У Тубэя было лишь одно оружие, но мигающая на экране цифра сообщала, что у него оставалось еще пять жизней и две тысячи семьсот сорок патронов. Однако со стороны противника насчитывалось еще шестьдесят семь человек-снайперов, которые совершенно не боялись смерти и то и дело стреляли из-за угла. Тубэй принял решение ликвидировать всех врагов. С помощью пяти жизней, одного оружия и двух тысяч семисот сорока патронов он надеялся высвободить Юхуань из ее ненавистного бикини.

Враги наступали. Они картинно бросались в подкате. На экране постоянно кто-то погибал. Предельная жестокость этой схватки разрушала хрупкую жизнь. Тубэй проиграл уже во второй раз, и оба раза он просто забывал отстреливаться. В электронных играх учитываются малейшие нюансы, противнику гораздо лучше известны все ваши уязвимые места. Однако в виртуальном мире царят свои представления и порядки, там ваша жизнь будет то и дело дублироваться и воспроизводиться, благодаря чему вы сможете умирать и рождаться бесконечное количество раз. Утверждение о том, что «жизнь у человека только одна», в наш электронный век воспринимается как древняя чепуха. Всю ночь Тубэй бегал с оружием наперевес, терпя одно поражение за другим и проливая свою кровь ради того, чтобы лицезреть голую Юхуань. Тубэй забыл, что всего лишь играет, желание пробудило в нем чувство полной самоотдачи, отчего он сражался с удвоенной силой. Это был длительный процесс, в котором сложная, пылкая борьба несла на себе торжественно-печальный оттенок насилия. В рассветный час, когда часы показывали пять сорок утра, Тубэй уничтожил последнего врага. Небо уже чуть посветлело, и сквозь жалюзи просочились первые лучи солнца, Тубэй приветствовал новую зарю и обнаженную Юхуань. Под радостные звуки «Гаудеамуса» Юхуань наконец сбросила с себя бикини, теперь на ее нежном великолепном теле, как на рыбке, не было ничего. Она соблазнительно двигала своими прелестями, на замедленных кадрах характер этих телодвижений выглядел весьма вызывающе. Ее животные инстинкты заразили Тубэя, колесо вожделения раздавило его в лепешку и словно раскатало в тонкий лист каллиграфической сюаньчэнской бумаги, по сухим ворсинкам которой заскользила смоченная тушью кисть. Сердце Тубэя волнительно затрепетало, он освободился от одежды. Животный инстинкт поднимался прямо из его детородного органа, визуально растягивая габариты современного горожанина. Проявление инстинктов является последним из удовольствий, оставшихся городским жителям, это утопия для их плоти, персиковый источник для их крови. Животные инстинкты превратились в цветы и поэзию человека урбанистической эпохи, распространяющие терпкий запах спермы. Тубэй дважды тявкнул, словно кобелек во время случки.

Было уже шесть утра, но старший брат по-прежнему отсутствовал. Тубэй изнуренно взирал на своего отца. Солнечные лучи уже не казались полной абстракцией, а приобрели вполне убедительный вид и теперь выглядели ярко, влажно, трогательно и абсолютно осязаемо. Солнце поднялось над горизонтом, Тубэй чувствовал, что вот-вот заснет. Он взял тетрадку с лекциями, деньги, вызвал такси и направился в отель «Циньхуай», где снял для себя номер. Пройдя через темно-коричневый холл, отделанный гранитом, Тубэй зашел в лифт и, сжимая в руках янтарного цвета карточку от своего номера, устремился наверх. В тот момент, когда лифт тронулся с места, у Тубэя возникло приятное чувство, это было ощущение полного, пусть и мимолетного, но большого счастья, воплощающего смысл жизни. И это счастье заключалось в том, что оба брата не знали, где именно каждый из них провел ночь. Сам по себе сон имеет одинаковую природу. Но место ночлега характеризует городского жителя гораздо ярче, нежели сон, который ему снится.

Одинаковые сны на разных кроватях всецело отображают суть городской жизни, точно так же, как разные сны на одной кровати весьма насыщенно отражают деревенский дух. В семь утра Тубэй завалился на пружинистый гостиничный матрас и уснул. А на небо поднялось солнце, упитанное и совершенно обнаженное.


Всю вторую половину дня Тунань проторчал в зале биржи. Расположенный на стене электронный терминал сверху донизу горел зелеными рядами цифр. Вот уже несколько дней, как он обратил свои деньги в акции. В одной руке у Тунаня была зажата сигарета, а другой он перебирал лежащие в кармане брюк монетки. Он всегда держал там несколько монет, поскольку игра, в которой выбор определяли орел или решка, уже переросла в его тайное увлечение. Таков был стиль его жизни, который порой определял его способ мышления. Он перебирал влажные от пота монеты с частыми зазубринами, проходящими по ободку. Тунаню не нравились бумажные деньги. Для него деньги существовали лишь в двух формах: крупные суммы – просто в виде статистических данных, а мелкие – в виде монет. В свое время такой выгодный подход был определен еще Сталиным, который говорил, что горем может считаться смерть одного человека, в то время как гибель миллионов превращается просто в абстрактную цифру. Таким образом, бумажные деньги – это не что иное, как прекрасный труп, и относиться к ним следует просто как к единицам исчисления. Тунань потирал друг о друга две монетки, ощущая их характерный шероховатый звук.

Половина его денег уже сгорела. Кто именно их уничтожил, он не знал. Тунань не видел ни убийцы, ни трупа. Монетки в его пальцах стали совсем мокрыми. Прячась в кармане, каждая из них округлялась в черное дуло пистолета. В один прекрасный день его деньги снова возродятся, каждое из дул еще скажет свое слово. Чисто, четко и гулко эти слова отрикошетят, словно пули.

Зал наполнялся людьми. Собиравшийся в их порах пот распространял кисловатый запах. Кто-то ругался матом. Лица игроков все как одно выражали сильное беспокойство, люди размахивали руками, и только Тунань сохранял спокойствие, сосредоточенное на кончиках его пальцев, которые четко ощущали вес и твердость монеток. Не говоря ни слова, все это время Тубэй отсутствующим взглядом смотрел на табло. Там на экране терминала он увидел другую руку, которая, словно монетку, схватила всех игроков и, поместив их между пальцами, вертела и переворачивала уже совсем скользких от пота.

Под вечер Тунань наконец вышел на улицу. Был как раз час пик, его суета проявлялась в большей степени в самом настрое пешеходов, нежели в их походке. Лица пешеходов воспроизводили причинно-следственные связи прошедшего дня, в их выражениях подтекстом читалось философское отношение к жизни: был день, и вот он закончился; прошел день, наступил новый. С сигаретой в зубах Тунань шел в плотном потоке толпы. Внезапно он заметил симпатичную девушку в такси. Симпатичные девушки стали уже неотъемлемой частью городского вечернего пейзажа, словно в этот час они покидали свое логово и распространялись на такси во всех направлениях.

Зажглись разноцветные фонари. Для города началось самое культовое время. В разноцветном освещении город приобрел свою крайнюю осязаемость, люди и здания материализовались максимально ярко. Тунань выбросил окурок, изо всех сил заставляя себя не думать о делах. Сохраняя этот настрой, он вместе с людским потоком продвигался вперед. Тунань боялся городских сумерек. Как только зажигались огни, он, чуть что, приходил в невыразимое смятение. Не в силах переварить всю круговерть переживаний, его душа дрожала, подобно свету неоновых фонарей. Тунань уже не думал о делах, это превратилось в физиологическую привычку, которая вырабатывается у людей, приезжающих в крупные города. Когда он применял эту свою способность, на лице у него тут же воцарялось спокойствие, а в глазах появлялось высокомерие, демонстрировавшее абсолютное отчуждение и уединение. Шагая в толпе, Тунань был одновременно похож на журавля среди кур и на курицу среди журавлей, казалось, что его окружают не люди, а особи другого рода.

Подняв запястье, Тунань взглянул на часы. Его интересовало не время, а дата. Затем Тунань вытащил свой мобильник, задумчиво вытянул на нем антенну и, пошатываясь, набрал домашний номер. На другом конце провода в трубке громко отозвался Тубэй:

– Его нет.

– Я знаю, что его нет, он на улице, – ответил Тунань.

Тубэй помолчал некоторое время, а потом, погрустнев, спросил:

– Что ты хотел?

Тунань в этот момент замедлил шаг, с двух сторон мимо него протекала толпа. Он снова приподнял запястье, чтобы посмотреть на часы, и сказал:

– Давай вместе сходим в сауну.

Тубэй снова медлил, его молчание длилось ровно столько, сколько он сочинял ответ. Наконец он сказал:

– Я уже помылся вечером в кампусе.

– Ну хорошо, тогда полвосьмого жди меня в холле отеля «Чанлэ».


На крыше отеля «Чанлэ» находился вращающийся ресторан. Заняв самую высокую точку в городе, ресторан со скоростью минутной стрелки поворачивался вокруг своей оси. Телепаясь за Тунанем, Тубэй преодолел высоту на лифте и оказался на самой вершине мегаполиса. У его ног расстилалось море городских огней, при этом создавалась иллюзия, что это именно море огней равномерно проплывает мимо него против часовой стрелки. К ним подошла официантка. Она знала Тунаня. Улыбнувшись, девушка провела Тунаня и Тубэя к столику номер восемнадцать и сказала:

– Вот места, которые вы заказали.

Тубэй уселся прямо напротив Тунаня, продолжая смотреть на пейзаж за окном. Тубэй чувствовал себя вовлеченным в этот временной поток, он понимал, что сейчас сообща со временем продвигает ход городской жизни. Вся перспектива улицы представляла собой сплошной поток машин, красные огни которых делали их похожими на выстроенных в несколько рядов прелестных божьих коровок.

Тунань тихо сказал:

– Не стоит глазеть по сторонам, ты прямо как не брат мне.

Тубэй отвел глаза от окна и уставился на стоявший перед ним подсвечник. Подсвечник выглядел очень модно, передавая напыщенный стиль рококо. Освещение в ресторане было несколько необычным, одновременно и ярким, и тусклым. Подперев рукой подбородок, Тубэй снова повернул голову к окну. Дугообразные стекла в пол, обрамляющие ресторан, по вечерам превращались в зеркала, отражая все происходящее внутри. Но это отражение выглядело несколько нереально, все предметы словно плавали в воздухе, включая трубу, саксофон, на которых играли музыканты, а также статуи, украшающие барную стойку. При этом материал, из которых они были изготовлены, будь то медь или гипс, выглядел как нельзя более четко и характерно. А внизу в темноте ночи яркими огнями светился широко раскинувшийся город, напоминая подлинный рай под ногами. Печально завывал саксофон, под который пела китаянка. Ее американский английский скрадывал практически все звуки, придавая исполнению сплошное кваканье. Тубэй не слишком понимал, о чем она пела, но, похоже, о том, как друг обманул ее «чувства», из-за чего она, собственно, и горевала. Тунань наполнил бокалы. Как раз закончилась и песня, после которой исполнявшая ее страдалица вдруг запела другую: то была самая популярная песня на английском «Happy Birthday to You». Из-за барной стойки вышла симпатичная девушка в узком платье-ципао, в руках она несла большой торт, утыканный свечками. Пока она пересекала зал, язычки от их пламени освещали пространство сияющим ореолом по ходу движения. Девушка в ципао подошла прямо к Тунаню, отодвинула декоративный подсвечник в стиле рококо и поставила на его место торт. Тубэй непонимающим взглядом смотрел на старшего брата, который, сложив обе ладони в кулак, внимательно взирал на свечи. Их язычки успокоились и теперь соблазнительно и нежно освещали лицо Тунаня. Это состояние безмятежности, на краткий миг охватившее старшего брата, произвело на Тубэя глубокое впечатление, оставив какое-то тягостное, даже горькое чувство. Неожиданно Тунань резко дунул, но погасла только половина свечей. Они так плотно усеяли торт, что чуть ослабшее пламя на нескольких свечках загорелось снова, казалось, они не хотели мириться со своим безысходным положением и изо всех сил выказывали сопротивление. Тунань дул снова и снова, он уже было отчаялся в своих попытках, потому что каждый раз на торте все еще оставались тлеющие свечи. Тогда он просто взял и затушил остатки пальцами. Наверняка он их обжег, но боль отразилась лишь в уголках рта. Погасив последнюю свечку, старший брат как-то странно рассмеялся и сказал:

– Я не прошу снисхождения у Всевышнего.

После этого он поднял бокал и обратился к Тубэю:

– Ну, пожелай же мне чего-нибудь хорошего.

Тубэй догадался, что у брата день рождения, но не помнил, какое сегодня число. Он тоже поднял бокал и уставился на маленькие разноцветные свечки. Их было понатыкано так много, что Тубэю вдруг пришло на ум слово «старость». Количество свечей на торте многозначительно указывало на солидный возраст, это выглядело более чем достоверно, жестоко и даже бесчеловечно.

– С днем рождения, – произнес Тубэй.

Тунань с недовольным видом поставил бокал. Произнесенные слова звучали уж больно пресно, они не выражали всей сложной гаммы чувств, характерных для дружеских отношений родных братьев. Тунань перевел разговор на другое:

– Последнее время ты чем-то встревожен, что ты от меня скрываешь?

В мыслях Тубэя тотчас закрутилось слово «изнасилование». Он наклонил голову и стал с беспокойством водить пальцем по краешку бокала. Тунань заметил этот недобрый знак. Пальцы зачастую могут рассказать о скрытых тайнах больше, чем лицо человека.

– Ничего, – с непонимающим видом откликнулся Тубэй, – что я могу от тебя скрывать?

– Да точно, что-то скрываешь.

Тубэй вынул из кармана зажигалку и стал ею чиркать, наконец снова сказал:

– Ничего я не скрываю.

Тунань пристально смотрел на Тубэя, а тот отвел взгляд, опустив глаза. Тунаню не хотелось портить этот вечер, поэтому он решил поменять тему, но подходящие для младшего брата слова как-то не приходили ему в голову. Тунань даже вдруг опечалился, ведь в этом мире у него был только один брат, единственный родной человек, а он не мог найти нужных слов. Тунань поднял свой бокал, стукнул им о бокал Тубэя и ограничился кратким «выпьем».

Едва алкоголь проник внутрь, настроение у Тунаня еще больше испортилось. Все его огорчало: и бизнес, и день рождения, и вино, и собственный брат. Тунань подправил выражение своего лица и теперь выглядел весьма внушительно, производя впечатление успешного и богатого человека. Тунань внимательно рассматривал Тубэя. Младший брат был так похож на него, действительно похож, этот факт всегда лежал на поверхности, однако Тунань признал это только сегодня. Данное открытие растрогало его до глубины души. Осенившая мысль о родстве вдруг вызвала у него необычайную горечь. Неожиданно Тунань понял, что он всегда любил своего младшего брата, и эта любовь основывалась на чувствах кровной преданности ко всем представителям рода Инь. Зажав в руке бокал, Тунань произнес:

– В этом мире у нас, братьев, кроме друг друга, никого нет.

Тубэй никак на это не отреагировал, он продолжал посасывать вино. Он всегда чувствовал себя не младшим братом Тунаня, а его сыном. Старший брат, словно отец, пристально посмотрел на него, а потом вдруг спросил:

– Чью фамилию ты носишь?

– Отцовскую, – отозвался Тубэй.

– Его уже нет в живых, – сказал Тунань. – У тебя такая же фамилия, как у меня, фамилия Инь. И тебе ни в коем случае нельзя в этом городе вести себя так, как заблагорассудится, тебе следует держать марку нашего древнего рода.

– У тебя тоже фамилия Инь, – безрадостно ответил Тубэй.

Эти слова зацепили Тунаня. Он повернул голову к окну, вращающаяся платформа ресторана сейчас остановилась как раз напротив видневшейся вдали телебашни, ее вершина лучилась красным светом, который ритмично мерцал, словно где-то в ночи одиноко курил сам Создатель. Тунань перевел взгляд. В расплывчатом отражении на стекле едва улавливались его собственные черты.

– Я уже давно не принадлежу к фамилии Инь, – пробормотал себе под нос Тунань.

– Тогда у меня такая же фамилия, как у тебя.

Тунань уставился на Тубэя, висевший на груди темно-коричневый галстук повторял волнообразные движения от его дыхания. Тунань как только мог сдерживал себя, он вытащил сигарету, решив спрятать свое жуткое настроение. Тунань щелкнул зажигалкой и резко затянулся. Тут же к ним подошла девушка и, наклонившись к Тунаню, сказала на ухо:

– Извините, у нас нельзя курить.

Тунань поискал глазами пепельницу. Не найдя ее, он окунул сигарету прямо в бокал. Та утонула в красном вине.

– Как в семействе Инь могли появиться два таких выродка! – воскликнул Тунань.

Обе машины такси практически одновременно притормозили у их дома. Первым из машины вышел Тубэй, вслед за ним подъехал Тунань. Тубэй закрылся у себя в спальне, а Тунань вытащил бутылку водки и пришел в комнату за братом.

– На день рождения не положено выпивать половину, пойдем, составишь мне компанию, чтобы выпить до конца.

Братья зашли в гостиную и выставили рюмки, оба уже успокоились. У них не было никакой закуски, только водка. Братья уже не могли найти повода для выпивки или разговора, но это их не останавливало, поэтому они просто решили сыграть в застольную игру на пальцах. Они вытянули вперед руки, и тотчас их пьянка приобрела характер жесткой борьбы. Совершенно спокойные в самом начале застолья, братья по мере опьянения становились все более непредсказуемыми. Алкоголь ударил им в голову, из-за чего их голоса поднялись на регистр выше. Они громко кричали, «четыре на богатство, восьмерка лошадей». То и дело над столом мельтешили их левые руки, братья пытались одновременно контролировать себя и угадать действия соперника. Их пальцы вылетали и прятались, словно крысы в сумерках. «Семь приемов… заметано, не выйдет… держись, братец, шесть шестерок. Проехали». Заметив, что Тубэю больше всего нравится выкидывать большой палец, Тунань с криком «Братцы» тоже выкинул большой палец. На этот раз проиграл Тубэй. Проиграв третий раз кряду, Тубэй заметил, что старший брат использует один и тот же прием с выбросом одного пальца. Поэтому, решив быстро сменить тактику, Тубэй с криком «Сад трех персиков» выкинул два пальца. Между тем Тунань свою тактику менять не собирался и с сумасшедшим возгласом «Братцы» упорно выбросил свой большой палец. Он был на сто процентов уверен, что Тубэй, так же как и он, будет упорствовать с выбросом одного пальца, но он просчитался. Так что у «Братцев» не вышло, они уступили победу «Саду трех персиков». Тунань продолжал уже по инерции выкрикивать своих «Братцев». Не обращая никакого внимания на исход игры, он с непоколебимой настойчивостью повторял одно и то же. Это его упрямство привело к десяти проигрышам подряд. Чем больше он проигрывал, тем упрямее становился, вовсе не собираясь сдаваться. Тунань явно перебрал с алкоголем, не шее у него выступили вены, в глазах неожиданно заблестели слезы, высокоградусные, словно водка, и готовые излиться горячим одиноким потоком. Тубэй остановился. Глядя на большой палец старшего брата, он отобрал бутылку и, уже теряя голос, произнес: «Брат». Тубэй одним глотком допил оставшееся содержимое бутылки и откинулся на спинку стула. В комнате стало тихо, прозрачным светом поблескивали опустошенные стопки и бутылка. Братья тяжело дышали, висевший на стене портрет отца сейчас их совершенно не волновал. Минут десять они просто сидели с отрешенным видом, после чего вдруг без всяких причин стали улыбаться друг другу.

– Яньцзы, – произнес Тубэй.

– Что? – спросил Тунань.

– Яньцзы, – уже громче повторил Тубэй.

– Кто? – строго переспросил Тунань.

Все душевные муки Тубэя проступили наружу. Он всхлипнул и уже сам не свой от водки закричал:

– Яньцзы!

3

Сидя в машине, Юхуань просигналила, она сделала это раз пять. Тубэй инстинктивно обернулся: прямо под платаном, что рос напротив входа в университет, стояло красное такси. Из опущенного примерно на треть стекла виднелась прехорошенькая головка, особое внимание привлекали темные очки и ярко накрашенные губы. Владелицей этих очков и губ была Юхуань. Сердце Тубэя екнуло, а душа медленно ушла в пятки. Он несколько растерялся и какое-то время продолжал стоять в отдалении, держа под мышкой книги. Направленные на него очки смотрели весьма строго, в то время как приоткрытые губы, казалось, улыбались. Она снова просигналила, кратко и громко. Тубэй огляделся по сторонам и с опущенной головой направился к машине. Когда он сел внутрь, то первым делом поднял стекло, Юхуань сняла очки и, глядя в зеркало заднего вида, пристально посмотрела на Тубэя. Отражение в этом зеркале изменило ее внешность. Тубэй обратил внимание на ее приподнятые скулы, которые придавали лицу дугообразные очертания, делая ее похожей на лисицу или представительницу семейства кошачьих.

Когда Юхуань уселась в гостиной, то отбросила прочь все свои похотливые замашки. В ней запросто можно было разглядеть добропорядочную девушку. Тубэй сел точно напротив, чувствовал он себя весьма неловко.

– Где ты пропадал все это время? – спросила Юхуань.

Закусив нижнюю губу, Тубэй сделал вид, что старается о чем-то вспомнить, но безуспешно.

– Что за глупый вид, – заметила Юхуань.

Взяв бутылку вина, она наполнила бокалы. Тубэй не шелохнулся. Он помнил, что в прошлый раз все неприятности начались именно после того, как они выпили. В душе у Тубэя все трепетало, ведь он не смел так запросто противоречить ее воле.

– Кто ты такая, в конце концов? – спросил он.

Юхуань подняла брови и задала встречный вопрос:

– Что же ты, переспать переспал, а с кем – не знаешь?

Будто разбуженная спящая красавица из глухого леса, она нежно и заманчиво произнесла слово «переспал», в котором ощущалась особая энергетика и значимость. Тубэй покраснел, но, уловив употребленное вместо слова «изнасиловал» более мягкое «переспал», его мозг начал сбивчиво прокручивать старую картинку. От сердца у него малость отлегло, и откуда ни возьмись появилась даже уверенность, словно он прошел боевое крещение в условиях городской жизни. Подняв голову, Тубэй посмотрел на Юхуань, ее приоткрытые губы обнажали ряд зубов, выказывая явный призыв.

– Для чего ты привезла меня к себе? – спросил Тубэй.

Юхуань только усмехнулась в ответ:

– Ни для чего, ты сам волен делать все, что захочешь.

Услышав это, Тубэй как-то напрягся и теперь не знал, куда деть свои руки и ноги.

– Ну, посмотри на себя, что ты прямо как из деревни? – обратилась к нему Юхуань.

Наклонившись вплотную к Тубэю, она запустила ему в волосы свои раздвинутые пальцы и в самое ухо прошептала:

– Сделай так же еще раз.

Тубэй сразу не понял, о чем речь, и переспросил:

– Как именно?

– Как в прошлый раз, – еще тише прошептала Юхуань.


Когда Тубэй оторвался от Юхуань, было уже семь вечера. На этот раз у Тубэя, можно сказать, состоялась первая интимная близость с женщиной. Юхуань оказалась хорошей наставницей. Тубэй в точности повторял то, чему она его обучала. Жизнь познается через практику, данное правило касается и секса, именно эту важную истину теперь осознал Тубэй. Практика – прекрасный способ познания.

За окнами уже спустилась ночь, в комнате чувственно и тихо пищал осенний комар. В темноте непривычным светом искрились глаза Юхуань. Тубэй уже несколько раз порывался встать, но Юхуань, упираясь своим подбородком, останавливала его. Приподнявшись, она взяла пульт от телевизора «Сони» и, заведя руку назад, направила на экран. Он тотчас ответил цветным отсветом, заиграв всеми цветами радуги на теле Юхуань. Тубэй поднял голову, там на экране как раз заголубела заставка с вертящимся земным шаром. Стало быть, уже подошло время вечерних новостей. Отбросив махровую простыню, Тубэй торопливо встал с кровати. Босыми ногами он наступил на сваленную в кучу туалетную бумагу розового цвета. Продевая ногу в штанину джинсов, он пробормотал:

– Кошмар, поздно-то как.

Юхуань повернулась к нему и, подперев подбородок правой рукой, спросила:

– А какие у тебя дела, что ты так торопишься?

Надевая брюки, Тубэй ответил:

– Старший брат, он наверняка уже заждался меня.

– Старший брат? – томно откликнулась Юхуань. – Это же не отец.

Она легла на бок, на месте талии обозначился волнообразный переход. Тубэй присел на колени и зарылся головой прямо в образовавшуюся ложбинку. Юхуань потрепала его по голове:

– Ты со мной осторожнее, не резон лезть в осиное гнездо с голым задом, а то нарвешься, мало не покажется.

– Но уже и правда поздно, – ответил Тубэй.

Тут на прикроватной тумбочке неожиданно зазвонил телефон. Тубэй встрепенулся и пристально уставился на Юхуань. Она засмеялась:

– Что ж ты такой пуганый? Переспать с кем-то и то трусишь, ну какой с тебя толк, хоть трубку мне передай, что ли.

Тубэй, глядя на телефон, замотал головой, а он все продолжал звонить. Юхуань не двигалась с места и, только улыбаясь, следила за Тубэем. Наконец Тубэй протянул руку и крайне осторожно передал трубку Юхуань. Приложив ее к уху, она расплылась в улыбке и громко спросила:

– Кто это? Я тут просто жарила яичницу.

Через какое-то время она снова радостно откликнулась:

– Придешь в девять часов, а почему так поздно?

Пока Юхуань прислушивалась к ответу, до нее донеслось недоброе сопение Тубэя. Юхуань стала тыкать в него своей лодыжкой, а он стоял, широко раскрыв рот, абсолютно опустошенный. Тубэй видел, как шевелятся губы Юхуань, но звуки словно куда-то пропали. Наконец она повесила трубку, пригладила волосы и набросила одежду. Похлопав Тубэя по щеке, она сказала:

– Вот еще несколько раз испугаешься и станешь большим мальчиком.

Тубэй, глядя на телефон, спросил:

– Кто это был?

– Ты лучше о своих радостях думай, к чему тебе о других беспокоиться? – Юхуань поцеловала Тубэя в подбородок и добавила: – Тебя ждет брат.

Ошеломленный Тубэй собрался с духом и снова разочарованно спросил:

– Кто это был?

– Один мужчина.

Весь этот вечер настроение у Тубэя было хуже некуда, придя домой, он увидел каменное лицо брата, который смотрел на него с большим недовольством. Тунань ничего не говорил. Он сидел в гостиной, в одной руке сжимая сигарету, в другой – держа пульт от телевизора. Он курил, переключал каналы и при этом молчал. По дороге домой Тубэй уже успел сочинить легенду, которая отвечала всем канонам строгой логики, в которой четко просматривались причинно-следственные связи и которая казалась практически неуязвимой. Но Тунань ни о чем его не спрашивал. Тубэй лишь заметил, что, когда Тунань остановился рядом с ним, его ноздри пару раз дрогнули: старший брат будто уловил какой-то запах. Тубэй уже приготовился было к допросу, но брат ни о чем его не спросил, а лишь развернулся и пошел прочь. И вот так, в полном безмолвии, Тунань продолжал курить и переключать каналы. Возвратившись к себе в спальню, Тубэй все никак не мог выкинуть из головы то, что он успел придумать. Он был во всеоружии, чтобы встретить любой допрос с пристрастием. Но, натыкаясь на стену молчания, ложь превращается в тяжелую ношу, от которой тягостно, словно от скопившихся в кишечнике газов. И чем безупречнее выглядит правдиво придуманный обман, тем больше беспокойства он приносит.

На следующий день ближе к вечеру старший брат совершенно неожиданно проявил дружелюбие. Засунув руки в карманы брюк, он зашел в комнату Тубэя.

– Тубэй, брат дарит тебе одну вещицу. – С этими словами Тунань вытащил пейджер, на черном корпусе которого красовалась золотая надпись «MOTOROLA».

– Это мне? – спросил Тубэй.

– Тебе, – ответил Тунань и удалился.

Поглаживая черный приборчик, Тубэй вдруг вспомнил про Юхуань. Он стал нажимать разные кнопочки, наслаждаясь свежими, приятными ощущениями. Пока он таким образом забавлялся, пейджер вдруг запищал, это произошло неожиданно, прямо как гром среди ясного неба. На экране появились темно-зеленые цифры телефонного номера. Тубэй, преисполненный недоверия, сунулся в комнату к брату, и тут только до него дошло, что высветившийся номер принадлежал Тунаню. Старший брат сидел у телефона и, улыбаясь, смотрел на Тубэя. То была странная улыбка. Тубэй перевел взгляд на пейджер, только сейчас он по-настоящему ощутил его силу, из-за этой вещицы весь город превращался для Тубэя в тюрьму. И где бы он ни находился, старший брат будет за ним неотступно следить, так что теперь Тубэю никуда от него не скрыться. Ведь что такое пейджер? Это научно-техническая ловушка электронного века. Тунань подошел к Тубэю и помог ему прицепить пейджер к ремню брюк.

– Нравится?

– Нравится, – пробурчал под нос Тубэй.


Удары боксерских перчаток гулким эхом разносились по спортивному залу. Боксерский мешок цилиндрической формы висел в углу огромного помещения, издавая крепкие тупые звуки. Перед раздетым по пояс Тубэем находился воображаемый противник, которого он намеревался завалить. Однако соперник оказался таким же упрямым, и в звонком эхе ударов слышалось, как он свирепо, жестоко и рьяно отражал атаки Тубэя. Тубэй ожесточенно заколошматил обоими кулаками, наконец, обессилев, он повис на мешке, который тут же отклонился. Прильнув к мешку, Тубэй тяжело переводил дух. Он разлегся на мате, широко раскинув руки, и отдыхал. На деревянный пол падали полосы света от окон. Вокруг все успокоилось. Казалось, даже воздух замер.

Тут в помещение залетел воробей, он попал сюда через приоткрытую дверь. Воробей кружился по залу, издавая жизнерадостное щебетание. Лежа на матах, Тубэй презрительно оценивал праздность этой птахи. Сделав два круга под потолком, воробей вдруг учуял ограниченность пространства. Он решил вылететь и поэтому спикировал к окну, которое он принял за мнимый путь к свободе. Но в ту же секунду стеклянная преграда рикошетом отбросила его назад, и он упал на пол. Однако воробей сдаваться не собирался, он ринулся уже к другому окну, в котором увидел другой путь к свободе. Но его снова отбросило назад. Приоткрытая дверь находилась совсем недалеко, но воробей совершенно забыл про эту единственную лазейку. Между тем он не оставлял своих попыток, Тубэй же внимательно наблюдал за его стараниями и неудачами. В зале звонким эхом раздавались удары воробья о стекло. Этот смешанный звук от соприкосновения живой плоти и продукта индустриализации рождал горькое чувство фатального исхода. Воробей был ранен, он совсем измотался, по его полету можно было определить, что птица испытывала ужас и панику. После столкновений с окном воробей утратил пыл и теперь просто озирался по сторонам, находясь на полу. Тубэй не двигался. Вдруг, охваченный какой-то недоброй дикой радостью, он громко крикнул. Воробей тотчас рванулся со своего места, снова с гулким ударом врезался в окно и упал вниз. Вырвавшийся крик расплылся по залу, эхо от него, подобно болезненно восходящим ощущениям в преддверии оргазма, готово было прерваться в любую секунду. Воробей не шевелился. Тубэй сполз с матов и направился к птице. Расправив крылья, воробей предпринял последнее усилие, теперь в его залитых кровью глазах все окна слились в одно сплошное красное пятно. А там, по ту сторону окон, от него уходило в бесконечность красное небо. Лапки воробья скосились на одну сторону и подергивались в предсмертных конвульсиях. Тубэй поднял воробья с пола, прикрыл его сверху боксерской перчаткой и выбросил в дверной проем. Там его ждала долгожданная свобода, но теперь она уже была ни к чему. Воробей камнем полетел вниз и приземлился на землю. Красное небо постепенно почернело, отразившись в расширенных до предела зрачках.


Наступление осени ассоциируется с такими символами, как дождь и ветер. Как только появляется ветер, по городским мостовым начинают кружиться бесчисленные опавшие листья. Подгоняемые ветром, эти листья, беспорядочно шелестя, шуршат по дорогам. Таковы звуки осени. Осень – это не только время года, это еще и особые проявления в манере ходьбы и мимике горожан. В этот ветреный сезон цемент и бетон сразу бросаются в глаза. Выходя на первый план, все городские сооружения внешне преображаются. Бетонные здания, подобно сводчатым склепам, закрывают небо, и весь этот цементный антураж уподобляет прохожих ходячим мертвецам.

Втянув голову в плечи, Тубэй вышел из ворот университета. Подкладные плечики пиджака делали его похожим на американского игрока в регби. Тубэй всегда щепетильно относился к своей одежде в стенах учебного заведения. Ведь это была единственная сфера, где он мог выделиться из общей массы и продемонстрировать свое превосходство. «Обучение за свой счет» в придачу к «обучению экстерном» превратилось для него в головную боль. Именно из-за этого он чувствовал себя неполноценным, хотя и делал самоуверенный вид. В университете он практически ни с кем не общался, с безразличием и высокомерием держась в тени. На улице заметно похолодало, осенний ветер норовил пробраться в любое отверстие в одежде. Слева от здания кампуса находилась одна простецкая забегаловка, на ее старой деревянной вывеске была выведена красная надпись «Привлекательный кабачок». На количество посетителей там никогда не жаловались, он зачастую был набит до отказа бедными студентами. Секунду поколебавшись, Тубэй решил чего-нибудь выпить и поэтому направился к заведению. Внутри он увидел нескольких своих одногруппников, которые, сбившись за столом, заказывали блюда. Тубэй остерегался встречи с ними, эти заносчивые парни один другого стоили. Опустив голову, Тубэй развернулся, чтобы уйти. Но тут изнутри ресторанчика послышался окрик, кто-то позвал его по имени. Тубэй оглянулся, то был спорторг их группы. Тубэй с улыбкой кивнул ему, а тот громко позвал:

– Иди сюда, расслабимся.

– Да нет, как-нибудь в другой раз, – откликнулся Тубэй.

Но одногруппник уже подошел к нему и открыто спросил:

– А что же так? Всем известно, что ты у нас богач, так повеселись хоть с простым людом. Давай же, а то все подумают, что ты нас презираешь. Тубэй уставился вдаль на сидящих за столиком, услышанное стало для него полным сюрпризом. Прошло какое-то время, прежде чем он смог переварить эту информацию. Наконец он направился к одногруппникам, решив действовать по обстановке, но походка его вдруг стала уверенной и твердой. Отложив в сторону книги, Тубэй с улыбкой задал встречный вопрос:

– Ну разве я такой?

А когда самая симпатичная девушка из их группы уступила ему место, он ей сказал:

– А ты никуда не убегай, садись рядом, – на что все рассмеялись.

Тубэй вытащил пачку сигарет «555», извлек одну для себя, закурил и, постучав по пачке, с участием обратился к присутствующим:

– Берите.

В этот момент ему показалось, что он – это не он, а его старший брат, Тунань. Новые ощущения были ему противны и приятны одновременно. Бросив взгляд на своих одногруппников, исполненный вольготности Тубэй спокойно и церемонно произнес:

– Сегодня я всех угощаю. – После этой фразы он развернулся к хозяйке заведения и попросил ее добавить к заказу еще два блюда.


Деньги действительно дарят совершенно особые ощущения. В некотором смысле деньги дают свободу и авторитет, по крайней мере, именно так это складывалось у Тубэя. Он и Тунаня называл старшим братом не только из-за разницы в возрасте, но и в силу его финансовой обеспеченности. Бизнес старшего брата распространился на такие крупные города, как Сиань, Чунцин, Харбин, но, кроме них, он доцарапался даже до таких уголков, как Таонань, Уган, Тяньлинь и Наньчжао. Эти городишки Тубэй смог обнаружить на карте только с помощью лупы. Пока Тубэй жил в Дуаньцяочжэне, он и знать не знал, чем являются деньги. В деревнях и селах деньги ассоциируются просто с каким-то придатком, вспомогательным средством к существованию. Другое дело – в городе, где деньги диктуют все, определяя качество, направление и уровень жизни. А что касается мужчин, то ими деньги воспринимаются еще и как своего рода женщина, финансы напрямую стимулируют мужские желания, они могут даже спровоцировать физиологические реакции в момент просыпания, а также вызвать ощущение переполняющего сладострастия. Эти насущные переживания Тубэй испытывал в каждом из своих двух статусов: как коммерческий студент или как юный любовник этой опытной девы Юхуань, он чувствовал одинаковую ценность и очарование денег. Тубэй уже растранжирил немало средств, но чем больше он тратился, тем сильнее испытывал необходимость в ресурсах, в этом состояло зло и коварство денег. Развлечения и плотские утехи являются внутренней надстройкой, и они нуждаются в подкрепляющей их основе, то есть в деньгах. Шагая по улице, Тубэй непрестанно обдумывал один-единственный вопрос – где взять деньги? Блуждающим взглядом он смотрел на дорогу, словно надеялся отыскать кошелек, набитый крупными купюрами, вот это была бы удача! Но никакого кошелька на дороге не валялось. А если бы он там и оказался, то за ним уже давно бы кто-нибудь прибежал. Тубэю срочно нужны были деньги. С финансами в кармане он смог бы обрести полную уверенность, позволяя себе замашки богача в среде студентов. А еще он смог бы пригласить Юхуань посидеть в какой-нибудь уединенный бар, где бы как настоящий мачо, с высокомерным видом толстосума отпускал бы перед ней непритязательные шуточки. Безденежный мужчина в глазах женщины выглядит влюбчивым и нерешительным. В то время как настоящий мужик, наоборот, должен казаться сдержанным и уверенным в себе.

Тубэй решил добыть деньги через старшего брата. Он не хотел клянчить или ждать, пока брат сам предложит ему помощь. Он намеревался получать яйца от взятой несушки. Ведь у брата полно ответвлений в бизнесе, и если он поделится какими-нибудь из них, это гарантирует Тубэю финансовую свободу. Если только ему удастся уболтать брата, то у него по крайней мере раз в месяц будет возможность шикануть, или, как говорится, разгуляться на полную катушку. «Разгуляться на полную катушку» – просто замечательное выражение, способное подарить ощущение богатого и упаднического образа жизни. Именно на нем зиждется и городская жизнь, и бытие, и весь этот бренный мир. Эти чувства сродни безумию и произволу, которые можно испытать, зарываясь в кучу денег или занимаясь сексом. Измятые в мелкие морщины деньги пропитались всем, чем можно, испуская запах пота и спермы. Ради возможности разгуляться на полную катушку Тубэю просто необходимо было зарабатывать деньги.

Чтобы обсудить со старшим братом проблему своего заработка, Тубэй выбрал момент, когда они ели лапшу. Уподобляясь представителям голубых кровей, Тунань во время походов по ресторанам мог проявлять привередливость толстосума. Другое дело – его поведение во время трапезы с лапшой. Только такое блюдо, как лапша, способно по-настоящему раскрыть истинное лицо китайца. Тунань поглощал лапшу звучно, с большим аппетитом и смаком. Весь его лоб вспотел, нос потек, пока он то и дело засасывал в себя бульон с лапшой. Заметив на лице старшего брата удовольствие от чревоугодия, Тубэй тихонько обратился к нему:

– Брат, а что, если бы я стал помогать тебе кое в чем, заодно хоть на мир бы посмотрел.

Тунань даже не поднял головы, он только быстренько убрал языком застрявший в передних зубах кусочек зелени и спросил:

– У тебя закончились деньги?

– Тут дело не в деньгах, я просто хочу в чем-нибудь разбираться.

– В чем, например?

– В социальных вопросах.

– В чем еще? Я и так могу тебе сказать, что сейчас у нас начальная стадия зарождения социализма, – выпалил на одном дыхании Тунань.

– Кроме того, я бы мог тебе в чем-нибудь помогать.

Тунань выпил до дна весь оставшийся от лапши бульон, облокотился обеими руками о край стола и, скривив рот, сказал:

– Тубэй, ты едва только свой хвост задерешь, я уже чую, чем дело пахнет, тебе лучше расстаться с этими своими мыслями. Я раз и навсегда запрещаю тебе заводить со мной разговор на эту тему. Мне это не нравится. Ты меня понял?

Тубэй только моргнул пару раз, не осмеливаясь больше произнести ни слова.


Городская жизнь, словно помои, полна всякой всячины, одни моменты приносят воспоминания, другие – заставляют что-то забыть. Что касается прекрасного личика Яньцзы, то оно с удивительным упорством проявлялось все четче и четче, возникая в памяти Тубэя в мельчайших подробностях. Обладая своеобразной плавучестью, ее детальный образ из самых глубин настойчиво поднимался на поверхность. Привязанный к сердцу Тубэя, ее всплывающий образ непременно провоцировал у него некоторые страдания, какую-то тягучую боль. Все это проявлялось исключительно по ночам, в его снах. В дневное же время суток у Тубэя все складывалось совершенно иначе, днем на первое место зачастую выходила Юхуань. Ее всевозможные ухищрения в постельных делах не отпускали память Тубэя, который теперь находился во власти сна средь бела дня. Днем воображение Тубэя самопроизвольно витало вокруг тела Юхуань, отчего его бросало в жар. Крайнее возбуждение выпивало все соки из Тубэя, принося тревогу и тоску. Жажда Юхуань и ненависть к ней, словно спутанная конопля, переплелись воедино в его душе. Он категорически запрещал себе встречи с этой женщиной, властным тоном старшего брата приказывая себе остановиться.


Тубэй продержался два дня, отрываясь на боксерской груше и играя в автоматы, однако он не мог подавить снова и снова нарастающего в нем нетерпения. Наконец он взял велосипед и стал без дела колесить по городу. И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что приехал к месту, где жила Юхуань. Он притормозил и, спустив одну ногу на землю, стал пристально всматриваться в ее занавешенное окно. С улицы ее шторы выглядели одноцветно, однако изнутри они смотрелись совсем по-другому: тропические растительные принты, словно податливая плоть Юхуань, роскошными веерами распространялись по всей поверхности гардин. Тубэй замер, опершись на седло, неожиданно его захлестнуло тягостное чувство. Он опустил голову, стараясь успокоиться, но душевные страдания не отпускали его. Тубэй вынул сигарету и, согнувшись над зажигалкой, двумя руками поднес огонь. Сделав глубокую затяжку, Тубэй со вздохом сплюнул.

Когда же он поднял голову, то прямо перед собой увидел Юхуань, она стояла, широко улыбаясь, и ждала, когда он ее заметит. Появление Юхуань несколько напоминало сон. Тубэй отбросил сигарету, он увидел, как Юхуань протянула руку к рулю его велосипеда и потеребила рычажок звонка:

– Ты чего?

Глядя на ее окно по другую сторону улицы, Тубэй только захлопал глазами. Юхуань проследила за его взглядом, резко нажала на велосипедный звонок и пробормотала:

– Меня со вчерашнего дня не было, – без всяких вступлений и объяснений произнесла она.

После этого Юхуань в одиночестве направилась через дорогу. Дождавшись, когда она исчезнет из вида, Тубэй пристегнул велосипед и тотчас устремился вслед за ней.

Едва Тубэй переступил порог, он тотчас крепко стиснул Юхуань в объятиях и поцеловал ее прямо в губы, его действия были выверены, тверды и решительны. В этом поцелуе растворилась вся ненависть Тубэя. Осязание ее губ наполнило его душу нежностью, житейской грустью и радостью. Из глаз Тубэя выкатились слезы, он обхватил ее лицо ладонями и с болью спросил:

– Кто он?

Юхуань похлопала глазами, притворяясь, что не понимает, о чем речь:

– Ты кого имеешь в виду?

Потом она взяла Тубэя за мочку уха и, массируя ее, в такт произнесла:

– То был хозяин этой квартиры.

Желая перевести разговор на другую тему, Юхуань вдруг обратилась к нему с вопросом:

– Как ты думаешь, и чем же я, оказывается, занимаюсь?

Произнесенное ею слово «оказывается» весьма насторожило Тубэя. Он молчал, а в голове его все крутилось это «оказывается». Для новоявленного горожанина слово «оказывается» всегда ассоциировалось с концом чего-либо. Что касается нынешних жителей, то они воспринимают это слово не как давно прошедшее, а как последнее пристанище для души и сердца. Тубэю не под силу было представить, кем раньше была Юхуань, особо не задумываясь, он выпалил:

– Я хочу тебя.

И Юхуань отдалась ему. Целый вечер они непрестанно занимались сексом, с одной стороны закрепляя старый опыт, с другой – пробуя что-то новое, пока наконец их постельные фантазии не иссякли. В один из самых неподходящих моментов у Тубэя запищал пейджер. Он тотчас вскинул голову, словно его ударило током, замер и перестал соображать, что к чему. Между тем Юхуань была уже практически на грани, разгоряченная, она проявляла некоторое нетерпение:

– Не надо, не надо.

Ее слова могли показаться сбивчивыми, но все и так было понятно. Эта краткая пауза несколько прояснила сознание Тубэя, который вдруг обозлился. Чертов Тунань, чертова Юхуань, убил бы обоих! Тубэю пришлось настраиваться заново, его негодование повергло Юхуань в сильное возбуждение, каждое движение приносило ему новое мучительное ощущение. В сердцах он выпалил:

– Ты меня до смерти довела, я больше не могу, не могу!

Тубэй плотно сжимал обе кисти Юхуань, широко раздвигая пальцы, она в такт своим телодвижениям повторяла:

– Давай умрем вместе, вместе.

Пронзительный оргазм жгучей болью отозвался в освободившейся душе Тубэя, и он уже совершенно исступленно закричал:

– Все, все!

Растратив все свои силы, Тубэй разжал руки. Юхуань, обняв Тубэя за спину, продолжала удерживать его на себе. Пока они восстанавливали дыхание, выкатившаяся у Тубэя слеза упала на щеку Юхуань. Пришедшая в чувство Юхуань ощутила на себе эту расползшуюся слезинку, довольная вытерла ее и тихо сказала:

– И правда, так замечательно. У меня давно такого не было.

Тубэй уговаривал себя забыть о своем проклятом пейджере, но, несмотря на все усилия, никак не мог стереть из памяти его настойчивое присутствие.

– У меня такое впервые, – задумчиво произнес Тубэй.

Юхуань, легонько поглаживая его спину кончиками пальцев, нежно прокомментировала:

– Ты входишь во вкус, мой мальчик.

Тубэй приподнялся, чтобы сменить позу:

– Я имел в виду, что впервые не отреагировал на звонок старшего брата.

– Ты еще можешь думать о звонках, – недовольно произнесла Юхуань.

– Я должен постоянно что-то придумывать.

– А к чему это вранье? Чем больше ты врешь, тем больше впадаешь в зависимость, так что лучше этого не делать.

– Ну я же не могу сказать, что как раз тут занимаюсь с тобой сексом, это неудобно.

– А почему бы тебе не сказать, что твой аппарат просто был выключен? Неужели так трудно сказать правду?

Сильная простуда Тунаня была знаком того, что его организм уже настроился на осень. Это повторялось каждый год. Когда начинался осенний сезон, у Тунаня на какой-то период наступали скверные деньки. Его болезнь вроде и не представляла из себя ничего серьезного, но, проникая в самое нутро, она словно накидывала ему лет десять сверху. В дни недомогания Тунань становился более мягким и следовал правилам древнего домостроя семейного клана Инь. Болезнь заставляла этого и так одинокого мужчину почувствовать свое одиночество еще сильнее. Остерегаясь в эти дни выпивать, курить и встречаться с женщинами, он все дни напролет пил простой кипяток, предаваясь высоким размышлениям о сердечных делах и порицая себя за дурные поступки. Подобные умонастроения были стары как мир и каждый раз сводились к одному, а именно к ожиданию денег, которые открывали все возможности. Такой настрой несет на себе сентиментальный отпечаток явной утопии, словно колпаком накрывая все великолепие человеческого существования. Подобное видение жизни можно уподобить совершенно бездонной черной дыре или безграничному морю страданий. При этом зачастую вопрос сводится к одному: а сколько именно денег необходимо для того, чтобы считаться богатым? Тунань никак не мог прекратить свою гонку за деньгами. Ведь деньги – это судьба, и бывает, что в деньгах везет, когда не надо, и не везет, когда надо. Деньги похожи на привязанную к хвосту косточку: чем с большим упорством ты будешь за ней гоняться, тем быстрее она будет от тебя убегать. Находясь перед самым носом, она будет неистощимо дразнить ваш глаз и нюх, пока вы наконец не остановитесь, чтобы перевести дух.

Тубэй вернулся совсем поздно. Каждый раз, когда он возвращался в такое время, от него пахло одними и теми же духами, их запах был едва уловим. Такой же едва уловимой была миссия семейства Инь. Самое страшное, Тубэй этого запаха парфюма совершенно не замечал. А вот Тунаня распространяемый братом аромат очень даже напрягал. Проследив, как Тубэй прошел в свою спальню, Тунань вдруг почувствовал, что значит для него не больше, чем, к примеру, трусы. Он был для Тубэя просто каким-то символом, никоим образом с ним не связанным.

Тунань не хотел устраивать брату допрос. Он боялся проникать в детали его личной жизни. Молчание подразумевает, что человек что-то скрывает. Но как только запретная тема перестает являться табу, желание узнать больше увеличивается в разы. Тунань проследовал за братом. Держался он строго, но при этом продолжал хранить молчание. Ведь начни он о чем-то спрашивать, Тубэй непременно наврет с три короба. А Тунаню очень не хотелось видеть, с каким видом его младший брат будет хладнокровно обманывать его.

– Почему ты выключил пейджер? – сурово спросил Тунань. Он и сам не ожидал, что его слова прозвучат настолько проникновенно.

– Да я не выключал, – ответил Тубэй.

Тубэй не смотрел на старшего брата. На его лице отразилось полное непонимание. Обозначившиеся при электрическом освещении темные круги под глазами выдавали его утомление и усталость. Тубэй вынул пейджер, нарочито внимательно посмотрел на него и пробормотал:

– Как он мог выключиться?

Глядя на младшего брата, Тунань почувствовал, как его захлестнуло чувство возмущения и горести, он выдержал долгую паузу, прежде чем заговорил снова:

– Там в пароварке есть рис, ты, наверное, голоден?

– Да все нормально.

– Много у тебя сейчас занятий в университете?

– Да нормально.

– Справляешься?

– Все нормально.

– Старший брат с тобой разговаривает.

– Я тебе отвечаю.

Тунань не проронил ни звука, а потом зашелся в кашле. Приступ сухого кашля длился довольно долго, заставив Тунаня, словно креветку, перегнуться в пояснице. Когда все прошло, он присел рядом с Тубэем в ожидании, что тот хоть что-нибудь скажет. В период болезни ему хотелось услышать от Тубэя какие-то слова заботы или дождаться от него простого стакана воды. Тунань молча взирал на Тубэя, зрачки которого тупо уставились в пространство – вставь в них стрелки, и они могли бы сойти за часы. Этот его взгляд совсем расстроил Тунаня.

– Сходи-ка принеси мне сигарету, – попросил Тунань.

Тубэй не двинулся с места. Запустив руки в карманы, он из одного вытащил пачку сигарет, из другого – зажигалку и подал их Тунаню. Тот вынул сигарету и стал крутить ее между пальцами. Тишину в комнате нарушали лишь изредка проезжающие по улице машины. Дорогу только что помыли, отчего казалось, что колеса машин рвут под собой бумагу, создавая очень неприятное, болезненное на слух ощущение. Их семья сейчас представляла из себя своеобразный мирок на колесах, при этом Тунань отвечал за движение передних, а Тубэй за движение задних колес. Но Тунань уже видел, как эти задние колеса нагоняют его с сумасшедшей скоростью. Он уже видел, что этот день не за горами. Тунань повнимательнее присмотрелся к Тубэю: брат похудел, резко очерченные контуры лица выдавали его неспокойный юный возраст. В этих донельзя знакомых чертах Тунань узнавал молодого себя. Тунань протянул руку и пару раз хлопнул Тубэя по плечу. В этот момент Тунань вдруг и вправду ощутил себя его отцом. Он сказал:

– Вы – пропащее поколение. На вас нельзя полагаться. – В этих словах Тунаня проскользнули холодные отцовские нотки.

Тунань отбросил сигарету и заботливо обратился к брату:

– Ложись-ка спать.

Подойдя уже к двери спальни, Тунань снова обернулся и пробормотал:

– Тебе уже нужно искать девушку, чтобы жениться.

4

С висящими на шее боксерскими перчатками Тубэй вышел из спортивного зала. Он сделал два глубоких вдоха и, подняв голову, посмотрел на небо. Небосвод был настолько прозрачным, что, казалось, вдохни его – и целиком пропитаешься духом золотой осени. Кругом ни облачка, ни ветерка, ни одной птицы. Там в небесах не было ничего, кроме абстрактного, чистейшего, идеального и близкого к небытию синего цвета. Из-за пространственной иллюзии казалось, что синева уходит в безграничную даль, позволяя Вселенной пережить момент осознания своей сущности, момент устремления к спокойствию. Тубэй смотрел ввысь; если бы только на небе появилось облако или птица, его тоски уже было бы не сдержать.

Без всякой на то причины Тубэю вдруг вспомнилась Яньцзы. Такие погожие дни часто вызывали в памяти ее образ. Как только появлялось ясное небо, на его фоне тут же показывалась Яньцзы, отсутствие облаков никак не мешало ее проявлению. Ее черты лица становились отчетливыми, но, приобретая ясность, казались несколько уязвимыми. Точно так же ведет себя отражение на воде, когда упавший на ее гладь лист или неосторожный звук вмиг искажает ровную поверхность. Повторяясь из раза в раз, это очень тяготило Тубэя.


К воротам кампуса на выход направлялись спорторг и несколько других парней и девчонок, они шли и ели мандарины. Вид у них был расхлябанный и скучный. Тут спорторг окликнул Тубэя:

– Богач Инь!

Тубэй натянуто улыбнулся и в ответ поприветствовал его:

– А вы снова идете куда-то выпивать?

Спорторг обернулся к товарищам и крикнул:

– Вы слышали, богач Инь приглашает нас выпить.

Все тотчас запрыгали от радости. У Тубэя и в мыслях не было приглашать их куда бы то ни было, однако представившийся случай подтвердить свое финансовое благополучие он так легко упускать не хотел. К тому же приближалась промежуточная аттестация, а он практически ничего не учил, так что если сейчас он пригласит всех в ресторан, то в нужный момент это обеспечит ему необходимую поддержку. Тубэй улыбнулся и сказал:

– Ну раз так, почему бы нам не оторваться?

Эти его слова тотчас вызвали шумное одобрение. Между тем Тубэй успел посчитать количество приглашаемых – их было шестеро. Это означало, что выбор падал на ресторан с самообслуживанием, где он по-всякому мог уложиться в триста юаней, что, с одной стороны, было экономно, а с другой – производило нужный эффект. Тубэй поймал одно такси и посадил в него девушек, затем он поймал еще одну машину для остальных. Усевшись рядом с водителем, Тубэй кинул взгляд на боковое зеркало, сейчас он чем-то походил на Мао Цзэдуна, изображаемого на денежных знаках: на его лице читалось выражение полноправного хозяина. Тубэй сел прямо, распрямившись в струнку, словно новехонькая купюра. Замечательное ощущение.

Руки в брюки, Тубэй с горделивой осанкой вошел в холл ресторана. Он впервые переступал порог этого достойного заведения, но сделал вид, что бывал тут много раз. Тубэй понимал, что за ним наблюдают его одногруппники, и поэтому все его действия приобрели крайнюю демонстративность и показательность. Между тем одногруппники в его присутствии напротив стали ощущать свою неполноценность. Вот и прекрасно. Пусть эти пташки – спецы в делах учебы, но в денежных делах все они – сосунки.

После того как на стол выставили общий котел с кипящей водой, вид бурлящих пузырьков вмиг поднял и оживил настроение всем присутствующим. Алкоголь, едва попав в желудки, тут же развязал им языки. Выпивка – это, по сути, те же слова, и совершенно очевидно, что от количества выпитого зависит количество сказанного. Спорторг умел выпить, Тубэй от него не отставал, остальные поднимали тосты для вида, налегая в основном на съестное. Спорторг обратился к Тубэю:

– Тубэй, я вот не понимаю, на что тебе сдалась эта педагогика? Ведь, твою мать, ты можешь пойти куда хочешь.

Держа в зубах сигарету, Тубэй криво усмехнулся:

– Ну, в женский туалет я пойти не могу.

Вся компания засмеялась, официантка, стоявшая в стороне, тоже не смогла сдержать улыбку.

– Ешьте досыта, все равно тут неограниченный стол, так что налегайте как следует, пока не лопнете, – подбодрил Тубэй.

Все снова дружно засмеялись. Спорторг встал и принес три блюда, доверху наполненные нарезанными ломтиками баранины. На этот раз официантке было уже не смешно. С некоторым недовольством она выразительно захлопала ресницами. А парень уже уселся на свое место и снова обратился к Тубэю:

– Мы тут позавчера вечером собирались у одного приятеля, там каждому стали подыскивать подходящую пару, и нам на всех не хватило девушек. Это притом что тебя мы в расчет не принимали, ведь ты не живешь в кампусе.

Тубэй поморгал и отреагировал:

– Так еще есть три преподавательницы.

– Ну о чем ты говоришь?

– А что тут такого? – спросил Тубэй, после чего перевел взгляд на одногруппниц и самым серьезным тоном добавил: – Кто хочет быть со мной, прошу поднять руку.

Все три девушки также напустили на себя серьезный вид и одновременно подняли руки. Тубэй продолжил:

– Я всем хорош, только вот храплю во сне.

Одна девушка с собранными в хвост волосами сказала:

– Я знаю. К третьей паре вся группа может услышать твой храп.

Все снова грохнули от смеха и вместе осушили стаканы.

Едва Тубэй выпил содержимое, ему стало как-то не по себе. Водка оказалась чересчур крепкой и теперь рвалась наружу. Тубэй подозвал рукой официантку и попросил довести его до туалетной комнаты. Закрыв за собой дверь, Тубэй почувствовал, как в ушах разливается оглушительная тишина. Тишина была настолько выразительной, что казалась нереальной. От стены из черного мрамора и огромного зеркала на ней исходил спокойный, безмятежный свет. Тубэй стоял напротив своего отражения в зеркале. Находясь в полной отрешенности от мира, он вдруг ощутил всю свою мерзость. Его сегодняшнее поведение было омерзительным и вызывало у него ужасное отвращение. От этого Тубэю стало совсем невыносимо, неожиданно возникшая внутри его горькая тоска подступила к самому горлу. У него возникло желание блевать и плакать одновременно.

– Что ты тут делаешь? – обратился Тубэй к своему отражению. – Ты, мерзавец!

Не обращая внимания на служащего, который находился в туалете, Тубэй задрал голову и громко задышал. Потом он вытащил свой пейджер и выключил его. Ему не хотелось, чтобы старший брат стал свидетелем этой стороны его жизни. С минуту поколебавшись, Тубэй снова включил аппарат, переключив звук на виброрежим. В это время у него началась отрыжка, он подсел к унитазу. Приступ безудержной рвоты фонтаном выдворил из его организма бесформенную разноцветную массу. Тубэй медленно поднялся, все это время ему казалось, что за его спиной стоит Яньцзы, пристально наблюдая за его неприглядным поведением. Служащий довел Тубэя до раковины и открыл ему кран. Теплая нежная вода напомнила ему пальцы Яньцзы, поглаживающие струи оказывали успокаивающее действие, смывая скорбь и смятение. Тубэй взял из рук служащего белое полотенце и спрятал в нем свое лицо. Приложив к лицу полотенце, он разразился рыданиями. Он плотно зажмурил глаза, но слезы все равно просачивались наружу. Служащий потормошил его, Тубэй отпустил полотенце и посмотрел в зеркало, он стал выглядеть еще ужаснее, на его лице царила полная депрессия.

– Все нормально? – спросил служащий.

Тубэй привел себя в порядок, вытащил из кармана бумажную купюру, положил ее на умывальник и ответил:

– Все нормально.

Выйдя из туалета, Тубэй снова вернулся в банкетный зал. Услышав галдеж, он постарался возвратить себе приличные манеры и чувство собственного достоинства. Девушка с конским хвостом как раз отходила от стойки администратора, несколько взволнованно засовывая в кошелек телефонную карточку. Тубэй мельком бросил взгляд на телефон-автомат, не совсем понимая смятение девушки, которая стала куда-то звонить. Тубэй прошел на свое место. Неожиданно в кармане его брюк, словно какой-то моллюск, затрепетал пейджер. Тубэй наклонил голову и увидел, как на самом интересном месте в его штанах что-то нетерпеливо подрагивает. Одна из официанток, заметив это, в полном недоумении, пытаясь сдержать улыбку, отвернулась в сторону. Тубэй вытащил пейджер и нажал на кнопку, чтобы прочитать сообщение. На экране высветилась надпись: «Я брежу во сне твоим храпом». Тубэй сначала ничего не понял, но потом, подняв голову, увидел девушку с хвостом, которая, возвращаясь за стол, одарила его нежным взглядом. Это мигом подняло ему настроение. Тубэй стер сообщение, уселся на место и попросил официантку принести еще выпивки. Заложив обе руки за спинку стула, он вдруг заговорил на сычуаньском наречии:

– Здравствуйте ребята, нацьнем наше занятие.

Едва Тубэй раскрыл рот, как все догадались, что он изображает маленького старичка-сычуаньца, который вел у них историю. Ему стали аплодировать. А он, покачивая головой, продолжал:

– Давайте-ка посмотримь, сто из себя, в конце концов, представляет зизнь, хороса она или ни на сто не годьна.

Будучи навеселе, собравшиеся дружно подхватили:

– Хороса.

Посетители ресторана заинтересовались происходящим и все как один направили свои взгляды на Тубэя.

А Тубэй с пивом в руках уставился своими пьяными глазками на девушку с хвостом и, жестикулируя, произнес:

– Ведь сто это за стука – зизнь? Это еда на халяву?

– Тосьно.

– Это каждому парню по девуське?

– Тосьно.

Каждый ответ студентов сопровождался смехом сидевших в ресторане клиентов, которые, отложив палочки в сторону, весело наблюдали за этим театрализованным шоу.

– Зизнь есть постоянное подбрасывание баранины в кипясий котел. – Сказав это, Тубэй подался вперед и, подняв палец, спросил: – Чьи это слова?

– Чьи?

Тубэй медленно произнес:

– Это сказаль русский писатель, тот самий, который Чернышевский.

В зале раздались одобрительные аплодисменты. Все помещение благодаря импровизированному выступлению Тубэя превратилось в сцену для попурри, напоминающего по разнообразию содержимое ресторанного котла.

Тубэй и представить себе не мог, что все это время на него смотрел стоящий в стороне Тунань. Он уже давно наблюдал за младшим братом, который проявлял всю свою отвратительную сущность. Не двигаясь с места, Тунань потемнел лицом, в то время как ничего не подозревающий Тубэй воодушевленно распалялся, словно горячий самовар. Наконец Тунань подошел к нему. Из-за крепко стиснутых зубов по его щекам ходили желваки. Тунань взял брата за мочку уха и потянул к себе:

– Идем со мной.

Увидев перед собой Тунаня, Тубэй изменился в лице. В зале сразу стало тихо, клоунада закончилась. Хохот прекратился. Все поняли, что положение дел резко осложнилось. Тубэй с наклоненной набок головой обвел взглядом своих одногруппников. Они смотрели на него в замешательстве. Тубэю было просто необходимо завершить свой спектакль. Отведя глаза от лица девушки с хвостом, Тубэй пришел в себя. Набравшись храбрости, он требовательно обратился к брату:

– Пусти.

– Пойдем отсюда.

– А ну, отпусти!

– А ну, пойдем!

– Да отпустишь ты меня или нет?

– А ты пойдешь со мной или нет?

Когда их диалог зашел в тупик, Тубэй пустил в ход кулаки. Он угодил старшему брату прямо в подбородок. Тунань грузно повалился на пол. Тубэй никак не мог поверить, что его суровый старший брат окажется настолько уязвим. На лице у Тунаня выступила кровь. Он поднялся, оставив без ответа удар Тубэя. А тот, испугавшись содеянного, бессильно опустился на стул. Глаза Тунаня заблестели от слез, они засверкали, словно лед под лучами зимнего солнца, от их слепящего блеска веяло леденящим холодом. Тунань прошелся взглядом по лицам студентов, они выглядели определенно сытыми, хотя на столе в беспорядке высились нагромождения из всевозможных закусок, которые им было уже не осилить. Наконец Тунань снова посмотрел на Тубэя, вопреки ожиданиям он скривил рот в улыбке и сказал:

– В реке Янцзы каждая последующая волна накрывает собой предыдущую, так что уж тут говорить о младшем и старшем поколениях.

Наступила глубокая ночь, благодаря которой город стал похож на город. Из-за угла вывернула поливалка, напоминая страдающего павлина в период гона, время от времени тот начинал раскрывать свой хвост и издавать призывные звуки. На этот раз в поливалке вместо «Сердца красавиц» звучал «Свадебный марш». Тубэй уже практически протрезвел и сейчас двигался прямо за поливалкой, ускоряя свой шаг, словно опаздывал на торжественную брачную церемонию. Когда позади подъехала машина такси, Тубэй сел в нее и попросил шофера следовать за поливалкой. Под прекрасную мелодию «Свадебного марша» охваченные радостным волнением капельки воды в свете неоновых фонарей разлетались в стороны, напоминая яркое свадебное конфетти. Когда Тубэй попросил шофера подъехать ближе к поливалке, тот несколько заколебался, однако, уловив запах алкоголя, послушался и прибавил скорость. Водитель поливальной машины, похоже, заметил следовавшее по пятам такси, а потому просигналил, желая пропустить машину вперед. Но шофер такси не собирался воспользоваться этим жестом, а только просигналил в ответ, замедлив ход и отстав немного от поливалки.

Это преследование длилось более получаса. Среднего возраста водитель такси старательно держал дистанцию между своей машиной и водной завесой, уподобляясь гадкому утенку, догонявшему впереди идущего павлина. Поливальная машина притормозила у тротуара, чтобы заново наполнить цистерну. Тубэй, расплатившись, вышел из такси и, остановившись возле урны, стал молча обмениваться взглядами с водителем поливалки. Последнего такое поведение несколько насторожило, поэтому, пока набиралась вода, он несколько раз оглядывался в сторону Тубэя. Наполнив цистерну, водитель сел в машину и злобно захлопнул дверцу. Перед тем как уехать, он в сердцах выкрикнул:

– Психопат!

Тубэй повернулся в ответ и, уже имея в виду себя самого, тоже крикнул:

– Психопат!

Поливалка уехала восвояси. Тубэй как-то сразу заскучал. Неожиданно у бордюра ему под ноги попался отвалившийся от туфли каблук-шпилька, он стал пинать его по мере своего продвижения вперед. Рядом находилась стройплощадка. Возводившаяся на ней высотка уже стала приобретать окончательный вид, лишь строительные леса примыкали к ее пока еще бетонным стенам, все это вызывало ассоциацию с похищением голой невесты. Повсюду на земле валялись груды битого кирпича, Тубэй пнул в общую кучу каблук, чем напугал какую-то собаку. Она подняла голову и тщательно облизнула свою грязную морду. Животное вызвало у Тубэя любопытство. Забыв про поливалку, он стал смотреть на собаку, а та на него, – похоже, обе стороны прониклись друг к другу скрытой симпатией. Тубэй решил присесть на корточки, но это почему-то испугало собаку, и она убежала. Пока она перебегала дорогу, в ее освещаемом фонарями силуэте одновременно читались одиночество и независимость. Стояла уже совсем глубокая ночь, огни спокойно и в то же время ярко озаряли пространство. Эта живущая сама по себе собака заполнила собой городскую ночь, став смутным образом городского пейзажа.

В этот момент появилась одетая в кожаную юбку и черные чулки девушка. Она вынырнула прямо со стройплощадки. Между юбкой и чулками у нее оставался некоторый зазор, заметно обнажавший голые ляжки. А поскольку Тубэй продолжал сидеть на корточках, то это ничем не прикрытое пространство оказалось прямо на одной линии с его взглядом. Девушка материализовалась словно из ниоткуда, просто взяла и появилась. Тубэй поднялся на ноги, а она, перевесив сумку через плечо и скрестив руки на груди, оценивающе измеряла его взглядом. С несколько уставшим видом она встала перед ним, перенеся центр тяжести на левую ногу. В ее пылком взгляде без всякой на то причины читался явный лирический настрой.

– У меня нет с собой денег, так что иди.

«Кожаная юбка» переместила центр тяжести на другую ногу, это ее движение выглядело грациозно и обольстительно.

– К чему говорить о деньгах. Ведь главное – это чувства, при чем тут деньги? – с улыбкой произнесла девушка.

Тубэй задрал голову вверх и, глядя в небо, ответил:

– У меня не осталось чувств, так что иди.

«Кожаная юбка» тут же отреагировала:

– Неужто не осталось? Может, тебе их поискать? Поищи, и обретешь.

Тубэй в полном изнеможении ответил:

– Я искал их полночи, насилу успокоился, так что не нуждаюсь я в чувствах.

– Чувства чувствам рознь, может, все-таки попытаешь счастья?

Тубэй развел руками:

– У меня и вправду нет денег, если только в долг?

«Кожаная юбка» несколько расстроилась и, собираясь уходить, сказала:

– Пусть сделка не состоялась, но дружба осталась, значит такова судьба. А если у тебя и вправду нет денег, то будем считать, что это я осталась в долгу.

В полном одиночестве Тубэй стал наблюдать за собственной тенью. Словно преданная собака, она лежала у его ног, свидетельствуя о наличии своего хозяина. Вдалеке послышался свисток поезда, повсюду уже давно царило полное ночное безмолвие. На улицах не было ни одного прохожего и, похоже, уже ни одной машины. Тубэй бесцеремонно вышел на самую середину дороги, вытащил из штанов свое хозяйство и стал мочиться прямо на верхушку собственной тени. Медленно отступая назад, он насвистывал прекрасную непорочную мелодию «Свадебного марша». Передвигаясь под фонарями, Тубэй представил себя поливалкой. Так под покровом ночи он полил улицу – это стало его единственным делом на благо города.


План ограничения свободы Тубэя посредством пейджера провалился. Тунань признал, что это только лишние хлопоты, приобретенные за деньги, но кардинально решить проблему могли только деньги. Единственным способом была экономическая блокада, которую часто использовали янки. Разговор между братьями состоялся под утро, в пять часов двадцать минут, когда Тубэй завершил свои ночные скитания и вернулся домой. Тунань дожидался его, сидя на диване, лицо его сильно заплыло и выглядело неестественно. В коридоре послышался звук открываемой двери, кто-то ворочал в замке ключом. Открыв дверь, Тубэй застыл на пороге, не решаясь войти внутрь. Его взгляд пополз вверх от пальцев ног Тунаня и, дойдя до второй верхней пуговицы на его рубахе, застыл. Тубэй вошел в квартиру и трусливо встал перед Тунанем в ожидании приговора. Тунань сказал:

– Что было, то прошло. Я тебя не виню.

Папиросный дым, скопившийся за всю ночь, посадил старшему брату горло, из-за чего в его голосе звучали старческие, рассеянные нотки.

– Это моя ошибка, во всем виноваты деньги, это возмездие, за которое я заплатил слишком высокую цену, а ты тут ни при чем. – Тунань поднялся с дивана и продолжил: – Начиная с сегодняшнего дня я буду оплачивать тебе только минимальные расходы на жизнь, ничего сверх этого ты от меня не получишь. Выкручивайся сам.

Оставив напоследок эту фразу и полную пепельницу окурков, Тунань направился к себе в спальню. Вскоре оттуда послышался его храп. Посреди раннего утра он звучал угнетающе. Тубэй же стоял в гостиной и смотрел на портрет умершего отца. Отец выглядел сурово. Храп старшего брата походил на какой-то закодированный язык отца, которым продолжали пользоваться в их роду. Но Тубэй не понимал этого языка, в этот предрассветный час Тубэй выглядел совершенно непричастным к своему родовому клану. Он вышел из квартиры, подошел к круглому окну на лестничной площадке и стал смотреть вдаль. На востоке небо уже посветлело, но городские фонари еще не погасли. В слабых лучах рассвета огни их поблекли и ослабли. Слой пыли, скопившийся на стекле круглого окна, придавал этому утру и каждому лучику света застарелый, грязный и вялый вид.

Утро в большом городе несло на себе усталость ночного скитальца и было пронизано мраком нереального восприятия произошедшего и каким-то сумрачным настроением. Глядя на это утро в блеклом свете ночных фонарей, Тубэй стал вспоминать родные края и Яньцзы.


На следующий день, когда Тубэй приехал в Дуаньцяочжэнь, время уже близилось к вечеру. Стояла поздняя осень, и закат вполне можно было назвать кроваво-красными. В дороге Тубэй продремал больше десяти часов. Уподобившись колесам, его бессодержательные сны крутились и крутились без всякого смысла, периодически повторяясь. Когда он очнулся, то подумал, что за окном раннее утро, но положение солнца на фоне родных ему мест подсказало, что время уже близилось к ночи. Тубэй вышел на выложенную плиткой дорогу. По мере того как его вытянутая тень перемещалась по серо-голубой выпуклой плитке, казалось, что с каждым шагом ее словно отвергают, не давая возможности приобрести устойчивый характер. За несколько месяцев его отсутствия Дуаньцяочжэнь значительно пошел в рост. Повысив свой статус, он вместо поселка теперь стал называться городом. Старое название убрали со всех вывесок, на которых нетерпеливой рукой было не совсем аккуратно выведено броское слово «город». «Город» представлял из себя одну огромную стройплощадку, на которой повсюду раздавались звуки от забивания свай и на которой царил полный беспорядок, предшествующий процветанию. От витающей в воздухе строительной пыли закат приобрел более интенсивную окраску и выглядел как на картине, освещая все вокруг ярко-оранжевым светом. На лицах людей появилось предвкушение городской жизни. Словно от городского банкетного стола или цветов перед больничной койкой, от жителей исходило прекрасное настроение открытости и благоденствия.

Засунув руки в карманы, Тубэй шел по старой улице и по ходу дела обменивался приветствиями с местными жителями. Каждое из кратких и торопливых приветствий приносило приятное удивление. Когда Тубэй поравнялся с электрическим столбом, что стоял у их старого дома, он увидел, что жилище изменилось до неузнаваемости. Дверь отделали алюминием, теперь здесь был ресторан. С двух сторон от входа висели красные фонари, а на стеклянной двери была наклеена ярко-красная надпись «Острый суп малатан», выразительный шрифт которой создавался за счет твердости и жирного написания каждой из черт иероглифа. Тубэй вошел внутрь и тут же наткнулся на официантку. Девушка, говорившая на сычуаньском наречии, предложила ему место за столиком.

– Почему здесь устроили ресторан? – спросил Тубэй.

Девушка, пытаясь замять его вопрос улыбкой, вежливо спросила его, что он собирается заказывать.

– Почему здесь устроили ресторан? – переспросил Тубэй.

– Откуда мне знать? – ответила девушка. – Когда хозяин приобретал это помещение, то решил обустроить здесь ресторан.

Тубэй уселся на стул. Глядя на изображение морских креветок на скатерти, он вдруг совершенно неожиданно вспомнил жаренные в соевом соусе тефтели «львиные головы», которые так часто готовил отец, и его охватила невыразимая скорбь.

Это щемящее чувство нахлынуло на него столь внезапно, что все его душевное нутро, подобно каллиграфической бумаге, разом промокло, став слабым и бессильным. Тубэй вытащил сигарету, официантка поспешила поднести ему зажигалку. Взгляд Тубэя бродил по стенам, уподобившись ползущему вверх тигру. В душе Тубэя постепенно росло ощущение родного очага, оно было одновременно ярким и смешанным. Там, где раньше находилась его спальня, висела доска с благопожелательной надписью, в иероглифическом стиле лишу была выведена учтивая фраза: «Гость приходит сюда как домой». Тубэй вытащил свою зажигалку и с улыбкой обратился к официантке:

– Ты понимаешь, что написано там на доске?

Девушка растерялась. Тубэй ей пояснил:

– Я тебе объясню. Это значит, что гость возвращается в свой дом, как будто приходит к себе домой. Ну, дошло до тебя?

Держа в зубах сигарету, Тубэй вышел из своего прежнего жилища. Едва он переступил порог, как на глаза накатили слезы. Издалека снова раздался звук забиваемых свай, казалось, словно кто-то заколачивает крышку гроба, заколачивает пылко, вдохновенно, преисполнившись радостного возбуждения и полностью лишившись рассудка. Тубэй прошелся взглядом по мощеному переулку, наблюдая, как его родные края удар за ударом препровождаются в гроб: вот уж действительно правда, когда посетителю были рады. Тубэй прислонился к бетонному столбу, на нем еще виднелась белая рекламная листовка, повешенная летом, ее изрядно оборвали, оставив только несколько стилизованных иероглифов, среди которых красовались «гонорея, сифилис…». Тубэй пытался сдержать слезы, в стеклянной двери напротив целиком отражалось его лицо, натянутое выражение которого очень сходило за улыбку. Тубэй хищно затянулся сигаретой и выпустил густой дым, создав завесу, чтобы не видеть своего отражения.

Яньцзы вернулась к своему дому уже затемно. Сказать по правде, Тубэй давно и терпеливо ожидал этого момента. Появление Яньцзы тотчас захлестнуло его волной нежности. Яньцзы приехала, сидя на заднем сиденье мопеда. Она походила на маленькую пичужку, прижавшуюся к спине высоченного мужчины. Этот мужчина разбил вдребезги переполнявшее Тубэя возбуждение, оно иссякло, а на смену ему пришла щемящая тоска. За рулем мопеда марки «Солнце» сидел знакомый Тубэю мужчина, на их рынке в переулке Шибаньсян он был известен под кличкой Мясник. Своим острым ножом он в нужных местах проходился по свиной туше, разом превращая ее в мясо. Учитель словесности часто приводил его в качестве примера для объяснения образного выражения из Чжуан-цзы «мастер по разделке туш». Управляемый Мясником мопед играючи скользил по дороге, он исчез в конце узкого переулка Шибаньсян: взревел и уехал, оставив на прощание только красный свет от габаритов да голубое облачко от выхлопа. Тубэй позвал Яньцзы, она подняла сумку, сделала пару шагов вперед и тут неожиданно признала Тубэя. В ее реакции не было ни бурного восторга, ни смятения чувств. Яньцзы по-простому открыто выразила свое радушие, разом наговорив кучу дежурных фраз. Эта ее открытая простота очень расстроила Тубэя. Ведь он ожидал с ее стороны какой-то застенчивости, растерянности, скованности в разговоре. Но в поведении Яньцзы проявилась исключительная открытость, ее голос звучал звонко и совершенно естественно, он сразу понял, что Яньцзы стала «женщиной», от той «девушки», запомнившейся ему в отблеске ночных свечей, не осталось и следа. От нее пахло каким-то смешанным запахом свиных потрохов и бензина, что окончательно убило Тубэя. Между тем Яньцзы продолжала с ним разговор:

– Твой старший брат тоже дал маху – как он мог продать такой хороший дом? Знать бы раньше, так лучше бы он ваш дом нам продал, по крайней мере, получил бы за него тысяч на десять больше. А ты где собираешься ночевать? Если тебе вдруг негде, то останавливайся у меня.

Тубэй не проронил ни звука. Яньцзы стояла напротив. Эта девушка, заставившая его возвратиться в родные края, сейчас стояла прямо перед ним, но ее простецкое радушие остановило весь его пыл. Тубэй поднял голову и без всякого акцента произнес:

– Не нужно.

Яньцзы продолжала радостно разглагольствовать:

– А нам тут статус повысили, ты уже знаешь? Так что у нас тут теперь тоже город.

Тубэй повозил носком ботинка по плитке под ногами, она беспрепятственно заскользила.

– Ну и прекрасно, – ответил Тубэй.

Яньцзы, продолжая стоять одной ногой на дороге, другую уже занесла на каменную ступеньку и учтиво предложила:

– Заходи в дом, посидим.

Попутно Яньцзы что-то достала из своей сумки, это была визитка. Тубэй взял карточку и направил на свет, оказалось, что она не ее. Длинный ряд закругленных иероглифов гласил: «Совместная торговая компания с ограниченной ответственностью г. Дуаньцяо по продаже свинины». Под этим названием значилось: «Генеральный директор Гао Цзяньго». Еще ниже приводился адрес, почтовый индекс, а также список номеров телефона, пейджера и мобильника. Тут Тубэй вспомнил, что настоящее имя Мясника Гао Цзяньго. Кивнув на карточку, Яньцзы заботливо добавила:

– Адрес и телефон один и тот же.

Тубэй без всяких эмоций отреагировал:

– Понял.

Зажав в руках визитку, Тубэй как будто бы продолжал изучать ее. Потом он поднял голову и снова улыбнулся Яньцзы, она ответила ему тем же. Эта улыбка поставила окончательную точку в состоявшемся между ними диалоге. Молодые люди старались найти еще какую-нибудь тему для разговора, но, похоже, они уже все сказали друг другу: вежливыми репликами и дежурными фразами они обменялись, передача визитки состоялась. Видимо, в современных условиях взаимоотношения осуществлялись именно так. Среди этого молчания у Тубэя вдруг снова возникло желание заплакать. Глядя на Яньцзы, он хотел сказать ей что-то проникновенно-конкретное, но не мог раскрыть рта. Он понимал, что, начни он говорить, он тут же расплачется.

– Пойдем посидим, – предложила Яньцзы.

– Нет, – на одном дыхании ответил Тубэй.

– Ну, тогда до свидания? – произнесла Яньцзы.

– До свидания, – церемонно кивнув, попрощался Тубэй.

Яньцзы обернулась и мельком посмотрела вдаль, от мопеда давно уже и след простыл. Это движение Яньцзы заставило Тубэя почувствовать себя вором, который похитил у генерального директора Гао Цзяньго набор потрохов, сухожилия и что-то еще в этом роде. Тубэй и сам не мог понять, с чего это он вдруг уставился на грудь Яньцзы. Ее груди были хороши, как и прежде. Яньцзы уловила этот взгляд Тубэя, что тотчас отозвалось на ее учащенном дыхании. Вид вздымавшейся груди Яньцзы вызвал у Тубэя некоторое смятение. Яньцзы встала на каменный порожек двери и бросила ему на прощание взгляд. Тубэй отвернулся, а когда он снова повернул голову к ее дому, Яньцзы уже исчезла, остались только отсветы от уложенной вдоль улицы новой плитки да витавшая повсюду строительная пыль.


На Дуаньцяочжэнь спустилась тихая ночь. Тубэй склонился над каменными перилами арочного моста и в задумчивости уставился на воду. В этот сезон поздней осени она выглядела как зеркало: ни единого изъяна, ни единой морщинки, по-осеннему ясное небо придавало этой речушке загадочности. Звезды, спрятавшись на самое дно реки, сверкали оттуда своим фальшивым блеском, создавая иллюзию необъятной ширины и глубины. Между тем водная гладь была уязвимой перед малейшим прикосновением, любой, даже самый нежный ветерок мог запросто нарушить ее хрупкое спокойствие и мнимую глубину. Тубэй спустился с моста и достал из кучи каких-то обломков большущий булыжник. Перетащив его к самой середине моста он с ненавистью отправил его в жидкое нутро своего родного края. Внизу послышался громкий всплеск, и во все стороны рассыпались звезды. Среди ночи вода в реке напоминала разведенную в большой лоханке тушь, которая вдруг разлетелась черными зловонными брызгами. Глядя на разорванную водную гладь, Тубэй отряхнул руки, слезы потоком лились по его щекам, хотя на лицо была натянута улыбка.


На всех утренних четырех парах занятий Тубэй отсыпался, спал он крепко. Во время лекции по мировой истории вместо подушки у Тубэя была монотонная интонация преподавателя, которая казалась тяжелее, чем сама Вселенная. Лежа на парте, Тубэй выпустил изрядное количество слюней. Но слюни – не вода, они имеют свойство растягиваться и долго держаться, никуда не впитываясь, вот уж смех, да и только. Закончилась четвертая пара. Едва преподаватель дочитал лекцию, как Тубэй сразу проснулся. Без привычного звукового фона он словно лишился своей подушки. Когда Тубэй открыл глаза, все уже разошлись. Он поднял голову и огляделся, места в аудитории веерным амфитеатром спускались вниз, это обеспечивало хорошую акустику и походило на арену для боя гладиаторов в Древнем Риме. Тубэй с выпрямленной спиной уселся на последний, самый высокий ряд. Оглядевшись по сторонам, он повеселел и приободрился, представив, что ему достался лучший обзор на зрелищном шоу гладиаторов.

Все бы хорошо, только у Тубэя немного ныла рука, он отлежал ее, пока спал. Тут он подумал, что являлся отнюдь не зрителем, а участником этого сражения, за которым наблюдали присутствующие. И противником его были не другие гладиаторы, а деньги. Возвращаясь в город, он всю дорогу ломал голову, где же их добыть. Ему было просто необходимо как-то организовать свой заработок. Ведь для того, чтобы поддерживать репутацию «толстосума», у него не существовало другой опоры, кроме финансов. Ноющая боль в руке говорила о том, что во сне он, видимо, снова был повержен, в отличие от денег, которые ему не покорились. Тубэй мог по их воле склонить голову, а вот подчинить деньги себе было большой проблемой. Покинув аудиторию, он направился по обрамленной кустарником тропинке к выходу из университета. Он не собирался идти обедать в студенческую столовую, потому как просто не переваривал тамошних харчей, пригодных разве что для скота. Выйдя за ворота, он решил купить себе гамбургер и йогурт. На его пути у дороги стояла белая, сделанная в виде грибочка телефонная будка. Тубэй зашел под козырек, снял трубку и набрал ряд цифр. Пальцы Тубэя вспомнили номер Юхуань автоматически, ему даже не потребовалось напрягать мозги. По голосу Юхуань на другом конце провода было понятно, что она тоже только что проснулась. С ленью в голосе она стала обиженно журить Тубэя, спрашивая, куда он запропастился и почему не приходил. Тубэй, в свою очередь, спросил, скучала ли она. Юхуань ответила, что скучала. Она намеренно потянула это свое «скучала», что вышло весьма чувственно и выразительно. Когда Тубэй тихо спросил, о чем именно она скучала, Юхуань засмеялась и сказала:

– А ты, оказывается, стал еще тем проказником. Уже и флиртовать научился.

Тубэй, не поворачивая головы, бросил взгляд по сторонам и, точно шпион из американских фильмов, кратко сообщил:

– Я скоро приду.

Тубэй пришел, как и пообещал. Когда Юхуань открыла ему дверь, то выглядела все еще заспанной. Не успев привести себя в порядок, она стояла и с распущенным, кокетливым видом лениво потягивалась, словно кошечка. Тубэй тут же набросился на нее с поцелуями. Юхуань отстранилась и, назвав дурачком, прямо в ухо ему прошептала, что еще не чистила зубы. Но Тубэй не собирался ослаблять свою хватку. Юхуань уступила ему и, прильнув губами к его шее, одарила нежным поцелуем. Поцелуй Юхуань оказался очень теплым, от него немного веяло запахом ее постели. Тубэй разом обхватил ее за талию, прижав к себе еще крепче. Грудь Юхуань вплотную уперлась в его грудную клетку, вдавившись податливо и мягко. Тубэй до сих пор не мог понять, любит ли он эту женщину, но от ее тела он отказаться не мог. Притянув ее к себе, Тубэй снова вспомнил Яньцзы. Он зарылся головой в растрепанные волосы Юхуань, а в душе его безостановочно крутился образ Яньцзы, отчего ему было одновременно тепло и горько, прекрасно и нестерпимо. Тубэй поцеловал ее сзади в шею. Сделав сильный засос, он постарался побыстрее избавиться от своих наваждений. Юхуань зажмурилась и, перехватив воздух, сказала:

– Не делай так, не надо.

Тубэй оторвался от ее шеи. На месте засоса появились множественные красные крапинки.

– Это просто невыносимо.

Мизинцем Юхуань заправила свои распущенные волосы за ухо и с преувеличенно капризным видом сказала:

– Я проголодалась.

Услышав это, Тубэй тоже почувствовал голод, в считаные секунды его обуял голод совершенно другого свойства. Он произнес:

– Я тоже голоден.

По его глазам Юхуань поняла, что он имеет в виду, и только беззвучно засмеялась. Еще какое-то время она продолжала осыпать его ругательствами.

– Ах ты, кобель ненасытный.

Они снова обнялись, жадно цепляясь ртами, упиваясь и уедаясь друг другом до полного умопомрачения.

В конце концов, время уже было обеденное, так что любовные дела они сделали наспех. Тубэй лежал рядом с Юхуань. Еще не успев перевести дух, он снова отвлекся на мысли о деньгах. Эта тема изматывала его сильнее, чем мысли о Яньцзы. Пока он размышлял, как заработать, его взгляд упал на солнечного зайчика, замершего на стене у спинки кровати. У него была очень странная геометрическая форма, совершенно не характерная. Тубэй потянулся к нему, раскрыв всю пятерню, на ярком пятне тотчас отпечаталась тень от пальцев. Тубэй попытался попробовать пространство на ощупь, но там было пусто. В его ладони остался только собственный кулак. Тубэй вздохнул и спросил Юхуань:

– Можешь помочь мне кое с чем?

– Чем же я могу тебе помочь? – удивилась та.

Тубэй без всякой задней мысли стал объяснять:

– Я знаю, что у тебя полно знакомых, помоги мне найти работу, мне нужны деньги.

Юхуань, не понимая, спросила:

– А зачем тебе работать, ведь ты еще учишься?

Тубэй мотнул головой:

– Мне нужен заработок.

Юхуань замолчала и из-за ниспадавших на глаза волос оценивающе посмотрела на Тубэя, ее зрачки, словно две одинокие звезды, сияли далеко в глубине.

– А где бы ты хотел работать?

– Да я вообще нигде не хотел бы работать, я просто хочу зарабатывать деньги.

Юхуань приподнялась на локте, ее груди свисли на один бок:

– А что ты умеешь делать?

Немного подумав, Тубэй рассмеялся:

– Да ничего.

– Но ты же должен мне сказать, что у тебя вообще имеется в арсенале?

Тубэй усмехнулся:

– Единственное, что у меня имеется, так это смелость и пофигизм.

Юхуань кивнула, словно получила добро от Всевышнего, с которым связалась по невидимому телефону. После этого она уткнула палец в грудь Тубэя и стала медленно водить им туда-сюда. Тут Тубэй полушутя сказал:

– Мне всегда хотелось продавать себя. – Он вздохнул и добавил: – Да только жаль, что моя плоть принадлежит к твердым, а не жидким стихиям.

Услышав это, Юхуань оторопела, глаза ее наполнились блеском, похожим одновременно на слезы и талый лед. Тубэй сообразил, что его фраза могла ударить Юхуань по больному месту, поэтому он схватил ее руку и сказал:

– Я совсем не это имел в виду.

– Я это поняла. – С некоторой болью она покачала головой: – Тут не обо мне речь, я за тебя переживаю. Прошло каких-то несколько месяцев, а ты даже по сравнению со мной совсем стыда не знаешь.

Тубэй несколько развязно скривил губы в усмешке, после чего изрек:

– Незнание освобождает от ответственности.

Юхуань опустила голову и стала одеваться. Одевшись наполовину, она остановилась. Повернувшись, она долго смотрела издалека на Тубэя, после чего подошла к нему, провела ладонью по щеке и, похлопав, удрученно сказала:

– Инь Тубэй, ты вырос и стал мужчиной.

Стоя в одной блузке, Юхуань открыла ящик письменного стола, достала конверт и положила в него несколько крупных купюр, после чего засунула конверт в карман Тубэя. Тот с некоторым испугом спросил:

– Что ты делаешь?

– Раз уж мы спим вместе, то раскрою тебе голую правду. Кто-то содержит меня, а я буду содержать тебя. Рано или поздно ты бы пошел по этой тропе. Хорошо еще, что у меня нет никаких венерических болячек.

Юхуань зашла в ванную и безымянным пальцем правой руки поочередно убрала скопившиеся в глазах слезинки. Она открыла кран, встала под душ и направила свое лицо прямо под горячие струи воды. Про себя она сказала: «Я оказала финансовую помощь студенту, мои накопления хоть кому-то, да пригодились. Так что можно сказать, что я тоже внесла свой вклад в дело образования».

Тубэй домой больше не возвращался.

Тунань в полном одиночестве сидел в гостиной и, держа в руке пульт, смотрел телевизор. Переключение кнопок уже вошло у него в привычку: чуть посмотрит какой-нибудь канал – перещелкнет его на другой, и так постоянно. Мелькающие картинки напоминали непарные кости для игры в мацзян, к которым Тунань пытался подобрать нужную пару. Тубэй не приходил. Тунань во всей квартире включил свет. Это стало его новой привычкой, после того как Тубэй ушел из дома. В эти одинокие вечера Тунань неожиданно стал бояться своей тени, она создавала у него неприятное чувство, что прямо перед ним кто-то находится. А со включенным везде светом было гораздо лучше. Любой свет дает тень, но когда его много, то тень рассеивается. Во всяком случае, теперь он признал, что не Тубэй нуждался в нем, а как раз наоборот, он нуждался в Тубэе. Но Тубэй не возвращался. У этого сукина сына было совершенно каменное сердце, в этом он даже переплюнул старшего брата. Отложив пульт, Тунань решил найти себе какое-нибудь занятие. Он взял тряпку и стал повсюду протирать пыль, но чем больше он тер, тем больше грязи начинал замечать. На самом деле в этом мире нет ничего по-настоящему грязного. Грязь – это просто своего рода усилие, приложенное людьми к чистоте. Тунань взял в руки статуэтку Венеры Милосской. На ее священной непорочной груди скопился целый слой пыли. Тунань стал протирать ее тряпкой, но только сильнее запачкал. На статуэтке появились пятна, казалось, будто эта красотка подхватила какую-то лейкодермию. Тунань вздохнул и, подняв Венеру за голову, потащил на кухню. Он поставил ее в раковину и открыл кран. В это время раздался телефонный звонок. Тунань направился в спальню, ему звонила женщина, с которой он уже лет сто не встречался. Для начала она попросила Тунаня угадать, кто именно звонит. Тунань знал, что она ужасная болтушка, которой просто нужен собеседник. Он решил действовать по ситуации и стал ей подыгрывать:

– Зачем же я буду гадать, вдруг не угадаю и выведу кого-то из себя?

Его собеседница поняла, что Тунань догадался, кто она, поэтому перевела разговор на другую тему:

– А ты, видно, занят, у тебя в ванной кто-то принимает душ? Слышно, как вода хлюпает.

Тунань рассмеялся:

– У тебя прямо-таки паранойя, что это за пристрастие к звукам из санузла, может, послушаешь еще?

– Можешь ты мне сказать, кто там у тебя моется?

– Это Венера, самая настоящая Венера.

– Так, значит, это та, что без рук, без ног.

– Ты повежливее, к чему упиваться ревностью к иностранке.

Собеседница замолчала. Перед тем как повесить трубку, она озлобленно заметила:

– Упиваться ревностью? Уж скорее я белены объелась.

Еще какое-то время Тунань продолжал спокойно держать в руках телефонную трубку, он чувствовал некоторую неловкость, но в данной ситуации ничего не мог поделать. Кое-кто за эти годы и впрямь белены объелся. Тунань положил трубку, на него снова нахлынула тоска. Он закурил сигарету и выпустил большое колечко, а вслед за ним – целую серию колечек поменьше, ожидая, что они проплывут внутри большого. Устроив себе такое занимательное развлечение, Тунань ждал повторного звонка. Но телефон так и не зазвонил, сигарету он уже тоже практически выкурил. Тунань снова зашел в гостиную, там в кадре телевизора как раз о чем-то вещал лысый дед в старом ватнике. Он говорил, что его организм «целиком обязан чудодейственному средству „Голубые небеса-6“»: «Здоровые зубы – здоровое тело. Организм получил в разы больше заряд – в разы больше чувствуешь вкус и аромат». Он протянул руки вперед, словно давая Тунаню «хорошенько разглядеть» название, «Голубые небеса-6». Тунань его разглядел. А кран на кухне все это время был включен, поэтому Тунань поспешил перекрыть воду. Венера сияла чистотой и выглядела такой свежей, словно только что родилась из морских глубин. Но, похоже, она шевельнулась, Тунань даже испугался – он обнаружил, что с нее соскользнуло прикрывающее ноги полотнище, причем соскользнуло не само по себе: со статуэтки стал смываться гипс. Вслед за подобием юбки размокли нос, грудь и уши, словно пораженные ужасной проказой, они большими кусками обваливались вниз. С криком «Венера!» Тунань протянул к статуэтке руки, чтобы обхватить ее. Этот порыв окончательно уничтожил Венеру, оставив от нее лишь размокшую гипсовую пасту. Все это свершилось за какие-то считаные секунды, фигурка была и вдруг сплыла. Глядя на клейкую массу в раковине, Тунань не мог поверить своим глазам. Он даже не сразу понял, что произошло, но его чувство одиночества только усилилось и стало более явным. Тунань сказал себе: «Завтра нужно обязательно возвратить Тубэя, скотину такую. Завтра я должен вернуть его во что бы то ни стало».

Когда Тунань разыскал Тубэя, тот упражнялся в спортзале с боксерским мешком. Тубэй располагался спиной к входу, то и дело из него вырывались напряженные, устрашающие звуки. Мешок висел в самом углу зала, поэтому издали казалось, что мешок и Тубэй пребывали в каком-то своем одиноком, взаимообусловленном мирке. Тунань открыл дверь в зал, Тубэй повернул голову. Поскольку Тунань стоял прямо на фоне света, Тубэй не мог разглядеть лицо вошедшего. Казалось, что в дверном проеме обозначился темный силуэт, словно черную бумагу приклеили на светлую солнечную поверхность. Но Тубэй узнал Тунаня. Только у его старшего брата мог быть такой горделивый силуэт. Когда Тубэй понял, что перед ним брат, он тотчас отвернулся, теперь он лишь по звуку шагов по деревянному полу догадывался, что тот приближается к нему. Было нечто общее в звуке этих шагов и напольном паркетном рисунке: квадратные, они покрывали весь зал. Перевесив через левое плечо ветровку, Тунань остановился прямо позади Тубэя, рассчитывая, что он что-нибудь скажет. Но Тубэй молчал. Тунань вытащил и зажег сигарету. На весь зал разлетелся звонкий звук от зажигалки: щелчок – хлопок.

В конце концов Тунань заговорил первым:

– Ты уже несколько дней не был дома.

Голос Тунаня, как и прежде, был жестким. Однако Тубэй обратил внимание, что брат уже не приказывал ему, говоря краткое «возвращайся». Количество слов всегда меняется в обратной пропорции к интонации. Выслушав его, Тубэй холодно заметил:

– Это уже не мой дом.

– Где мой дом, там и твой дом.

– Дом уже продан.

– То просто стены, если покупаешь новое жилье, то, понятное дело, нужно сначала продать старое.

– Продал – и хорошо. Я был бы только рад, если бы ты еще раньше продал все это гнездо семейства Инь. Я не смогу быть похожим на тебя.

– Ну и ладно. Возвращайся, я не собираюсь заставлять тебя быть таким же, как я.

– Ты меня не так понял. Я хочу быть таким, как ты сейчас, но быть одним из преемников Инь я не хочу. Нашел идиота.

– Пока у тебя есть старший брат, тебе не отвертеться.

– Можешь расстаться с этими мыслями. Мы с тобой – два совершенно разных поколения.

– Инь Тубэй!

– Отстань от меня. Тебе со мной уже и физически не справиться, уже силы не те.

– Сколько денег тебе нужно в месяц?

– Деньги не уничтожат мое желание зарабатывать на халяву.

– И кто же тебя будет кормить?

– Мое тело.

Тунань развел руками. У него уже не осталось слез. Он проводил взглядом своего младшего брата, который направился к выходу. Тубэй подошел к дверному проему за которым сверкало яркое солнце. Его юная фигура напоминала черный силуэт, наклеенный поверх светлого фона. «Какое-то и вправду реактивное поколение, черт бы их побрал, – сказал Тунань самому себе. – За какие-то несколько месяцев они успевают пройти весь твой путь».

## Отпуск Линь Хун

Десять минут назад и самолет, и солнце еще находились в небе, но уже через мгновение они сообща приземлились. Когда Линь Хун выходила из салона, она повернула голову, чтобы взглянуть на светило. Вечернее солнце показалось ей большим и красным, прильнув к земле, оно выглядело нежным и обессиленным. По обе стороны от взлетно-посадочной полосы небрежно разрослась трава, огромное мягко-плюшевое пространство постепенно пропитывалось багрянцем закатных лучей, словно сгорая в невидимом огне. Тишина и спокойствие одновременно несли кипучую энергию. Посмотрев на солнце, Линь Хун увидела в нем всю гамму его горьких переживаний. В этой буйной агонии абсолютной самоотдачи скрывалось ощущение сопротивления или нежелания жертвовать собой.

Линь Хун уловила запах моря. Хотя оно находилось далеко от аэропорта, морской воздух целиком заполнил прибрежный город. Этот воздух отрезвлял и пьянил одновременно, создавая приятный антураж и ощущение приволья. Линь Хун два раза вдохнула всей грудью и тут же осознала, что ее отпуск наконец-то наступил. Отправляясь в дальнее путешествие, она практически никому не сказала, что остановила свой выбор на этом северном приморском городе. Линь Хун любила этот город. Его темно-бордовые здания на зеленых склонах холмов до сих пор сохранили насыщенный аромат колониальной эпохи. Этот аромат заставлял человека благополучно забыть про родные края или, по крайней мере, создавал у него иллюзорное ощущение о попадании куда-то в чужеземные страны.

Закончив наконец улаживать дело Цин Го, Линь Хун чувствовала, что ее физическое состояние уже на пределе. Цин Го работала корреспондентом в отделе литературы, Линь Хун всегда относилась хорошо к этой симпатичной и способной девушке. И кто бы мог подумать, что во время ночного рейда сотрудников общественной безопасности по сомнительным заведениям ее застукают вместе с поп-звездой из Гонконга. Этот певец, казалось бы, только вечером прибыл в Нанкин, скажите на милость, когда же они успели довести свое знакомство до постели? Желая действовать тихо и незаметно, Цин Го наделала так много шума. На самом деле то, что рейд зацепил номер поп-звезды, стало простым недоразумением. И можно было бы все легко замять, закрыв на это глаза, однако певец оказался с большим гонором. Коверкая китайский язык, он не прекращая орал: «Да ти знаись, кто я?» Сотрудники безопасности оказались в щекотливом положении, и из-за своего «не знаись» им пришлось «забрать его для установления личности». При таких вот обстоятельствах история Цин Го и обрела огласку.

Линь Хун работала главным редактором, и ей, как женщине, при создавшихся условиях ничего не оставалось, как лично вызвать Цин Го к себе на беседу. Жизнь Цин Го вела не очень строгую, Линь Хун кое о чем была наслышана. Но ей было непонятно, почему в присутствии Цин Го вроде бы умные мужчины превращались в откровенных идиотов. Хорошо бы расспросить ее об этом поподробнее и послушать информацию из первых уст. Разумеется, при кажущейся простоте такого рода вещи обсуждать непросто. Если Цин Го станет скрытничать, то сама Линь Хун не будет навязчивой и ограничится лишь несколькими дежурными воспитательными фразами. Когда Цин Го вошла в кабинет, у нее были распущены волосы, выглядела она, как всегда, прекрасно: ни намека на серьезный ночной инцидент, ни единого намека на стыд и раскаяние. Единственное, что увидела Линь Хун, мельком взглянув на собеседницу, так это абсолютно невозмутимое выражение лица. Ее безразличие не вписывалось ни в какие рамки. Прикусив кончик шариковой ручки нежно-желтого цвета, Цин Го спросила:

– Госпожа Линь, вы меня вызывали?

Ее вопрос прозвучал живо и энергично. Линь Хун присмотрелась к ней повнимательнее и поняла, что Цин Го вовсе не притворялась. Ничего не сказав в ответ, Линь Хун жестом пригласила ее сесть. Цин Го села. Линь Хун обратила внимание, насколько изящно она совершила это «приседание». Соединив вместе свои ножки, Цин Го в каком-то непостижимо сокровенном ритме устремилась вниз, это было действительно завораживающее зрелище. Эта девушка умела, казалось бы, самые обыденные движения наполнять удивительной грацией. Такому не научишься, это прирожденный дар. Линь Хун взирала на нее в своей обычной строгой манере, которая была уже досконально известна каждому, кто работал в редакции: всегда серьезная, величественная и невозмутимая. Интонация, походка, жесты, прическа, одежда и даже взгляд главного редактора Линь были неизменно выверенными, логичными, политически выдержанными, правильными и одновременно абсолютно одинаковыми на протяжении нескольких лет. Это придавало главному редактору Линь силу духа. С головы до пят, каждым своим словом и поступком Линь Хун подтверждала тезис о том, что «сила заключается в лаконичной простоте».

Цин Го заговорила первой:

– У вас что-то случилось?

– Это у тебя что-то случилось, – парировала Линь Хун.

Снова прикусив шариковую ручку Цин Го уставилась в потолок и задала встречный вопрос:

– Вы имеете в виду что я переспала с тем парнем из Гонконга?

Линь Хун ее фраза даже выбила из колеи, она никак не ожидала, что Цин Го совершенно невозмутимо употребит слово «переспать» как что-то само собой разумеющееся. Линь Хун не понравилось, что Цин Го избрала такой ни к чему не обязывающий стиль общения, а потому ее лицо стало еще более строгим. Направившись к порогу, она налила Цин Го стакан воды, а заодно плотно закрыла дверь. Цин Го приняла стакан, расплылась в улыбке, чуть пригубила и, слегка подавшись вперед, поставила стакан на стол. Возвращаясь в исходное положение, она воспользовалась случаем и откинула назад упавшую на грудь прядь волос. Это движение было исполнено еще большего изящества, нежели ее «приседание». И где только она научилась этим женским ужимкам? Отметив это про себя, Линь Хун тем не менее сохраняла невозмутимость. Сев на стул, она обратилась к собеседнице:

– Ты ведь уже не маленькая, как можно так легко поддаваться на уловки мужчин?

Цин Го усмехнулась сквозь зубы, теребя свои волосы шариковой ручкой нежно-желтого цвета, она сделала вид, будто что-то старается припомнить.

– Да это же была моя инициатива, о каком обмане тут может идти речь? Разве в таких делах может кто-то кого-то обманывать?

После таких рассуждений у Линь Хун вдруг ни с того ни с сего в груди все заклокотало. Сын Линь Хун уже ходил в начальную школу, а что, если бы он услышал прямо в ее кабинете подобные разговоры от незамужней девушки. Коль уж в сердце Линь Хун случился такой переполох, то и на словах она не сдержалась:

– Зачем ты пошла с ним на это?

Линь Хун тут же пожалела о своем вопросе, заметив, как картинно улыбается и тихо покачивает головой Цин Го. Наконец Цин Го подняла брови и спросила:

– Госпожа Линь, а что вы ожидаете от меня услышать?

Разговор шел не туда и принимал явно провокационный характер. Линь Хун поднялась со своего места, она чуть покраснела. Девица оказалась не подарочек, не нужно было вызывать ее сегодня. Линь Хун громко сказала:

– Да я вообще ничего не хочу слышать об этом безобразии!

Цин Го, наклонив голову, два раза кивнула, после чего опустила и подняла ресницы, да так медленно, что в этом движении можно было прочесть какой-то намек. Линь Хун продолжала:

– Я серьезно отношусь к такого рода инцидентам.

– Госпожа Линь, я уже все равно переспала, почему вас это должно беспокоить? – произнесла Цин Го с обескураживающей прямотой.

Линь Хун поспешила закрыть эту тему и подытожила:

– Ты еще молодая, следует свою энергию тратить на учебу и работу, а не вести себя подобным образом.

Цин Го решила уточнить:

– Вы имеете в виду, не растрачиваться на постельные дела?

Эта фраза настолько покоробила Линь Хун, что она не нашлась с ответом. Между тем Цин Го, скрестив руки на груди, вдруг сама перевела разговор в другую плоскость. Улыбнувшись, она сказала:

– Госпожа Линь, вы ведь красивая женщина, да к тому же еще и молодая.

Линь Хун не могла сообразить, являлись ли обращенные к ней слова искренним комплиментом или же просто издевкой.

– То есть я могу еще путаться с мужиками, не так ли, – сорвалось с ее языка.

Линь Хун была явно не в духе, слишком уж фривольно прозвучала эта фраза из уст главного редактора. Она осознала, что дала маху, и тут же прочувствованно обратилась к Цин Го:

– Ты ведь такая молоденькая, неужели не устала от такой жизни?

На этот раз в некоторый ступор впала Цин Го. Помолчав, она смерила оценивающим взглядом главного редактора и, медленно выговаривая каждое слово, спросила:

– Госпожа Линь, а вы не устали от своей жизни?

Ну и ну! Слыханное ли это дело? Сколько раз Линь Хун приходилось беседовать с людьми за этим столом, но никогда она не сталкивалась ни с чем подобным. Обычно это она диктовала свои условия другим, но никак не наоборот. Кто бы мог подумать, что Линь Хун зайдет в тупик, она не то чтобы решила воздержаться с ответом, ей и вправду нечего было сказать. Она едва сдержалась, чтобы резко не поставить Цин Го на место, но, к счастью, зазвонил ярко-красный телефон. Линь Хун сняла трубку, на секунду приложила ее к уху, потом, прикрыв, обратилась к Цин Го:

– Возвращайся к себе. – Линь Хун успела утихомирить свой пыл, а потому просто строго добавила: – Надеюсь, ты еще раз подумаешь над своим поведением.

На этом инцидент был исчерпан. Линь Хун больше ни за что в жизни не хотела возвращаться к обсуждению с Цин Го данного вопроса. Линь Хун снова приложила к уху трубку:

– Алло…


Линь Хун почувствовала, что устала. Пока шло редакционное совещание, она словно пребывала в тумане. Как часто говорила Цин Го, «пропал вкус» к жизни. Усталость была настолько явной, что уже ощущалась на физическом уровне. На самом деле для Линь Хун это был ее обычный образ жизни – быть заваленной ежедневной рутиной. В ее потоке не было ни одного «неважного» или «незначительного» пункта: выполнение указаний свыше, управление кадрами, преобразования на местах, просьбы одних, жалобы других, вопросы, связанные с питанием, обновлением оборудования и подорожанием бумаги, письма в редакцию, обустройство похорон старых работников, выход в декрет сотрудниц издательства, организация состязаний от лица профсоюза, выборы в конце года. Одному нужно было оказать помощь с жильем, другому – дать новое звание, третий хотел вступить в партийные ряды, четвертый планировал идти на повышение. Все эти дела были важными и требовали от Линь Хун участия и ее пристального внимания. Ежедневно ее ждала полная корзина дел в качестве руководителя или исполнителя. И все эти дела являлись «важными» и «значительными», и что самое главное, она требовала, как от начальства, так и от подчиненных, такого же ответственного подхода к участию и решению вопросов. Вышло так, что и начальство, и подчиненные, требуя внимания, также превратились в часть ее работы. Только многократное и терпеливое выполнение ежедневных задач могло обеспечить стабильное функционирование коллектива. Поэтому для Линь Хун усталость была непозволительна, она могла только «собраться с силами» и продолжать восхождение на гору. А ведь верно подметила эта девица, спросив, «неужели она не устала от такой жизни». Эта девчонка, да и все остальные прекрасно понимали, что Линь Хун только обманывает саму себя, когда с сияющим лицом снует туда-сюда на лифте и без конца мотается по городу на машине. Жизнь Линь Хун напоминала сновидение, в котором она уже перестала быть хозяйкой положения. Не она управляла своим сном, а он руководил всеми ее действиями. В этом сне участвовала лишь она одна, и она никак не могла проснуться. Думая об этом, Линь Хун почувствовала еще большую усталость и испытала враждебность к себе и к каждому, кто сидел на совещании.

Но она не могла жить иначе. В противном случае она уже не сможет существовать в своем сне, а превратится в пастушью собаку из чужих снов. А свой сон, пусть он и иллюзорен, по-всякому приятнее.

Если бы существовала возможность сбросить один или пару десятков лет, кем бы тебе хотелось стать, Линь Хун или Цин Го? Так спрашивала себя сейчас Линь Хун. Сидя на совещании, она думала совсем не о нем. Между тем выражение лица она сохраняла серьезным, словно заголовок на первой полосе. В глазах Линь Хун появилась жирная надпись: «Превратиться в другого человека или остаться собой?»

Линь Хун затруднялась с ответом.

Она засунула руку в карман и нащупала монетку.

На совещании в этот момент как раз обсуждали заголовок передовицы. Редактор из отдела социальных новостей упорно настаивал на том, чтобы использовать материал из полицейского участка с улицы Чжуанъюаньцзе. Он отметил, что им непозволительно отставать от Цзинаня и Шанхая с их актуальными новостями. У них должны быть свои собственные герои, свои образцовые коллективы, и полицейский участок с улицы Чжуанъюаньцзе нужно привести в пример. Редактор из отдела экономики возразил, сказав, что особенностью их издания всегда являлось отражение экономической ситуации. В этом свете самой важной была новость о том, что на заводе номер семь тысяч двести восемь наблюдалось большое количество увольнений. Благодаря внутренней проверке «значительная» часть женщин-работниц уже восстановлена на рабочих местах. Такая новость оказалась бы весьма ценной в плане стабилизации и дальнейшего развития общества.

Пока шла эта дискуссия, Линь Хун загадала, что если выпадет орел, то она выберет «остаться собой», а если решка, то – «стать как Цин Го». Перевернув несколько раз в своем кармане монету, она на ощупь определила, что ей выпало «остаться собой». Линь Хун решила переиграть, нацелившись на два тура из трех. Ей снова выпало «остаться собой». Это судьба. Однако Линь Хун не сдавалась и решила переиграть, нацелившись уже на три тура из пяти. Она вошла в азарт.

Сидевший напротив человек из дежурного отдела, улыбнувшись, сказал:

– К чему эти споры, давайте бросим монетку.

Присутствующие засмеялись. Линь Хун подняла голову и огляделась по сторонам, рядом с ней никто не сидел, вряд ли кто-то мог видеть, что она делала. Она отпустила монетку, положила обе руки на овальный стол, придала лицу невозмутимое выражение и сказала:

– Как можно развлекаться, решая столь серьезный вопрос?

Все успокоились, присутствующие откинулись на спинки стульев. Редактор дежурного отдела сконфузился и предложил:

– Все равно придется что-то решать.

Линь Хун поняла, что тон ее оказался слишком резким, и продолжила уже мягче:

– А все еще говорят, что ты младший брат Чжугэ Ляна[13]. Такая мелочь тебя вдруг остановила. Завотделом Го часто говорит, мол, для партийной газеты материальная и духовная культура одинаково важны. Завтра пустим одну статью, послезавтра другую.

Все снова засмеялись, а вместе с ними и «младший брат Чжугэ Ляна». Завотделом экономики вытащил пачку сигарет «Хунташань» и, пустив по кругу, сказал:

– Раз уж обе культуры важны, то и мы сами кое на что способны. Угощайтесь.

Линь Хун вернула руку в карман и нащупала там монетку. На этот раз выпала решка.

Линь Хун возвратилась в свой кабинет и уселась на стул, на котором сидела Цин Го. Устала. В глазах стояла такая сушь, словно она не спала несколько ночей подряд. Она обвела взглядом свой кабинет главного редактора и вдруг остановилась на кусочке мыла, что лежал на умывальной полке. Все вещи, которые имелись в ее кабинете, представляли собой казенный инвентарь, включая и саму Линь Хун, а этот кусочек мыла она приобрела за собственные деньги. Его рекламировала актриса из Гонконга Ян Цайни. В ее осиплом голосе звучали чарующие нотки. В свои зрелые годы она еще позволяла себе кокетничать, и выглядело это весьма уместно: «Женщинам следует получше относиться к себе, не так ли?»

Линь Хун не могла объяснить себе, с чего она вдруг купила это мыло. Женщинам следует получше относиться к себе, не так ли?

Предаваясь воспоминаниям, Линь Хун почувствовала еще большую усталость, ей стало совсем невмоготу. Когда Линь Хун загорелась купить мыло, она мечтала о нем не как о средстве гигиены, не как о способе начать жизнь с нового листа. Она жаждала от него просто приятного увлажнения и множества пузырьков. Обильно намылившись, она бы укутала все свое тело в мягкую, нежную пену, ни на кого бы не обращала внимания, и плевать на пристальные взгляды, для нее это было бы просто такое развлечение, игра в дом. А пузырьки от пены переливались бы под яркими лучами солнца всеми цветами радуги. И тогда Линь Хун могла бы раскрыть свои объятия и заключить в них саму себя, только ей достанется это ощущение скользкой гладкости, и никому больше. Линь Хун хотелось получше относиться к себе, это точно.

Линь Хун не знала, с чего начать. На нее навалилась накопившаяся усталость.

По внутреннему телефону позвонил ее водитель. Линь Хун подняла трубку и отпустила его домой. Каждый день ее встречала и провожала машина, куда бы она ни направлялась, рядом с ней непременно находился кто-то посторонний. Можно пожалеть тех китайцев, которые, став даже мелкими начальниками, стараются выцарапать себе машину. И ладно бы только машину, так еще и своего водителя. А последние отличаются умом и прозорливостью, намеренно проникая в вашу жизнь. В какой-то момент обнаружится, что роль передних колес начнут выполнять именно они, пока не произойдет какая-нибудь авария, иначе ваши задние колеса так и будут крутиться на поводу у передних.

За столько лет Линь Хун впервые возвращалась домой своим ходом. Когда она свернула на центральную площадь, только-только начали загораться разноцветные огни. Это было классическое время для города. Именно в это время он выставлял напоказ свои обворожительные силуэты. Неподвижный свет от дорожных фонарей дополнялся спокойным потоком транспортных огней. В их отсвете мерцали, словно рыбки, пешеходы, то прячась, то снова появляясь в пестроте. Линь Хун нырнула в толпу, и у нее вдруг появилось странное ощущение, что она приехала «развлечься в центр». Прогуливаясь по улицам, Линь Хун поймала себя на мысли, что не понимала, где она жила все эти годы. Фраза «жить здесь» под влиянием обстоятельств приобрела значение: «жить в другом месте». Вот и появляется вопрос: где мы все-таки проживаем свою жизнь?

Навстречу Линь Хун шла красивая девушка. Ее юбка, можно сказать, не прикрывала бедра, а, напротив, обнажала все, что находилось под ней, обогащая общее впечатление о ее прелестях. В какой-то книжке было подмечено, что на женщин любят смотреть не мужчины, а как раз сами женщины. Сейчас Линь Хун вспомнилось это утверждение. В отличие от мужского, женский взгляд на женщину рождает более глубинные психические переживания, которые невозможно передать на словах. Все красивые девушки вырастают похожими на Цин Го, они знают, как нужно сидеть, как ходить, все их позы и движения обоснованы и отточены. Линь Хун стала вспоминать собственную пору «девичества», которая целиком прошла в деревне. В те времена она слыла известной красавицей из рядов образованной молодежи. К своей природной красоте Линь Хун относилась как к дикорастущему растению. Без всякого культивирования, пущенная на самотек, ее красота стихийно родилась, а потом так же тихо угасла. Ведь именно так мы воспринимаем процессы, происходящие в живой природе? Линь Хун смотрела на красоток, заполнявших улицу. Их взгляд и походка несли в себе сложную мешанину печали, безысходности и томления. Если сначала Линь Хун вспоминала пору собственного «девичества» в ракурсе самоуспокоения, то теперь она почувствовала удрученность из-за невозможности повернуть время вспять. Жизнь Линь Хун напоминала ежедневную газету, которую можно было публично распространять. Никаких тайн и личной жизни. Линь Хун глубоко вздохнула, отпуская боль. Разноцветные огоньки, которые зажигались вокруг, были так же прекрасны, как ее сердечные тревоги.

Линь Хун всегда относилась к хорошим девушкам. Хорошая ученица в школе, хорошая представительница образованной молодежи, хорошая студентка, хороший корреспондент, хорошая жена, хороший редактор. Все так говорили. Но что значила эта «хорошесть»? Линь Хун почувствовала, что, подобно сну, это слово не имело определенного содержания, оно оборачивалось какой-то непонятной пустотой. Другими словами, это просто была присущая человеку его природная составляющая. Линь Хун сжала свою монетку. Если бы вернуться на десяток-другой лет назад, смогла бы она выбрать путь распущенной девицы, а потом благополучно вернуться в нормальную колею? Снова стать «хорошей»? Было весьма соблазнительно взять и пуститься разок во все тяжкие. Думая в этом направлении, Линь Хун вдруг почувствовала, что прожила свою жизнь напрасно. «Напрасно» – какая в этом звучала безысходность! Глаза Линь Хун заволокли слезы, улица тотчас превратилась в пеструю туманную дымку, потеряв осязаемость. Линь Хун захотелось найти место, где бы она оторвалась на полную катушку, ей захотелось хоть на день превратиться в «плохую» девку, она жаждала этого до смерти.

Линь Хун достала монетку. Выпала решка.


Поезд, на котором она приехала, встретил Чжан Гоцзин. Чжан Гоцзин являлся переходным корреспондентом из братской редакции, после праздника весны[14] он улетел на море. Позавчера ему позвонили из Нанкина. В трубке мобильника он, вопреки всяким ожиданиям, услышал голос главного редактора Линь. Она сообщила, что намеревается приехать и провести здесь «некоторое» время. Чжан Гоцзин громко прокричал в трубку, что она может обращаться к нему по любому вопросу, он все устроит. На это редактор Линь ответила, что приехала она «по личным делам», по ее интонации можно было предположить, что дело было чрезвычайной важности. Она несколько раз попросила не тревожить никого из руководства братской редакции, надеясь, что он справится со всем один. Силясь преодолеть междугородние помехи, Чжан Гоцзин во весь голос заверил, что она может ни о чем не беспокоиться.

Когда Линь Хун появилась на выходе из вокзала, Чжан Гоцзин был уже на месте. Почтительно выразив приветствие, он протянул руку, чтобы взять багаж. Он приехал за ней на новехонькой сверкающей машине; словно в зеркале, в ней отражались щиты придорожной рекламы.

Чжан Гоцзин открыл для главного редактора Линь заднюю дверцу, однако она обогнула машину и, самостоятельно открыв переднюю, проскользнула внутрь. От Чжан Гоцзина не ускользнуло приподнятое настроение редакторши, не в пример тому, как строго она держалась в Нанкине. Ростом Чжан Гоцзин был на голову выше Линь Хун, но обычно это не избавляло его от некоторого страха перед ней. А сейчас от ее хорошего настроения, пропорционально улучшилось и его собственное. Усевшись за руль, Чжан Гоцзин по привычке надел темные очки, посигналил и весело заметил:

– Корейская штучка, еще новенькая, на гарантии.

Линь Хун опустила боковое стекло, высунула локоть правой руки наружу, а левой указала на кнопку кондиционера:

– Прокатимся с ветерком.

Чжан Гоцзин выключил кондиционер и неслышно поддал газу. Сквозь дымчатые стекла очков он видел, как развеваются на ветру синеватые волосы главного редактора Линь. Вдруг Чжан Гоцзина осенило: неудивительно, что сегодня редактор Линь показалась ему другой, – она просто распустила свои волосы. Ведь она всегда подбирала их на затылке, не допуская свободной прически. Настроение у нее и впрямь было приподнятое. Чжан Гоцзин сказал:

– Куда вы желаете направиться сегодня вечером, чтобы отведать морских деликатесов?

Линь Хун, прищурив глаза, смотрела за окно. Не поворачиваясь к собеседнику, она ответила:

– У тебя и своих дел хватает, доставишь меня до гостиницы – и можешь быть свободен.


Ее окно выходило прямо на море. Как только она открыла раму, морской ветерок тут же затрепетал в занавесках. На них красовался принт с диковинными листьями тропических растений, которые, казалось, испытывают смертельные муки, изгибая под порывами ветра свои роскошные тяжелые веера. Линь Хун приняла душ и переоделась в белье известной марки «Адель». Она купила его себе перед самой поездкой. Его реклама ласкала слух незнакомыми звуками. Рекламный слоган, написанный черными чернилами на матовом стекле, подсвеченном с обратной стороны солнечными лучами, выглядел броско и в то же время расплывчато: «Адель не в силах утаить завораживающую свободу, выпуская необузданную энергию на волю». Линь Хун вышла из ванной, прикрытая исключительно этими словами. Она прошлась по комнате, сделав несколько кругов. Какие необычные ощущения. Морской бриз так приятно ласкал ее тело, что она практически осязала кончики его пальцев, откуда-то изнутри на нее тотчас нахлынула нежность, без всякой видимой причины, захлестывая ее своим потоком. Линь Хун устроилась прямо перед зеркалом и зажгла сигарету. Вообще-то, она всегда скрывала, что курит, об этом знали только ее муж и сын. Для Линь Хун курение не было серьезным пристрастием, она делала это, скорее, под настроение, или, говоря другими словами, просто желая расслабиться. Сквозь дым Линь Хун тщательным образом оценивала свое отражение в зеркале. Затушив сигарету, она подумала, что пора приступать к действиям. Для начала она решила привести себя в надлежащий вид, который бы приблизил ее к воплощению женственности. Изредка дома Линь Хун пользовалась косметикой, но делала это недостаточно умело, и хотя мужу нравилось, сама она не решалась в таком виде переступать порог. Прежде чем выйти на улицу, она опасливо смывала с себя всю краску, то и дело спрашивая мужа, не осталось ли каких следов. Расстроившись, Линь Хун обычно не забывала добавить: «Естественный вид все-таки более серьезен».

На этот раз Линь Хун с помощью макияжа создала, можно сказать, образ «роковой» женщины, которая одновременно стремилась к самореализации, самоуспокоению и самовозмездию вплоть до самоуничтожения. Линь Хун раскрасила себя до броской вульгарности, чтобы в ее намерениях не оставалось сомнений. Она выбрала самые смелые запахи и оттенки, больше подходящие для блудной девицы. Линь Хун с коварной радостью изучала свое отражение, как будто именно там, в глубине зеркала, находилось ее истинное «я», она видела перед собой Цин Го. Эта удивительная находка упорно преследовала Линь Хун, и ей потребовалось длительное время на то, чтобы освободиться от навязчивой мысли. Линь Хун достала трусики с майкой; будь она в Нанкине, она бы никогда не позволила себе белье такого фасона и цвета, принадлежащее к категории недопустимого. Но в настоящий момент Линь Хун дала себе волю жить по своим правилам. Надев комплект, она стала вертеться перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон. Спустя некоторое время она закрыла дверь и вышла из номера. Длиннющий коридор гостиницы естественным образом создавал верный настрой неукоснительно следовать в выбранном направлении. Линь Хун шла по пепельно-серой ковровой дорожке, ее неслышные шаги напоминали шуршание ветра в кронах деревьев. Совершенно одна, она праздно разгуливала в совершенно незнакомом месте, наплевав на всякие рамки приличий. Подвесив на палец сумочку, Линь Хун перекинула ее через плечо, в другой руке сжимая пакетик со сладким замороженным льдом. Она сбросила с себя шкуру главного редактора, решив по крайней мере два дня побыть в образе разгульной девицы. Прощай, госпожа Линь, с возвращением, Линь Хун.


Но едва она спустилась вниз, как увидела в холле Чжан Гоцзина. От неожиданности Линь Хун так и застыла на ступеньках. Ее хорошее настроение, подобно лестнице, все дальше шло на спад, ей стало горько до слез. Тем временем Чжан Гоцзин крутил на указательном пальце брелок от машины, он заметил, как к нему спускается очаровательная женщина, чем-то похожая на госпожу Линь, а потом понял, что это и вправду была она. На какую-то секунду оба уставились друг на друга, после чего степенно пошли навстречу. У обоих роились в голове тысячи непонятных вопросов, которые они не решались задать. Наконец Линь Хун заговорила первой:

– Ты же пригласил меня отведать морских деликатесов, почему бы тебе не приодеться понаряднее?

Чжан Гоцзин снова оценивающе взглянул на Линь Хун и, неловко засмеявшись, предложил:

– Если у вас сегодня дела, то, может, сходим в другой раз?

Линь Хун сделала непонимающий вид:

– Какие у меня могут быть дела? Я же тебя пока не съела, чего ты сразу прячешься, как черепаха?

Брошенная фраза ей самой сильно резанула ухо. «Прячешься, как черепаха» – какая жуть, полный отстой, ну и сказанула.

Чжан Гоцзин воспринял происходящее ни больше ни меньше как встречу героев из фильма «Мосты округа Мэдисон». Чем дольше он думал об этом, тем больше утверждался в этой мысли, и в то же время тем более нелепой она ему казалась. Несколько раз на поворотах его машина чуть не задела велосипедистов. Чжан Гоцзину хотелось повернуть голову, чтобы посмотреть на выражение лица главного редактора, но он не решался, поэтому ограничился тем, что вставил в магнитофон кассету. Исполнительница проникновенно пела о любви, ее дрожащий, прерывистый голос целиком находился во власти чувств. Последняя фраза звучала особенно надрывно: «Не заставляй меня одну ждать в ночи на ветру». Чжан Гоцзин вдруг реально ощутил, что его сейчас тоже «ждут в ночи на ветру», а ведь он лично позволил разворачиваться событиям в данном направлении.

И теперь он себя вопрошал: «Да что же я, твою мать, творю?»

Стол выглядел роскошно, в конце концов на нем не осталось места от всевозможных пестрых скорлупок и раковин. Линь Хун и Чжан Гоцзин с улыбками на лицах старательно продолжали разыгрывать спектакль. Держа в руках внушительный бокал с пивом, Чжан Гоцзин сказал:

– Здесь хорошее пиво. Провозглашаю этот тост за редактора Линь.

Линь Хун улыбнулась:

– Но мы же не в редакции, можешь обращаться по имени.

Она сказала так без всякой задней мысли, но теперь чувствовала ужасную неловкость, как будто она ему навязывалась. Попадая в неловкое положение, лучше уже не задумываться о сказанном, от этого только хуже.

Пока они вот так общались, у Чжан Гоцзина зазвонил мобильник. Он быстренько закончил разговор по телефону, и тут позвонить попросила Линь Хун. Однако сама она не знала, как пользоваться его мобильником, поэтому номер вместо нее набрал Чжан Гоцзин. Линь Хун звонила домой. Чжан Гоцзин понял, что редактор Линь сделала это намеренно. Наклонив голову, она заботливо напоминала кому-то про лечебную повязку. По ее голосу Чжан Гоцзин догадался, что она разговаривает с мужем. Кроме того, Линь Хун попросила того поменьше курить в комнате с кондиционером. Вслед за этим ее голос резко изменился, она стала разговаривать с сыном. В ответ на его просьбу она сказала:

– Мама тебе купит. – После небольшой паузы она повторила: – Мама тебе купит.

Эту фразу она повторила раз пять.

Когда Линь Хун наконец закончила разговор, Чжан Гоцзин подумал, что редактор Линь несколько перестаралась, демонстрируя образ добродетельной супруги и заботливой матери, она, похоже, совершенно забыла, как вырядилась.

Единственное, о чем мечтал сейчас Чжан Гоцзин, – как бы скорее завершить этот ужин, но делать это слишком поспешно было неудобно. Слишком раннее окончание банкета означало бы, что он обо всем догадался. Когда стрелка на часах подползла к девяти, Чжан Гоцзин сказал:

– Госпожа Линь, вы сегодня устали, давайте я вас провожу, чтобы вы наконец отдохнули.

Линь Хун поняла, на что он намекает, но возвращаться в такую рань она, право, не собиралась. Поэтому она ответила:

– Мне редко доводится выпивать, и сегодня я еще не выпила свое.

Линь Хун заказала еще две бутылки пива. Стол был уже заставлен пустой тарой, и теперь при малейшем покачивании на нем, словно проблевавшиеся пьяницы, шатались бутылки. Чжан Гоцзин понял, что нарушил планы редактора Линь, которая, как он догадался, из-за этого огорчилась. Чжан Гоцзин и сам хотел как следует напиться, тогда бы он свалился на дорогу, и не важно, что было бы дальше. Однако Линь Хун не торопилась и продолжала медленно пить пиво. Для начала она поинтересовалась, как обстоят дела у братского издательства, спросив про реформу в системе трехчленного управления, про то, как у них осуществляется подборка социально-экономических новостей для первой и второй полос, про преемственность материала в дневных и вечерних выпусках. Чжан Гоцзин по порядку отвечал на каждый из вопросов. Не без помощи алкоголя, развязавшего ему язык, Чжан Гоцзин в ряде случаев изложил исчерпывающую информацию. Когда разговор находился в плоскости обсуждения дел редакции, Линь Хун снова вошла в роль главного редактора, а Чжан Гоцзин, соответственно, вспомнил, что является корреспондентом. Чжан Гоцзин без остановки выливал информацию, а Линь Хун все сидела и кивала. Этот энергичный, участливый и невозмутимый жест в полной мере демонстрировал ее манеры и статус главного редактора. Их разговор достаточно быстро углубился в профессиональную сферу. Время от времени Линь Хун вставляла фразы, говоря о планах редакции на перспективу и о ближайших проектах. Пока они так беседовали, время час за часом близилось к ночи, издалека все сильнее доносился шум морского прибоя. Прислушавшись к морю, Линь Хун утратила внимание. Она представила себе эти волны, как они обрушивались на песчаный берег, разливаясь повсюду жидким золотом. Щедро напоив жаждущий песок, они в полной безысходности откатывались назад. Словно связанные тысячами нитей, море и берег никак не могли разлучиться. С берега точно стягивали кожу, что рождало болезненные ощущения. Линь Хун не понимала, с чего это вдруг она так расчувствовалась, будто ей снова было восемнадцать, – что это еще за сентиментальные сопли?

Между тем Линь Хун стала продумывать, как выстроит следующий день. Ведь она приехала отдыхать, и никаких сногсшибательных планов у нее не было. Она должна дать один день Чжан Гоцзину чтобы у того появилась возможность проявить себя, ведь недаром же она сегодня потратила на него свои усилия. А уже завтра все войдет в свою колею. Линь Хун посмотрела на часы и поднялась с места:

– Давай-ка возвращаться, ведь все равно ты завтра будешь со мной плавать.

Говоря о том, какие ассоциации вызывало слово «плавать» у Линь Хун, нужно кое-что рассказать. Линь Хун научилась плавать еще в детском саду. Она занималась плаванием в спортивной секции и, как положено, освоила баттерфляй, кроль на спине, брасс, вольный стиль, в каждом ее движении проявлялась симметрия, присущая человеческому телу. Линь Хун ходила в бассейн вплоть до третьего класса, пока один мальчик не рассказал ей, что видел, как тренер плавал прямо на матах в своей кладовке, где хранился спортинвентарь. Ребята подняли этого мальчика на смех, ему никто не хотел верить, потому как без воды даже самый большой мастер не поплывет. Мальчик рассердился и громко заявил, что те, кто не верит, могут спросить у пятиклассницы Лю Айин, которая плавала вместе с ним: она находилась снизу и плыла кролем на спине, а тренер пристроился сверху и плыл брассом. Эта новость быстро облетела всю школу, и буквально на следующее утро после медосмотра их команду по плаванию распустили. Из-за этого инцидента Линь Хун получила весьма непонятное представление о плавании. Вскоре после этого Лю Айин и еще трех девочек перевели в другую школу, а тренера расстреляли. На этом плавательная карьера Линь Хун и приостановилась.

Однако позже Линь Хун снова занялась плаванием. Это случилось, когда она находилась в прибрежной деревушке на севере провинции Цзянсу Ежегодно летом там все вспоминали героический поступок председателя Мао, который, находясь в Ухане, переплыл реку Янцзы. Из громкоговорителя доносились призывы вступить в состязание со стихией. Всем пловцам предписывалось сначала выпить стакан воды, а после преодоления дистанции – закусить рыбой, именно так поступил председатель Мао. В этой многочисленной армии пловцов Линь Хун затмила всех, на воде она единственная выполняла движения уверенно и верно. Остальные ребята барахтались, напоминая скорее деревенскую живность. В результате Линь Хун на этих сборах назначили инструктором. Став инструктором, Линь Хун тут же собрала команду. Основным ее мотивом было искоренить страх перед дьяволом. На севере провинции Цзянсу существовало поверье о речном «дьяволе», он представлялся как живущее под водой чудище со множеством жидких, тонких рук, которые, словно вода, растекались в разных направлениях, а на концах выглядели как настоящие. В этом описании проявлялась не только ограниченность деревенского мышления, оно выявляло слабое место в сложившейся привычке самоустрашения. В здешних преданиях облик «дьявола» как таковой был размыт, однако руки чудовища народ описывал реалистично, точь-в-точь как человеческие. Эти руки во множестве распространялись там, где шли ответвления от основного русла реки, и как бы кто ни старался, никакие меры предосторожности не спасали. Поговаривали, что руки появлялись из-под воды в любой момент, и даже если человек шел в это время по мосту, от рук чудища тоже было не уйти: бесшумно, словно иголка, путник падал с моста прямо в реку. И длилось это всего какое-то мгновение. Этот момент, когда чудище заманивало несчастного в ловушку, продолжался буквально секунду. Каждый год в деревне тонул маленький ребенок, считалось, что его похищал речной дьявол. Поэтому Линь Хун громогласно заявила:

– Ребята, идемте в воду вместе со мной. Если вы научитесь плавать, то чудище будет вас бояться.

Однако Линь Хун своими действиями сама накликала дьявола. Когда она стала обучать плаванию своих учеников, со стороны пристани к ним подошла Чэнь Юэфан. Она обратилась к Линь Хун с просьбой и ее взять в ученицы. Чэнь Юэфан являлась представительницей образованной молодежи из города Янчжоу у нее была миловидная внешность и прекрасная кожа, как у типичной янчжоуской красавицы. Когда Чэнь Юэфан влезла в воду, то все ее движения смотрелись весьма неуклюже, с открытым ртом она выглядела одновременно возбужденной и испуганной. Линь Хун подтянула ее к себе и подняла в воде на руки. Глядя на Чэнь Юэфан, растянувшуюся на водной глади, Линь Хун утвердилась в мысли, что та была настоящей красавицей. Она и представить себе не могла, что в ее прекрасный облик, красота которого дошла до критически высокой отметки, уже просочилось естество дьявола. Стоило Линь Хун в будущем вспомнить этот жуткий момент, как она тут же содрогалась от ужаса.

Закончив обучение плаванью, Линь Хун вместе с Чэнь Юэфан вышли на берег. Надетые на Чэнь Юэфан белая рубашка с короткими рукавами и белые шорты плотно облепили ее и так белое тело, которое теперь казалось белоснежным. Только сейчас до Линь Хун дошло, что Чэнь Юэфан выбрала совершенно неподходящий наряд для того, чтобы заходить в нем в воду. В это время их окружили несколько крестьян, все их взгляды были прикованы к Чэнь Юэфан. Абсолютно бесхитростные взгляды крестьян были чрезвычайно откровенными. Чэнь Юэфан опустила голову и в испуге обнаружила, что ее грудь выглядит практически как голая, и не только по очертаниям, но и по цвету. Она поспешила прикрыться руками, ее прекрасные щеки залились румянцем и теперь казались прозрачными. Линь Хун стала свидетелем всей этой сцены. На самом деле это был последний предсмертный отблеск красоты Чэнь Юэфан. Спустя секунду она изменилась в лице: опустив голову, она увидела, что ее шорты тоже вплотную прилипли и через ткань явно проступал черный треугольник внизу. У Чэнь Юэфан не нашлось третьей руки, чтобы прикрыться. Между тем крестьяне не собирались отводить от нее своих глаз и продолжали стоять как вкопанные. Их взгляды не сопровождались никакими замечаниями. На месте происшествия стояла полная тишина. Опасные мысли незаметно рождаются именно в таких безмолвных ситуациях. Немая сцена явно затянулась. Наконец все молча разошлись, Линь Хун тоже молча вернулась в школу. Вплоть до утра следующего дня все было абсолютно тихо. А то, что произошло потом, всех потрясло. Кто-то стал громко кричать, что в женском туалете появилось привидение. Одетая в зимнюю одежду Чэнь Юэфан картинно висела на балке. Теперь это уже была не Чэнь Юэфан, и вообще теперь это был никто. Вытаращенные глаза уже больше ничего не выражали, и это выглядело жутко. Теперь взгляд красавицы Чэнь Юэфан был беззвучно уничтожен взглядом мертвеца. Но выходило так, что и взгляды живых людей могли нести ужасную опасность. Взирая на то, что осталось от Чэнь Юэфан, Линь Хун осознала жестокую, разящую наповал силу «взгляда», попадание в поле «повышенного интереса» оборачивалось катастрофой, «немые молчаливые сцены» несли незримую угрозу. Линь Хун вся похолодела от ужаса, она дрожала так, что у нее зуб на зуб не попадал. Вот уже во второй раз она прекратила заниматься плаванием. Как оказалось, плавание несло не только нераскрытые секреты, но еще и опасность. В процессе своих занятий Линь Хун постигла такую истину: всю свою жизнь человек живет с оглядкой на других. Удача в жизни целиком зависит от того, насколько хорошо тебя будут воспринимать окружающие. Обретя такую теоретическую базу, будущее Линь Хун стало безоблачным.


Пляж целиком наводнили отдыхающие. В пестрой толпе негде было яблоку упасть. Интересное существо человек: как только количество народа достигает определенной отметки, люди начинают вести себя так, словно вокруг никого нет. При этом распущенное поведение становится намного незаметнее, чем если бы оно проявлялось при меньшем скоплении людей. Протискиваясь между отдыхающими, Линь Хун смело прокладывала себе путь, не встречая сопротивления. Среди этой толпы, одетая в купальник, Линь Хун чувствовала себя превосходно. Ступая голыми ногами по песку, она шла вперед парящей походкой. За долгие годы она впервые надела купальник, и от этого ее переполняло легкое возбуждение. И если бы не Чжан Гоцзин, который окликал ее не иначе как «редактор Линь», то она просто бы забыла, кто она вообще такая. Забыть, кем ты являешься на самом деле, – это великое счастье, когда это случается с женщиной, она ощущает себя девочкой, все желания которой сбываются. Поэтому Линь Хун снова обратилась к Чжан Гоцзину:

– Зови меня по имени, мы ведь не в офисе.

Чжан Гоцзин взял в прокате два надувных круга и, повесив по одному на каждое плечо, в тревоге следовал за Линь Хун. Стоило ему замешкаться, как Линь Хун тут же пропадала в толпе, это обычное явление, когда при таком скоплении людей находящийся в каких-нибудь двух шагах человек мог запросто исчезнуть из виду.

Войдя в воду, они надели надувные круги и теперь бултыхались в них. Но вряд ли это можно было назвать плаванием. Им понадобилось немало времени, чтобы отплыть с мелководья подальше от отдыхающих, в конце концов они оказались практически рядом с противоакульими сетками. Вот теперь Линь Хун чувствовала себя на свободе. Лазурное небо, лазурное море. Мир вокруг, куда только ни падал глаз, являл собой нескончаемую, чистую и уединенную красоту. Закрыв глаза, Линь Хун покачивалась на волнах. В таком положении она отчетливо улавливала каждое естественное колебание своего тела. Когда они уже зашли в море, Линь Хун, надев круг, хотела поговорить с Чжан Гоцзином. Но и без разговоров было хорошо, поэтому она молчала. Цвет неба и моря как нельзя лучше располагал к полному расслаблению. Лежа на морской глади, Линь Хун заметила, что ее конечности под водой выглядят несколько иначе. У нее вдруг возникла мысль, что, попадая в море, человеческое тело начинает уподобляться водорослям, все его движения подчиняются соответствующему ритму, приобретая чарующую грацию волнообразных покачиваний из стороны в сторону, что выглядело даже несколько эротично. Ведь все живое зародилось в море, это уже на суше человечество разделилось на всякие там народы и расы. Но стоило людям попасть в водную среду, как они тотчас преображались, возвращаясь к своим истокам, приобретая абстрактные чувства и исходные формы. Как только человек начинает мыслить абстрактно, его сознание расширяется, просветляется, словно голубое небо, очищается, успокаивается и обретает длиннющий поток неиссякаемых, бесконечных желаний. Линь Хун вспомнила себя за работой: безукоризненно одетая, с утра до вечера она всегда сохраняла серьезный вид, не признавая никаких шуток, она и вправду себя обкрадывала. Место Линь Хун должно быть на подиуме, где бы она демонстрировала свадебные наряды. Облаченную в сверкающие, обтягивающие платья, ее озаряет свет софитов. У нее несколько любовников, ей плевать на всякие догмы, все они крутятся вокруг нее, словно звезды около луны. Вот куда улетела сейчас Линь Хун в своих фантазиях. Но ведь мечтать не вредно? И почему бы ей наконец-то не раскрепоститься? Линь Хун закрыла глаза и, находясь между лазурным небом и изумрудным морем, предавалась своим размышлениям. Мысли ее были совершенно распущенными.

Чжан Гоцзин в полном одиночестве лежал на спине и, похоже, уже совсем от этого одурел. Набрав в легкие побольше воздуха, он погрузился под воду, в надежде, что там ему полегчает. Нырнув, он широко раскрыл глаза, морские глубины выглядели совершенно нереально, вокруг абсолютная пустота, только цвет и колебание воды. Наверняка еще глубже росли водоросли, которые, покачиваясь в темной воде, превращались в густые заросли. Чжан Гоцзин поднялся наверх и обратился к Линь Хун:

– Там так красиво.

Будучи в хорошем настроении, Линь Хун тоже набрала воздуха и нырнула. Плавать она умела, поэтому чувствовала себя уверенно. Она погрузилась на глубину нескольких метров, прежде чем открыла глаза. Поскольку она плыла вниз головой, то прямо перед собой увидела морское дно. Иссиня-черные волны, колыхаясь в глубине, напоминали огромное количество распростертых рук, готовых в любое время схватить Линь Хун. И тут ей внезапно вспомнилась Чэнь Юэфан. Не в силах сладить со своими эмоциями, Линь Хун тотчас развернулась и устремилась наверх, обгоняя силу выталкивания. Все то время, пока она выплывала на поверхность, ей чудилось, что она сейчас похожа на повесившуюся Чэнь Юэфан. Думая об этом, она все больше впадала в панику, казалось, что повсюду под водой был слышен стук ее сердца. Линь Хун хотелось закричать, но тут она заглотнула воды. И когда ей показалось, что запас воздуха уже совсем кончается, она наконец-то выплыла. Только она открыла рот, чтобы перевести дыхание, как на нее нахлынула волна, и вода снова попала в рот. Из-за кислородного голодания Линь Хун стала мертвенно-бледной, она перепугалась до смерти и как сумасшедшая ринулась к Чжан Гоцзину Она схватилась за него железной хваткой, обняв за шею. Подтянув ноги, Линь Хун обвила их вокруг Чжан Гоцзина и вплотную прилипла к нему, словно водоросль или морская змея. На счастье, Чжан Гоцзин держался рукою за круг, иначе они бы вместе пошли ко дну. Чжан Гоцзин подумал, что Линь Хун увидела акулу, и внутренне напрягся. Но поскольку после своей агонии Линь Хун быстро расслабилась, то акула тут, видимо, была ни при чем, и Чжан Гоцзин успокоился. А успокоившись, он не знал, как выйти из неловкой позы. Откашлявшись, Линь Хун беззвучно затряслась в рыданиях. Чувствуя, как сильно напряглись мышцы живота Линь Хун и как неистово вздымается ее грудь, Чжан Гоцзин понял, что она чего-то испугалась. Он освободил свою руку, обнял Линь Хун за талию и стал ее успокаивать:

– Ну, ничего, ничего, все уже позади, ничего страшного.

Но это только усугубило ситуацию, и Линь Хун зарыдала в голос. Однако она быстро успокоилась. Словно что-то вспомнив, она полностью отстранила Чжан Гоцзина и сказала:

– Пусти.

Тому пришлось ее послушаться. Эта сумбурная сцена прекратилась так же непонятно, как и началась. Линь Хун подплыла к своему кругу, надела его и расплакалась еще сильнее. На нее вдруг разом нахлынули накопленные за последние два дня чувства обиды и недовольства сложившейся ситуацией. Чжан Гоцзин подплыл к ней и, пристроившись напротив, тихо спросил:

– Ну что, в конце концов, произошло?

Линь Хун прикрыла рукой лицо, так, что остался виден только ее рот:

– Оставь меня в покое. Тебя это уже не касается.


Линь Хун очень тяжело переживала случившееся. Уже возвратившись к себе в номер, она несколько часов никак не могла прийти в себя. При этом раз за разом она вспоминала не Чэнь Юэфан, а Чжан Гоцзина, то, как она прилипла к нему, сжимая его словно в тисках. На тот момент Чжан Гоцзин, накопив плавучесть, уверенно держался на воде и теперь точно так же, как там, в море, он все всплывал и всплывал в воображении Линь Хун. Линь Хун ужасно сердилась на себя. Она отчетливо увидела, что ее страсть набирает обороты, эта страсть напоминала растущее дерево, выпускающее незримое количество ветвей. И сама Линь Хун не могла определить, какая из ветвей или какой из листочков находится на самой верхушке. Это ее удручало. Но вместе с тем Линь Хун испытывала радость. Веселье, поселившееся в ее душе, походило на бутылку с пивом. Как только ее открыли, из горлышка тут же нескончаемым потоком полезла белая пена, она выплескивалась непроизвольно, ее уже было не остановить. Пока пиво оставалось закрытым, никакой пены не было, сдерживаемая давлением, она мирилась со своим положением, которое на самом деле оборачивалось крайним самообманом и самоутешением. Но сейчас Линь Хун услышала хлопок отлетевшей крышки. Миллионы белых пузырьков устремились наверх, перегоняя друг друга. Линь Хун чувствовала, что внутри ее происходят какие-то непонятные химические реакции. На какой-то миг Линь Хун показалось, что она – это Цин Го, она даже посмотрела в зеркало, чтобы отвести от себя это наваждение. Линь Хун предположила, что такого рода химические реакции, вероятно, сопутствуют восприятию себя как «женщины». Она вспомнила, что от природы действительно является женщиной, которая просто забыла об этом. При ее образе жизни можно было запросто забыть о разделении людей на два противоположных пола. Вопрос о том, кто является нашим спутником, есть основной вопрос бытия. Но в жизни Линь Хун разделения на мужчин и женщин не существовало, были только «люди». Слова-обращения по роду деятельности, как то: начальники, подчиненные, коллеги, служащие, уже давно поставили крест на восприятии людей согласно их тендерным признакам. Линь Хун вдруг подумала, что и своего мужа, который вроде бы является мужчиной, она перестала отчетливо воспринимать как особь другого пола. Даже в короткие моменты интимной близости у нее отсутствовало яркое осознание того, что она находится с мужчиной. Ее муж, начальник налоговой службы, обычно четко планировал их занятия сексом, он подходил к этому методично, считая близость частью рабочего расписания. Супруг боялся Линь Хун. У него, как и у его предков-чиновников, была прекрасная репутация, которая определяла его качества одним словом – «надежный». И пусть он ничего не умел, но он мог быть «надежным». На работе все считали, что он такой же надежный и верный, как сейф. Занимаясь с Линь Хун любовью, он сохранял сдержанность. Все его действия были тактически продуманы, он никогда не шел напролом, не позволял эмоциям брать над собой верх, не допускал, чтобы сердце выскакивало из груди, и от начала и до конца придерживался намеченного курса и цели.

Линь Хун решила принять горячий душ. Кожа на плечах и спине нестерпимо горела под напором струй. Линь Хун повернула голову назад и вытянула шею, чтобы посмотреть на спину; она оказалась сплошь покрыта мелкими водянистыми пузырьками, точно ее только что вытащили из печки, просто кошмар. Увидев такое, Линь Хун тотчас покрылась мурашками, отчего жгучая боль усилилась. Линь Хун поняла, что обгорела, пока находилась на воде. Она чуть охладила душ и намылилась. Пока Линь Хун намыливалась, она снова задумалась. Мыло скользило по ее телу, и Линь Хун постепенно становилось лучше. Теперь она вся была покрыта пеной. Ее кожа приобрела приятное скольжение, пальцы мало-помалу оживились, начав бесцельно бродить по поверхности тела. Наконец она очнулась и обнаружила, что глаза ее затуманились, губы приоткрылись, руки испуганно застыли между грудей. Линь Хун замерла, но ее тело, казалось, спешило выразить несогласие. Оно словно обращалось к каждому из ее пальцев: «Прикоснись ко мне, я жажду ласки». Соски на ее грудях тоже напряглись, откровенно выдавшись вперед. В смятении она открыла кран на полную мощность, струи из душа забили изо всех сил, равномерно окатив ее с ног до головы. Линь Хун наспех ополоснулась и закурила. Курение успокаивает, рождает чувство защищенности, поэтому, выкурив сигаретку, Линь Хун тотчас успокоилась. Себе она сказала, что такое ее поведение никуда не годится. Уловив пьянящий аромат мыла, который исходил от ее собственного тела, она повторила себе еще раз, что она не должна себя так вести.

Линь Хун достала свое шелковое фиолетовое платье-ципао без рукавов. Это было ее самое любимое летнее платье. Именно из-за того, что оно было любимым, в Нанкине она ни разу не надевала его. Линь Хун нравилось покупать одежду, доходы у нее были немаленькие, особых потребностей не было, поэтому определенную сумму зарплаты она тратила на совершенно бесполезные предметы гардероба. Линь Хун с большой вероятностью не осмелилась бы надеть то, на что падал ее глаз, однако зачастую выходило так, что именно эту вещь она и покупала. Успокоения ради она покупала себе и что-то подходящее из ходовых предметов одежды. Своему мужу она говорила так: «Люди одеваются для других. Если одежда подходит под вкусы окружающих, то она определенно подходит и тебе». Но на этот раз, собираясь в отпуск, Линь Хун намеревалась переносить там все «неподходящие наряды», она мечтала пройтись в них по улицам, чтобы наконец повеселиться и отвести душу.

Линь Хун и Чжан Гоцзин договорились, что вечером пойдут в ресторан со шведским столом. Так они смогут посидеть в более непринужденной и свободной атмосфере. В назначенное время Чжан Гоцзин пришел за Линь Хун. Как и вчера, Линь Хун снова поразила его своим видом. Стоит только женщине отделаться от своей работы, как она возвращается к своему женскому естеству и ее прямо не узнать. Фиолетовое ципао еще больше притягивало взоры к рукам, которые изящно располагались по бокам, подчеркивая красоту линий. Взглянув на эти руки, Чжан Гоцзин тут же вспомнил произошедший инцидент на море. Ему стало как-то не по себе, он не знал, как лучше к ней обратиться – «редактор Линь» или «Линь Хун», а потому ограничился простым приветствием без обращения. Бросив в ответ дежурную фразу, Линь Хун не проявила особых эмоций, вчерашнего приподнятого настроения у нее как не бывало. Поздоровавшись, оба не собирались идти на сближение, они напоминали дипломатов двух воюющих государств, которые под маской вежливости скрывали настороженность. Для их совместного ужина такой настрой не предрекал ничего хорошего.


Прошла только половина ужина, между тем обстановка накалялась. Фуршетный стол ломился от блюд, чего там только не стояло, в общем, на нем был представлен шикарный ассортимент, поражающий воображение. Но из-за плохого аппетита Линь Хун взяла лишь несколько кусочков фруктов, просто чтобы чем-то занять себя. Чжан Гоцзин все порывался что-то сказать, но, подумав, все как-то не решался заговорить, продолжая молчать. Доев свою порцию фруктов, Линь Хун положила руки на стол и, сцепив кончики пальцев, постепенно ушла в свои мысли. Наконец Чжан Гоцзин сказал:

– Пойду схожу за клубникой.

Линь Хун, которая до этого не заметила клубнику, несколько приободрилась. Ягоды выглядели так соблазнительно, что Линь Хун протянула свою тарелку и изобразила подобие улыбки. Передавая тарелку Чжан Гоцзину она сказала:

– Возьми побольше.

Чжан Гоцзин набрал ей клубники практически с горкой. От неудобства Линь Хун сжала губы и стала озираться по сторонам. Взглянув на нее, Чжан Гоцзин увидел это ее смятение. Сейчас она, как небо и земля, отличалась от «главного редактора Линь», она выглядела так трогательно. Чжан Гоцзин тихонько окликнул ее, назвав по имени. Черт побери, он просто не мог сдержаться. Линь Хун отвернулась в другую сторону, но по ее вопросительной реакции было видно, что она ждет от него продолжения разговора. Ухо Линь Хун оказалось у самых губ Чжан Гоцзина, и тот, нацелившись ей прямо в ушную раковину, не знал, что бы такое сказать. Наконец он приблизился еще больше и прошептал: «Ты такая красивая».

Чжан Гоцзин и не думал этого говорить, слова сами слетели с его языка, и теперь он даже сам испугался. Линь Хун, растерявшись, отпрянула, она прекрасно расслышала сказанное. За столько лет еще ни один мужчина не осмеливался вот так флиртовать с ней. В душе ее словно что-то перевернулось, ладони тут же увлажнились. Тарелка выскользнула из рук и упала на мраморный пол. С ужасным звоном она разлетелась на части, ярко-красные ягоды раскатились по всему полу. Линь Хун застыла на месте, изменившись в лице, было видно, как побелели ее руки. Глаза всех присутствовавших устремились в ее сторону. Чжан Гоцзин поспешил ее успокоить:

– Ты садись, а я наберу еще.

Но Линь Хун в одиночестве направилась к выходу, в ее походке чувствовалась явная неловкость из-за создавшегося положения. Сжимая в руках два осколка от тарелки, Чжан Гоцзин в душе ругал себя за эту фривольную выходку. Наконец, выбросив осколки, он бессильно подозвал официантку и попросил счет.


Чжан Гоцзин пешком направился в издательство. Зайдя к себе в комнату, он тут же прилег. Эти два дня он абсолютно ничего не делал, но при этом просто вымотался вконец. Чжан Гоцзин уже начал во всем раскаиваться. Он жалел о своих словах, жалел, что они пошли на этот фуршет, вообще о том, что приехал сюда. Ну неужели у него не было дел в Нанкине? Да уж, если бы он мог знать обо всем, что может случиться наперед. Если бы он не приехал сюда, то не попал бы в такой переплет.


Работа корреспондентом по обмену в братском издательстве подразумевает два направления. Во-первых, преследуется цель установления контактов. Взаимные визиты представителей – дело обычное. Совмещая приятное с полезным, одни отправляются в командировку осенью, другие – летом. Такие поездки не только приятны, но и, безусловно, полезны для честной финансовой деятельности. Когда в братском издательстве сидит свой человек, ведение дел заметно облегчается. Во-вторых, и это самое важное, корреспонденты по обмену являются звеньями в общей цепи единого коллектива. Когда варишься со всеми в одном соку, никто не застрахован от неудач, как говорят журналисты, «то, что может делать он, не могу делать я». При таком подходе выезды к коллегам сказываются весьма благотворно. «Выезды на тренинги» с этим не сравнятся. Ведь после тренингов обычно проводят собрания по «рассмотрению». Чжан Гоцзина всегда непредвиденно «посылали по обмену» в другое издательство. Его статьи отличались злободневностью, если он о чем-то писал, то всегда правдиво, и даже слова раскаяния у него отличались колкостью, короче говоря, он был «неустойчив». От визитов Чжан Гоцзина всегда получали двойную выгоду, он был точно рыбак, ловивший и птицу-рыболова, и устрицу, защемившую птице клюв. Поскольку обмен являлся важным элементом деятельности, то тайное получение информации считалось предприятием опасным. Все конкуренты были талантливыми людьми, и определить исход дела представлялось затруднительным. В этом случае нельзя идти напролом, иначе ты навредишь коллегам. Но если люди обоюдно навредили друг другу, то все считались квиты, поэтому тут просто нельзя было обойтись без получения двойной выгоды. О своем важном назначении Чжан Гоцзин узнал как раз в тот момент, когда сорвал восемьдесят баллов, играя в карты. Его вызвал к себе в кабинет заместитель заведующего отделом, торжественно вручил ему сигарету марки «555» и, кивнув, сказал:

– Издательство снова требует послать кого-нибудь по обмену, я рекомендовал тебя, главный редактор твою кандидатуру утвердила.

Чжан Гоцзин, который до этого проиграл подряд три раза, все еще не отпускал из рук свои новые карты. Посмотрев на них, он нетерпеливо отреагировал:

– Глядите-ка, у меня тут король с двумя дамами, а три туза еще в колоде.

Заместитель заведующего, по-прежнему сохраняя торжественность, сказал:

– Ну тогда иди.

Держа в зубах предложенную сигарету, Чжан Гоцзин вернулся за карточный стол, и тут вдруг его осенило, что начальник сроду не предлагал никому сигарет, не говоря уже о том, чтобы поднести огонек. Размышляя в данном направлении, Чжан Гоцзин почувствовал, что дело, видимо, и вправду было очень важным, раз его настоятельно просили «съездить по обмену». У него появилось ощущение, что на его улице грядет праздник. Когда он уходил с работы, видимо, сведения уже просочились, потому как многие весьма горячо стали его приветствовать. Потом по дороге он столкнулся с начальником отдела кадров. Будучи на велосипедах, они одновременно притормозили, встали, опершись на ногу, но разговор никто не заводил. Наконец начальник отдела кадров похлопал Чжан Гоцзина по плечу, потом, кивая, улыбнулся, снова похлопал по плечу, после чего сел на велосипед и скрылся за углом. Эта немая сцена в разы раздула его иллюзии. Чжан Гоцзин начал размышлять о власти. Вообще-то, Чжан Гоцзин всегда был очень высокого мнения о себе, и мирские заботы его особо не тревожили, однако сейчас он понял, что ошибался. Власть дарила пьянящее чувство, пусть даже это была еще не настоящая власть. Ведь раньше он просто-напросто не ощущал ее приятного вкуса. Власть для мужчины – это все равно что мускулы для культуриста, которому доставляет удовольствие обнажить свой крепкий торс, ощущая силу. Чжан Гоцзин усмехнулся и про себя сказал:

– Твою мать, что за дела.

Чжан Гоцзин неплохо справлялся со своей новой работой. Пока был не обременен семьей, он трудился не жалея сил и за первый месяц добыл целых пять сенсационных новостей, две из которых перепечатывались многими газетами. Затем Чжан Гоцзин привлек для редакции нескольких рекламодателей. Все сотрудники относились к нему хорошо и, отзываясь о нем, говорили, например, так: «Вот посмотрите на человека». Под «человеком» имели в виду Чжан Гоцзина. И подобное обращение значило обычно то, что кем-то очень довольны. Чжан Гоцзин был словно пришлый монах, он не боялся высовываться, поэтому, если нужно было себя проявлять, он проявлял. С течением времени его репутация становилась все более надежной, что казалось вполне естественным. Горестно вздыхая, Чжан Гоцзин говорил своей жене по мобильнику:

– Если бы всех китайцев превратить в гостей, то дела бы спорились, только пришлому монаху дают читать любые сутры.

Мобильник ему выдали на работе. Кроме того, он мог на два дня брать в служебное пользование машину. Чжан Гоцзин мечтал, чтобы его перевели сюда работать, а потом по обмену направляли бы в Нанкин, ведь, живя в другом месте, можно правильно понять жизнь.

Все хорошо, но было скучно. И холостяки-то боятся одиночества, а женатые мужчины, живущие одни, тем более. Несколько раз Чжан Гоцзин порывался расслабиться, но все-таки не решался. Ведь как бы то ни было, все у него шло более или менее нормально, иначе прощай волшебное ощущение, когда тебе предлагает закурить сам завотделом, прощай навеки та испытанная радость, когда начальник отдела кадров хлопает тебя по плечу. Когда его одолевала скука, то он по делу и без дела названивал жене. Чжан Гоцзин рассказывал ей всякую всячину о том, что на работу снова взяли новеньких, из-за чего появились сложности с трудоустройством заместителя главного редактора и пожилых журналистов, которым скоро уходить на пенсию. Рассказывал, что одним нравится, когда «спиртное льется рекой и стол завален морскими деликатесами», а другие предпочитают общество «белокожих проституток, которые рады предоставить клиентам полное сопровождение». Угодить всем сразу было сложно. Супруга заливалась смехом на другом конце провода. И этот ее смех рождал у Чжан Гоцзина внутреннее возбуждение, которое волнами то подступало, то усмирялось. Жена сказала:

– Я боюсь, что ты не можешь позаботиться о себе как следует.

Чжан Гоцзин ответил на это какой-то непристойностью, чем обидел жену, и она замолчала. Чжан Гоцзину пришлось окликнуть ее, и только тогда на другом конце ответили:

– Это плохо, что ты отправился туда, главное, не подцепи там какую-нибудь заразу.

Хотя жена и не сказала прямым текстом, куда именно он «отправился», Чжан Гоцзин ее намек понял. Порой такое умалчивание только усиливает игру воображения, шокируя и бросая в холодный пот. Чжан Гоцзин строго ответил:

– Ты чего чушь несешь?

Чтобы голос прозвучал реально возмущенно и с пафосом, Чжан Гоцзин по-настоящему вытянул лицо. Наконец жена смягчилась.

– Я люблю тебя, – сказала она в трубку.

– Я тоже люблю тебя, – ответил Чжан Гоцзин.

Вот и вся любовь по телефону, после чего наступила безмолвная ночь.

Поскольку за ужином Чжан Гоцзин практически и не поел, он чувствовал себя ужасно голодным, и в то же время снова идти есть ему не хотелось. В полном одиночестве он лежал на кровати, на душе у него было горько и отвратительно. Его не покидало чувство беспричинной тревоги. Держа в руках мобильник, он машинально набирал номер. Пикнув, на экран выскакивала цифра за цифрой. В конце концов послышались гудки вызова. Чжан Гоцзин хотел уже было отсоединиться, но вдруг ему ответили, то был женский голос. Через некоторое время снова послышалось «алло», вопреки его ожиданиям, он дозвонился до собственной жены. Оказывается, по неосторожности он доигрался до того, что в надежде развеять скуку и тревогу позвонил себе же домой. Чжан Гоцзин сначала хотел промолчать, но потом вдруг решил, что это нехорошо, поэтому поспешил отозваться:

– Алло, да-да, это я.

– Ты? – ответили на другом конце.

– Я.

Помолчав какое-то время, жена совершенно на ровном месте вдруг что-то заподозрила:

– С кем это ты там?

На секунду Чжан Гоцзин остолбенел, он понял намек и сказал:

– Ни с кем, я вообще один.

На другом конце провода замолчали, а после длительной паузы вдруг послышалось:

– Ты говоришь неправду.

Подумав, Чжан Гоцзин ответил:

– Мы тут с товарищем играем в облавные шашки, просто он тут задумался. Дома все нормально?

– Дома все нормально. Что ты там снова не спишь? Ну-ка передай трубку своему товарищу, я скажу, чтобы вы не засиживались допоздна.

Чжан Гоцзин на несколько секунд замер, потом сказал:

– Да не дури.

– А я и не дурю, пусть он возьмет трубку.

Чжан Гоцзин рассмеялся:

– Да нет у меня тут никого. Кроме меня, только ты в телефоне.

– Ты обманываешь.

– Да правда никого нет, перестань сходить с ума.

В трубке снова молчали. Только сейчас Чжан Гоцзин понял всю серьезность своего положения. И эта серьезность заключалась в том, что он и вправду не давал жене повода так говорить. Она делала из мухи слона. Неожиданно в трубке раздались всхлипывания. Это было просто невыносимо. Чжан Гоцзин попытался ее окликнуть, но к телефону подошел сын:

– Мама заболела, а сама водит меня в школу.

Его голос звучал так, словно он заучил наизусть урок. На заднем плане Чжан Гоцзин услышал, как кто-то уточняет:

– Температура тридцать девять и семь.

Сын тут же продекламировал:

– Температура тридцать девять и семь. Это мама.

Голос вдали процитировал:

– А еще принесли бабушке яйца.

Сын повторил:

– А еще принесли бабушке яйца. Это мама. Пять цзиней[15]. Принесли два раза.

Брови Чжан Гоцзина поползли наверх. В этот момент он практически как наяву увидел физиономию своей женушки, как она показывала на себя пальцем и сын спешил уточнить, говоря, «это мама», как она раскрыла свою пятерню, чтобы сын сказал «пять цзиней», как выставила два пальца, чтобы тот сказал «два раза». У Чжан Гоцзина это вызвало раздражение, и он строго попросил:

– Передай трубку маме.

Подождав, он громко сказал:

– Ты что творишь?

Но его нападки тут же встретили контрударом:

– А ты что творишь?

– Зачем воду мутить? Противно, черт побери.

На другом конце провода уже никто не плакал, разговор резко оборвался. Перед тем как бросить трубку, жена сказала:

– Я пойду к вашему главному редактору!

Чжан Гоцзин еще несколько секунд продолжал слушать короткие гудки, прежде чем отключить телефон. Красные цифры на экране потухли, словно ушли в мир иной. Отбросив телефон на кровать, Чжан Гоцзин коротко ругнулся: «Твою мать». Потом, подумав, повторил снова: «Ну, твою мать».


Спал Чжан Гоцзин плохо, ему приснилось столько всего странного. Но когда он проснулся, то ничего вспомнить не мог. Один сон все-таки вертелся в его мозгу, видимо, это было что-то важное. Он все пытался его вспомнить, не в силах выбросить из головы. В конце концов Чжан Гоцзин отчаялся. Он еще не поднялся с кровати, а настроение у него было уже хуже некуда.

Первую половину дня Чжан Гоцзин редактировал статью, а после нехитрого обеда улегся поспать. Коллеги, видя его душевные муки, старались не докучать ему своими расспросами. По его лицу можно было сразу догадаться, что чего-то ему недостает для полного счастья. Умывшись, Чжан Гоцзин уселся на диван, чтобы побриться. Электробритва скользила вверх и вниз по подбородку и скулам. Он уже выбрился начисто, но все еще продолжал водить бритвой, пока кожа не приобрела иссиня-черный оттенок. При этом выражение лица у него было такое, что лучше его и не трогать.

Неожиданно у него зазвонил телефон. Несколько растерянно Чжан Гоцзин раскрыл его и тут же услышал голос Линь Хун. Только сейчас он понял, что все это время ждал ее звонка. Чжан Гоцзин поднял голову и взглянул на висевшие перед ним часы, стрелки как раз остановились на трех. Голос Линь Хун звучал так, словно вчера ничего и не произошло, словно этого вчера вообще не было. Линь Хун сказала, что все утро бродила по магазинам, вернулась только в два, после чего отдыхала в номере. Она предложила:

– Если есть время, заходи, посидим, все равно уже устал от работы.

– Я сейчас приду, – поспешно ответил Чжан Гоцзин.

Отсоединившись, Чжан Гоцзин еще некоторое время находился в ступоре, про себя он сказал: «Было бы намного лучше, если бы эта женщина не являлась моим начальником». Выходя из оцепенения и развивая эту мысль дальше, он решил переиначить сказанное: «Было бы еще лучше, если бы я являлся ее начальником». В этот момент Чжан Гоцзин еще сильнее ощутил притягательную силу власти. Он холодно усмехнулся и, обращаясь к себе, критично заметил: «А ты, оказывается, дешевка; когда ты делаешь выбор между чувствами и властью, в тебе проявляются самые мерзкие мужские качества». Чжан Гоцзин достал из выдвижного ящичка ярко-красную итальянскую футболку (подарок с прошлой пресс-конференции), он еще ее не надевал. Зайдя в ванную комнату и переодевшись, он покинул общежитие. Солнце радовало глаз, Чжан Гоцзин увидел свое отражение в стеклянной витрине. Огромное вечернее красное светило наилучшим образом подчеркивало все достоинства внешности, демонстрируя привлекательный молодцеватый вид Чжан Гоцзина. От сердца у него отлегло, и к нему снова вернулось благостное выражение лица.

Когда Чжан Гоцзин стучался в номер, его переполняло чувство волнения в ожидании встречи. Линь Хун открыла дверь, лицо ее расплылось в улыбке. Чжан Гоцзин остолбенел. От Линь Хун не осталось и следа. Перед ним стояла «главный редактор Линь».

Она была одета так, словно только что сошла с трапа самолета, ее волосы снова были подобраны наверх. Одним словом, смыв всю косметику, Линь Хун снова возвратила себе облик редактора Линь. Чжан Гоцзин импульсивно вскрикнул: «Редактор Линь». Вопреки желанию, даже интонация у него прозвучала как у подчиненного. Чжан Гоцзин отчетливо услышал в своем голосе нотки раболепия.

– Входи, – сказала Линь Хун.

Пока Чжан Гоцзин направлялся к дивану, ему хотелось дать себе хорошую пощечину.

– За эти два дня я, наверное, тебя замучила?

Чжан Гоцзин рассмеялся:

– Во время закалки следует стойко переносить трудности вместе с руководством.

На самом деле Чжан Гоцзин просто хотел разрядить обстановку, проявить чувство юмора. Но его слова показались ему полной бессмыслицей, какой тут, к черту, юмор! Чжан Гоцзин сглотнул, у него словно ком застрял в горле. Линь Хун улыбнулась:

– Обиделся, да? – Сделав категоричную отмашку, она продолжила: – Все, начиная с настоящего момента я буду угождать тебе. Говоря твоими словами, теперь я буду переносить трудности в рядах народных масс. Итак, куда ты хочешь пойти? Я готова тебя сопровождать.

Чжан Гоцзин захлопал глазами, пребывая в полном недоумении. И все-таки инстинкт подсказывал ему, что «редактору Линь» нравится проводить время в его обществе, просто она никак этого не показывала. Размышляя над этим, Чжан Гоцзину вспомнились слова восхищения начальника штаба Дяо Дэи, которые он как-то сказал про тетушку Ацин[16]: «Это незаурядная женщина». Линь Хун вовсе не святоша, она лиса еще та. Он уже и не знал, кто же сейчас кроется под маской. Она непрерывно меняла облик и роли, так что увидеть ее истинное лицо было совершенно невозможно. Подумав, Чжан Гоцзин ответил:

– Тогда мы пойдем плавать.

После четырех часов дня пляж уже не производил впечатление муравейника. Среди пестрых пятен купальников появились обширные просветы песка. В это время на пляже в основном оставались любовники или сожители. Словно птицы, они сбивались парочками и обитали в своем собственном мирке, ни на кого не обращая внимания и ни во что не вмешиваясь. Они тихонько общались между собой, совершая нехитрые телодвижения, изредка где-то раздавалось откровенное постанывание – наверняка кто-то хотел привлечь внимание, – но уже через секунду спокойствие восстанавливалось, непристойного поведения никто себе не позволял.

Море раскинулось прямо перед Линь Хун и Чжан Гоцзином. Море – это водные просторы. Море – это голубые краски. Море – это иллюзорная плоскость, которая то волнуется, то замирает. У моря нет определенного возраста, его жизнь протекает в монотонном однообразии дней. Море – это некий меридиан силы воображения. Море – это необъятные просторы между берегами. Море – это великолепие среди фальши, это предельно ожидаемое в реальности. Море – это страсть и в каком-то смысле контекст для выстраивания отношений. Море несет в себе уединение, тоску и безысходность, являясь материальной субстанцией небытия. Для него не существует пяти тысяч лет, не существует истории династий Тан, Сун, Юань, Мин и Цин. У моря есть только настоящее, оно живет только здесь и сейчас, в конкретный момент времени. Сиюминутные радость и печаль сродни эмоциям моря. Кроме своей собственной сути, море не определяется другими смыслами. Море – это море, и ничто с ним не сравнится. Распластавшись перед Линь Хун и Чжан Гоцзином, оно ритмично поглаживало берег, испуская нежное дыхание в преддверии сильной волны оргазма.

Линь Хун и Чжан Гоцзин улеглись на берегу, округлости рассыпчатых песчаных бугорков дарили невероятно приятное ощущение. От всего этого хотелось расплакаться, целая буря эмоций и воображения рвалась наружу. Подложив под головы перекрещенные наверху руки, они отрешенно смотрели на море и предавались мечтам, глядя на отдыхающих. Иной раз они, не сговариваясь, обменивались взглядами, посмеивались, после чего снова возвращались к своим мыслям. На какое-то время море заставило их выпасть из повседневной реальности, их душевное состояние обрело природную радость. Чжан Гоцзин сел – и вдруг вспомнил, что ему приснилось ночью. Во сне он увидел выкопанное в песке большое углубление, он и Линь Хун хотели залезть туда вдвоем, однако места хватало только на одного. Тогда Чжан Гоцзин принялся собственноручно расширять пространство, он уже устал рыть песок, но все его усилия не давали никакого результата, что ужасно удручало. Чжан Гоцзин на мгновение замер и решил уже наяву продолжить свой сон. Для начала он тщательно вырыл длинное, во весь рост, углубление на одного, после чего жестом сделал знак Линь Хун забраться туда. Линь Хун, прикусив нижнюю губу, счастливая и исполненная любопытства, послушалась и ровненько улеглась в позе трупа. После этого Чжан Гоцзин пристроился рядом с ней на коленях и стал аккуратно засыпать ее. Песок ощутимо придавливал тело Линь Хун, неся приятное успокоение. Линь Хун раскинула обе руки, полностью доверившись Чжан Гоцзину посыпавшему ее песком. Она закрыла глаза. Находясь в ясном сознании, Линь Хун в то же время чувствовала себя словно во сне, между тем шум волн, наоборот, стал проявляться более четко. Всплеск – затишье, всплеск – затишье. Убаюкивая, этот рокот ласкал своей пятерней слух Линь Хун, освобождая ее дыхание. Она открыла глаза и увидела задремавшего рядом Чжан Гоцзина. Он тоже себя закопал, оголенной у него осталась лишь одна рука. В тот момент, когда Линь Хун открыла глаза, она неожиданно встретилась взглядом с Чжан Гоцзином. Но теперь друг на друга смотрели уже не прежние Линь Хун и Чжан Гоцзин, то были два человека, которые словно умерли и возродились заново. Чжан Гоцзин не собирался отводить глаза, Линь Хун тоже. Они были похожи на проснувшихся утром молодоженов. Затянувшаяся игра в гляделки запахла авантюрой, это походило на соревнование с партнером и с самим собой. Две пары зрачков, находившихся всего в каких-то сантиметрах друг от друга, более не волновало ни море, ни лазурь, ни беспредельная тишина, они снова оказались во власти бурного воображения. Грудь у Линь Хун начала вздыматься, она пыталась скрыть свои эмоции, но от этого становилось только хуже, чем больше она сдерживалась, тем сильнее поднималась ее грудная клетка. Отчаявшись, Линь Хун обнаружила, что утрамбованный сверху песок дал трещину и теперь легкими уверенными струйками рассыпался по обе стороны от нее. Между тем она заметила, что точно так же песок постепенно освобождает от своего бремени Чжан Гоцзина. Поток песчинок создавал впечатление, что происходило нечто непоправимое и безвозвратное. Линь Хун поспешила закрыть глаза, за секунду до этого перед ней промелькнула величественная картина. Песок вихрем взметнулся с тела Чжан Гоцзина и, словно радуга, легкой дымкой повис в воздухе. Чжан Гоцзин рывком отряхнулся от песка. Его неистовый рывок пронзил Линь Хун болью, которая была на грани с крайним возбуждением. Линь Хун простонала и бессильно шепнула: «Нет, только не сейчас».


Они доплыли до противоакульих сеток. Там они протиснулись в один спасательный круг и обнялись. Ноги Линь Хун крепко обвили талию Чжан Гоцзина, точь-в-точь как в прошлый раз. Их обоих обуяло волнение, тоже как в прошлый раз. Море раскачивалось, и они то поднимались, то опускались на его волнах. Линь Хун было трудно удержаться на плаву, ее тянуло вниз. Но Чжан Гоцзин крепко сжимал ее в объятиях, не давая ускользнуть. Они прильнули друг к другу в страстном и в то же время мучительном поцелуе, яростно и безысходно извиваясь, словно два угря, выброшенные на берег. Их тела плотно соприкасались, Чжан Гоцзин освободил одну руку и проник под купальник Линь Хун. В пальцах самой Линь Хун чувствовалось колебание, сначала они, словно выгнувшие спинки червячки, напряженно пытались преодолеть малейшие расстояние. Но неожиданно они рванулись вперед, и в них появилась слепая прыть убегающего зайца. Линь Хун стиснула крепкие ягодицы Чжан Гоцзина, в них чувствовалась упругость и мощь. Потом она укусила его прямо под ложечкой, ей так хотелось вонзить сейчас свои зубы одновременно и в собственную плоть.

Чжан Гоцзина бросило в дрожь. Его колотило яростно и беспощадно, и эти импульсы передавались его пальцам. Линь Хун еще крепче стиснула его. Сидя на нем, она покачивалась в ритме волн. Чжан Гоцзин почувствовал, что в их движениях стала появляться некая синхронность. Он решил остановиться. Линь Хун запрокинула голову. Она выглядела очень странно, в этот момент проявленной слабости на ее лице было написано сомнение, похоже, она испытующе наблюдала за Чжан Гоцзином. Именно с таким выражением лица она часто решала рабочие вопросы в издательстве. Чжан Гоцзин очнулся, он снова увидел перед собой редактора Линь. Невольно он произнес вслух: «Редактор Линь». Линь Хун тут же ответила: «Называй меня по имени». Но в тот самый момент, когда Чжан Гоцзин произнес свое «редактор Линь», он тут же почувствовал всю свою ничтожность и трусость. Зачастую ничтожность и трусость тщательно скрываются под слоем разных повседневных моментов и наряду с позерством формируют некий мужской микрокосм. Чжан Гоцзин вдруг вспомнил, что сейчас его нижняя половина туловища, погруженная под воду, целиком и полностью находится во власти этой женщины. Чжан Гоцзин предпринял очередную попытку освободиться. Линь Хун застыла и с горечью произнесла:

– Может быть, я для тебя слишком старая и страшная?

Чжан Гоцзин крепко обнял ее:

– Все дело во мне, это я сволочь, дерьмо собачье.


Официант спросил:

– Что будете выпивать?

– Бокал пива, – ответил Чжан Гоцзин.

– Два бокала, – попросила Линь Хун.

– Давайте тогда уж бутылку «Династии», – сказал Чжан Гоцзин.

– Давайте лучше поменяем на водку, – отозвалась Линь Хун.

– Вы, может, все-таки определитесь? – спросил официант.

– Бутылку «Кунфуянь»[17], – ответил Чжан Гоцзин.

– Да тогда уж лучше сразу «Эрготоу»[18], – предложила Линь Хун.


Распитие «Эрготоу» в отдельном кабинете ресторана продолжалось вот уже почти два часа. Оба молчали и пили, с отсутствующим видом уставившись в свои рюмки. На каком-то этапе у Линь Хун от выпитого стало портиться настроение, алкоголь полностью заманил ее в свои сети, взбудоражив осевший в душе неприятный осадок. Тягостное чувство стремилось вырваться наружу, однако на самом деле Линь Хун не из-за чего было скорбеть, как ни крути, все в ее жизни складывалось как надо, так что жаловаться ей было особо не на что. Однако как раз это обстоятельство ее и огорчало, ее переполняла тоска, из-за которой словно все переворачивалось в груди. Линь Хун считала, что только с помощью «Эрготоу» ей удастся залить свое горе, но эффект выходил совершенно обратный. Линь Хун смотрела на водку, которая могла выявлять совершенно противоречивые ощущения от полного равнодушия до невероятной задиристости. Линь Хун вдруг решила действовать напролом, ей захотелось выяснить все до конца. Однако, не решив еще, что именно она будет выяснять, Линь Хун сказала:

– Замечательная водка, чем больше пьешь, тем меньше чувствуется градус, как будто это и не водка.

Чжан Гоцзин понимал, что Линь Хун уже вот-вот перестанет владеть ситуацией, но останавливать ее он не собирался, вместо этого он изо всех сил сам старался быстрее дойти до кондиции. Между тем сознание Линь Хун оставалось удивительно прозрачным, что обычно характерно для момента перед полным опьянением. Ни с того ни с сего Линь Хун засмеялась. Озадаченно посмотрев на нее, Чжан Гоцзин засмеялся тоже. Они схватили друг друга за руки и какое-то время продолжали тупо смеяться. Наконец Линь Хун спросила:

– А ты чего смеешься?

– Да ничего, просто с тобой за компанию.

– Что за ерунда, ты же первый начал.

– Да нет.

– Какой замечательный отпуск, мне так весело.

– Мне тоже весело.

Линь Хун потянулась к пачке сигарет Чжан Гоцзина и вытащила одну. Чжан Гоцзин щелкнул зажигалкой и поднес огонь. Попытка Линь Хунь закурить все никак не удавалась. На самом деле от пламени до сигареты оставалось еще несколько сантиметров. Линь Хун взглянула на кончик сигареты и сказала:

– Да ты совсем пьяный, где тут огонь? Ты уже и не видишь.

Чжан Гоцзин отдернул руку и попытался зажечь огонь снова, при этом он коснулся своим указательным пальцем пламени:

– Да вот же огонь, это ты пьяная, я даже палец обжег.

Пока Чжан Гоцзин играл с огнем, Линь Хун, вместо того чтобы задуть пламя, плеснула на него оставшейся в рюмке водкой. Огонь вспыхнул и устремился ввысь. Чжан Гоцзин инстинктивно схватил полотенце и набросил его сверху. Линь Хун не на шутку перепугалась. На самом деле Чжан Гоцзин не пострадал, огонь просто резко вспыхнул и тут же погас. Линь Хун притянула к себе его руку и стала на нее дуть:

– Что мы творим? Эти два дня я сама не своя.

– Да и я уже большой мальчик, но каждый день творю глупости.

Чжан Гоцзин потянулся за микрофоном от караоке и предложил:

– Давай-ка что-нибудь споем.

Линь Хун, которая была уже изрядно пьяна, выхватила микрофон и сказала:

– Я буду петь, я еще никогда не пробовала.

Она долго думала, не зная, какую бы песню выбрать. Чжан Гоцзин, прищурившись, сказал:

– А ты пой, что приходит в голову.

Выбрав невероятно высокую тональность, Линь Хун стала придумывать свою песню на мелодию хита «Почему цветы такие красные»: «Почему креветки красные, такие красные? Их цвет похож на раскаленный самовар, в них просто символ чистой лжи, никак не целомудренной жены». Тут со своего места встал Чжан Гоцзин и, неловко покачнувшись, продолжил уже с русским надрывом: «Разбилась тарелка, клубника укатилась, есть на свете женщина, что мне полюбилась. Но боюсь, своих чувств она мне не раскроет, потому как пьяна, „Эрготоу“ все скроет». С микрофонами в руках они оба согнулись и зашлись от смеха. На эти сумасшедшие звуки прибежал официант. Чжан Гоцзин всунул ему сотню юаней одной бумажкой и попросил уйти. Линь Хун прекратила смеяться, в ее глазах блеснул холодный свет. Уставившись на Чжан Гоцзина, она, все так же нацелившись в микрофон, сказала:

– Я знаю, что ты боишься меня. А знаешь, кто я?

Я «Эрготоу».

– А я?

– А ты дерьмо собачье.

Все сказанное гулко разнеслось в общем зале ресторана, казалось, что кто-то просто сошел с ума. Захмелевшие посетители сосредоточенно прислушивались к прямой трансляции диалога этой свихнувшейся парочки.

Вдруг из динамиков послышался звонок мобильного телефона. Мужской голос громко крикнул:

– Меня нет, – помолчав какой-то момент, мужчина продолжил: – Кто я? Я – собачье дерьмо.

Сразу после этого в телефоне раздались гудки, и посетители услышали уже женский голос.

– С кем это ты так обошелся?

– С дочерью тещи.

– Я выйду. А вы спокойно поговорите.

– А к чему выходить? Она как раз хотела разыскать тебя. Еще вчера пригрозила мне, что хочет найти тебя.

– Зачем?

– А я откуда знаю?

Микрофон замолчал. Потом после долгой паузы послышалось, как кто-то встал и вдребезги разбил две бутылки. То была женщина. Она громко вопрошала:

– А что я сделала? Зачем понадобилось меня разыскивать?!

– Я правда не знаю, – невнятно пробормотал мужчина.

Больше из кабинета не раздалось ни единого звука. Вечеринка закончилась.


Когда Чжан Гоцзин затащил Линь Хун в номер, ее уже совсем развезло. Они в обнимку доехали на такси. Но Линь Хун вовсе не была в полной отключке. Она отчетливо помнила слова Чжан Гоцзина про то, что его жена намеревается найти ее. Линь Хун хотела выяснить, для чего именно она ей понадобилась? Что именно ей известно? Однако она словно потеряла свой язык и теперь не понимала, в каком месте он у нее вообще находится. Раз за разом она пыталась что-то объяснить на пальцах, но Чжан Гоцзин просто уже не обращал на нее внимания. Линь Хун будто плавала в залитом внутрь алкоголе, душу ее переполняли тревога и беспокойство, к которым примешивалось раздражение. На глазах у нее выступили слезы – то выливалось «Эрготоу». Линь Хун даже забыла, как именно нужно плакать, а потому, проливая слезы, полностью доверилась своим природным инстинктам.

Линь Хун совершенно четко осознавала, что Чжан Гоцзин укладывает ее на кровать. Он обращался с ней невероятно нежно, так нежно, что ее это даже растрогало. Потом он включил прикроватный свет. Резануло глаза. Линь Хун нахмурила брови. И тут же свет понемногу заглушили. Линь Хун не могла пошевелиться, хотя все отчетливо понимала. Чжан Гоцзин уселся рядом, взял ее правую руку и вложил к себе в ладонь. Он просунул свои пальцы точно между ее и стал волнующе скользить ими, то удаляясь, то проникая на всю глубину. Линь Хун услышала, как он икнул. Потом она ощутила на своих губах его поцелуй, почувствовала, как к ее груди прикасается кончик его языка, такой одновременно мягкий и упругий. После этого его обуяла необузданная страсть, он с трудом переводил дыхание. Линь Хун жаждала, чтобы он лег на нее всей своей массой, она вся раскрылась, готовая принять его. Придави он ее своим телом, она ощутила бы хоть что-то реальное и устойчивое. Но он этого не делал, что больно ее задевало и лишало опоры. Она горько нахмурилась. Едва она сдвинула брови, как ласковые поглаживания тут же прекратились, полностью и бесповоротно. Линь Хун охватило беспредельное отчаяние, она чувствовала себя такой беспомощной, ей ничего не оставалось, как снова нахмуриться. А потом погас свет, Линь Хун словно накрыло морской волной, и она ушла куда-то под воду. Глубоко погрязшая в разочаровании, она уснула. До того как провалиться в сон, она сама себе сказала: «А ведь он не пьян».


Наутро у Линь Хун раскалывалась голова. Чуть привстав, она обнаружила, что все пуговицы у нее были расстегнуты. Линь Хун испугалась и прикрыла обеими руками грудь. Она изо всех сил напрягла память и вспомнила, что накануне выпивала с Чжан Гоцзином, но что было дальше, она вспомнить не могла. Линь Хун поспешно откинула махровое покрывало и тщательно осмотрела свое белье и простыни. Все было безупречно. Линь Хун выдохнула, у нее словно гора спала с плеч. Однако в этом ее выдохе чувствовалось не только облегчение, но и разочарование. Линь Хун уперлась головой в колени и беззвучно заплакала. Успокоившись, Линь Хун вдруг подумала, как много ей всего приснилось. Во сне она видела якобы жену Чжан Гоцзина, которой, кто бы мог подумать, оказалась Цин Го. Цин Го надменно обратилась к Линь Хун, приглашая ее пройти в свой кабинет. Дойдя до этого момента, Линь Хун вспомнила, что вчера вечером Чжан Гоцзин объявил ей о том, что с ней хочет встретиться его жена. Этой фразе вряд ли можно было найти какое-то логическое объяснение, однако в ней скрывалась потенциальная и совершенно обоснованная угроза. Линь Хун снова и снова пыталась припомнить ситуацию, в которой она была произнесена, но безуспешно. Это было плохим предзнаменованием, как ни крути, все было плохим предзнаменованием.

Линь Хун прошла в ванную комнату и встала под душ, она чувствовала, что все ее тело источает алкогольный дух. Этот запах окутал ее настолько сильно, что у Линь Хун возникло ярое желание вырваться из его пут. Но как она себе это представляла? Из чего собиралась вырываться уже и так совершенно голая женщина? Мощные струи душа резко падали на кожу Линь Хун, но вместо облегчения она чувствовала только ужасное смятение. Линь Хун подняла голову, она просто выбилась из сил. Потом она обернулась, чтобы посмотреть на себя в зеркало, но его затянуло паром, поэтому Линь Хун увидела лишь размытые очертания, и здесь никакой конкретности, одна неопределенность. Линь Хун направила струи прямо на зеркало, в котором проявилось ее лицо, но из-за водных разводов оно выглядело как-то странно. Линь Хун замерла, неотрывно глядя в зеркало, из которого на нее смотрело ее отрешенное отражение.

Линь Хун сняла трубку с телефона, который висел рядом с унитазом, и набрала «О», послышались длинные характерные гудки. Ее соединили с оператором, и она бессильно попросила заказать для нее один авиабилет до Нанкина, желательно на ближайший рейс.


После душа у Линь Хун вдруг зачесалась спина. Она заметила, что пузырьки от ожога уже лопнули, оставив после себя белесые пятнышки. Линь Хун осторожно сковырнула кожу на плече и оторвала отмерший кусочек величиною с ноготь. Под ним оказалась нежно-розовая кожица, со стороны это выглядело как экзема, ужасно неэстетично. Глядя на это пятно и на отодранный кусочек кожи, Линь Хун холодно усмехнулась: «Ну что, не зря приезжала, можно сказать, переродилась».

В это время в номер постучали. Узнав, что это Чжан Гоцзин, Линь Хун обмоталась банным полотенцем и открыла дверь. Стоявший на пороге Чжан Гоцзин пребывал в полном смятении. Синяки под глазами выдавали утомление. Едва зайдя в номер, Чжан Гоцзин заключил Линь Хун в свои объятия, он действовал настолько импульсивно, что Линь Хун это застигло врасплох. Он не лез с поцелуями, ничего не говорил, просто глубоко вздохнул и стал медленно ее гладить. Увидев, что у Линь Хун стала облезать кожа, Чжан Гоцзин легонько стал сдирать ее. В это завораживающее мгновение он действовал исключительно нежно, медленно и осторожно снимая тонкую пленочку. Линь Хун закрыла глаза, она хотела в мельчайших деталях насладиться этим моментом перерождения, прочувствовать эти совершенно безболезненные, трогательные, глубоко интимные ощущения, испытать незнакомое впечатление отсоединения собственной кожи от своей же плоти. Она приоткрыла рот, где-то глубоко в ней словно прокатывались волны. Когда она открыла глаза, их заволокла влажная пелена слез. Вдруг движения Чжан Гоцзина утратили деликатность, с силой обняв Линь Хун, он увлек ее на пружинистую кровать и поцеловал. Линь Хун послушно ответила ему, после чего их губы слились воедино и стали жадно засасывать друг друга. Но тут Линь Хун вытянула руку и неожиданно остановила Чжан Гоцзина. Тот практически с силой оттолкнул ее руку и сказал:

– Мы начнем все сначала.

На какое-то время после сказанного Линь Хун замерла, из ее глаз потекли слезы.

– Нет.

Услышав отказ, Чжан Гоцзин устремил свою руку прямо в низ ее живота. Но Линь Хун снова остановила его резким движением и с болью сказала:

– Ты просто хочешь самоутвердиться. И я тоже. Но нам незачем что-то доказывать. Это полный абсурд.

Чжан Гоцзин отбросил ее руку. Но Линь Хун не выказывала дальнейшего согласия. Она закрыла глаза, из которых тут же выкатились слезинки.

– Одумайся. Вот-вот приедет твоя жена. Она уже в дороге.

Чжан Гоцзин, не понимая, спросил:

– Что еще за ерунда?

– Вовсе не ерунда.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Просто знаю, что сейчас она как раз едет в поезде.

Чжан Гоцзина эта фраза привела в ступор, казалось, он что-то пытался вспомнить и колебался, не зная, принимать ли сказанное на веру. Вслед за этим он как-то весь обмяк, тут же утратив недавнюю напористость. Чжан Гоцзин скатился с Линь Хун, а та, воспользовавшись моментом, села и, приведя себя в надлежащий вид, сказала:

– Я уже заказала авиабилет на завтра.

Линь Хун стала расчесывать волосы пластмассовой расческой бежевого цвета. Ее движения были нарочито медленными и механическими, она уже провела по своим волосам не один десяток раз. Наконец она остановилась и, скрестив руки на груди, как бы про себя сказала:

– Хочу в обед съездить за город, посмотреть на монастырь Сяньсягуань; раз уж проделала такой дальний путь, то нужно посетить это место.

Чжан Гоцзин в это время сидел на кровати и посасывал свою нижнюю губу. С отсутствующим видом он несколько раз качнул головой и сказал:

– Я съезжу с тобой.

Линь Хун надела свой деловой костюм с длинными рукавами и, повернувшись к зеркалу, стала застегивать пуговицы. Чжан Гоцзин обнял ее сзади за талию и, опустив голову, поцеловал в шею. Линь Хун никак не отреагировала, только отдернула воротничок и тихо сказала:

– Сейчас все помнешь.

Губы и кончик языка Чжан Гоцзина остановились как раз на участке с обновленной кожицей, он не посмел продолжать свои ласки и осторожно оставил Линь Хун в покое.


Этот летний ливень хлестал на одном дыхании, внезапно начавшись, он сразу полил как из ведра. Еще стоявшая на гарантии корейская машина проехала лишь половину пути, когда небеса разверзлись и на них обрушился шторм. Еще каких-то несколько минут назад над ними простиралось необозримое лазурное небо. Дорога, по которой они ехали, пролегала по горному склону, и перед Линь Хун, прямо как на ладони, раскинулось чистое море. Сейчас она бы предпочла, чтобы зной расплавил тонированные стекла машины. Море казалось невообразимо чистым, на гребешках волн играли миллионы солнечных бликов. Вся эта безбрежная ширь и бесконечное мерцание совершенно не понимали переживаний Линь Хун, а только донельзя усугубляли ее душевное томление, до предела обостряя чувства. Глядя на морскую лазурь, Линь Хун едва сдерживала подступавшие слезы. Каким бы огромным ни было море, ему никогда не избавиться от берегов. То же самое можно сказать и о людях, которым выше собственной головы не прыгнуть.

Черные тучи налетели из ниоткуда, они словно вынырнули из морских глубин, тут же поднялся штормовой ветер с песком, и начался ливень. Чжан Гоцзин остановил машину у самого склона и наглухо закрыл в ней все окна. Мощные струи брызгами разлетались от лобового стекла, вся машина превратилась в акустическую ударную установку, со всех сторон отбивая ритм дождя. Скользящие по стеклу дворники выбивались из сил в бессмысленной борьбе, лишь на мгновение оставляя после себя чистый след. Линь Хун потянулась вперед и выключила дворники. Увидев, что Чжан Гоцзин закурил, она тоже взяла сигарету и привычным жестом щелкнула зажигалкой. Чжан Гоцзин взглянул на Линь Хун, он молчал и спокойно курил, устроившись за рулем. Как и в прошлый раз, из динамиков звучал надсадный голос певицы: «Не заставляй меня одну ждать в ночи на ветру». Чжан Гоцзин выпустил дым. Не было никого, никого в ночи на ветру, никого, кто ждал бы его в ночи на ветру.

Ливень низвергался мощным потоком, в то время как машина наполнялась струями сигаретного дыма. Создавалось ощущение, что жгли влажную траву, от которой вместо пламени поднималась лишь туманная дымка. Это было не горение, а тление. Чжан Гоцзин и Линь Хун чувствовали, что где-то в глубине их спрятаны раскаленные докрасна угли, причиняющие боль. Однако это не была резкая боль от обжигающих языков пламени, ударяющая в голову и разрывающая сердце. То была медленная, изощренная, раз за разом все усиливающаяся боль – пытка на тлеющих углях с элементами садомазохизма. Их с головой охватило желание покончить с собой.

Ливень продолжался двадцать или тридцать минут. И можно сказать, что закончился он так же неожиданно, как и начался. От воздуха за окнами повеяло прохладой, его освежающая волна все сильнее и сильнее вызывала возбуждение. Чжан Гоцзин завел машину и надавил на педаль. В считаные секунды Линь Хун распустила свою строгую прическу. Длинные развевающиеся волосы тотчас вернули ей отпускной образ.


После ливня монастырь Сяньсягуань казался нереальным. Влага напоила воздух неимоверным успокоением. Древние кипарисы, которые тысячи лет хранили молчание, казалось, каждой своей веточкой ощущали божественную легкость и радость. Вокруг не было ни души. На утрамбованной под стоянку траве находился только один микроавтобус, водитель которого сладко дремал на своем сиденье. Линь Хун вышла из машины. Она не понимала, как в таком умиротворенном месте совсем никого не было.

Сяньсягуань расположился на обрывистом склоне, к нему вверх вела извилистая тропинка, пролегавшая по длинному мосту, врезанному прямо в горную породу.

Вдруг внимание Линь Хун привлек визг. Он доносился издалека, со стороны лесных зарослей, но его вполне можно было услышать. Крики казались дикими и резкими, в них различались мужские и женские голоса: похоже, где-то до умопомрачения резвилась целая компания. Никаких слов никто не выкрикивал, раздавались только возгласы. Вероятно, люди играли в мяч. Послушав какое-то время, Линь Хун, полная любопытства, устремилась в лес, который расстилался позади. Чжан Гоцзин окликнул ее:

– Давай сначала сходим в Сяньсягуань.

Но Линь Хун его не услышала и продолжала идти в выбранном направлении. Неожиданно в лесу обнаружилась лужайка, на которой, ползая в грязи, играли в мяч больше десяти иностранцев. На земле в образовавшемся углублении примерно по щиколотку скопилась вода, которая теперь уже превратилась в грязное месиво. Верхнюю одежду иностранцы сбросили в одну кучу, и, грязных, их уже было не отличить одного от другого. Они шныряли по полю, словно юркие вьюны. С завидным упорством и усердием люди отбирали мяч друг у друга. Линь Хун и Чжан Гоцзин с одуревшим видом стояли поодаль и наблюдали за их игрой. В это время для того, чтобы перевести дух, на траву выполз мужчина, он заметил Линь Хун. На его лице чистыми оставались только зрачки и зубы, все остальное было покрыто слоем грязи, что делало его похожим на заводного черта. Он сделал красноречивый жест рукой, пытаясь что-то изобразить на лице. Линь Хун стоило больших усилий, чтобы понять, что его глаза устремлены на нее и он смеется. Он махал рукой. До Линь Хун наконец дошло, что он машет ей. Сомневаясь, Линь Хун нетвердым шагом подошла к нему и остановилась прямо возле игровой площадки. Мужчина встал и распростер к ней мускулистые грязные руки. Линь Хун была одета с иголочки, на ногах у нее красовались кожаные туфли на танкетке. Но в этот ключевой момент в нее словно кто-то вселился. И она вдруг устремилась прямо к нему, в эти объятия, которые, казалось, предлагает ей какое-то глиняное изваяние. Чжан Гоцзин ринулся было вперед, но поздно. За считаные секунды Линь Хун изменилась до неузнаваемости. Она тут же включилась в борьбу за мяч. В этой грязевой луже Линь Хун передвигалась с большой ловкостью, во всех ее движениях была раскованность и дикость. Войдя в раж, она издавала первобытные вопли самки. Ее пальцы мельтешили в безудержном танце, словно языки пламени, взмывая ввысь и издавая характерное пощелкивание. Рьяно бросаясь за мячом, она наконец-то его перехватила и испустила такой сумасшедший крик, будто завладеть этим мячом было целью всей ее жизни. Не успев насладиться своей добычей, она снова подбросила мяч в воздух, после чего этот отброшенный ею же предмет снова превратился в ее цель. И вдруг Линь Хун пропала из вида, Чжан Гоцзин никак не мог ее отыскать. Он прямо обомлел, ее нигде не было видно. В этой свалке испачканных игроков ее стало невозможно отличить от остальных. То есть она определенно находилась среди них, но при этом исчезла. Можно было совершенно точно сказать, что от нее не осталось и следа. Чжан Гоцзин закурил и прислонился к дереву. Упавшие с листьев капли дождя заставили его вздрогнуть. Чжан Гоцзин глубоко вздохнул и попытался восстановить перед собой прежний облик Линь Хун; к его удивлению, это ему никак не удавалось.

Наконец Линь Хун вылезла из грязи. Выглядела она ужасно. Словно ожившая статуя, Линь Хун стала медленно продвигаться в направлении Чжан Гоцзина. Ни туфель, ни верхней одежды на ней не было, только нижнее белье. Она подняла руку и помахала на прощание своим друзьям. Все они выглядели как один. Тот мужчина выловил из грязи ее одежду и обувь и положил на землю. Линь Хун улеглась на траву, на ее лице можно было разглядеть лишь глаза и зубы. А сбившиеся в комок волосы были уже ни на что не похожи. Грудь ее высоко вздымалась, она никак не могла перевести дух. Она чувствовала полное опустошение в теле и в голове. Всю ее вдруг переполнила невыразимая тяжесть. Когда гнетущее состояние улетучилось, то обнаружилось, что она не знает, что ей делать с появившейся «легкостью». Она ощущала невыносимую легкость бытия, прямо как в названии одноименного романа. Линь Хун его не читала, но видела – как-то раз эту книгу несла под мышкой Цин Го. Та шла после дождя, наклонив голову, так что свисавшая прядь волос закрывала половину ее лица. Линь Хун терпеть не могла эту ее страдальческую манеру держаться, этот ее наносной трагизм, и тут она окликнула Цин Го. Линь Хун помнила, что разговаривать им было особо не о чем, поэтому тогда она лишь ограничилась вопросом про книгу. Цин Го молча протянула ей роман. Название книги показалось Линь Хун несколько странным, и вот сейчас у нее было точно такое же странное ощущение. Линь Хун уселась и подумала: «Тебе не испытать ощущения легкости, какая же ты, твою мать, дешевка, Линь Хун». От этих мыслей она совсем впала в удрученное состояние, замкнулась в себе, и у нее ручьем потекли слезы, отчего под глазами образовались чистые дорожки. Глядя на душевные терзания Линь Хун, Чжан Гоцзин почувствовал, как у него на сердце тоже заскребли кошки. Он обратился к Линь Хун:

– Зачем ты это сделала? Чего ради?

Линь Хун пружиной соскочила со своего места и, сжав кулаки, визгливо выкрикнула:

– А мне так нравится, я просто мечтала вымазаться в грязи!

## Сон с широко открытыми глазами

1

Прошло девять лет, Нанкин похорошел. Приехав в город, я увидел, что он и вдаль, и вширь сплошь покрылся бетоном. Из невзрачного он превратился в красочный, из медлительного – в стремительный. Я находился в районе Синьцзекоу, настроение – лучше некуда. В прежние времена здесь одиноко возвышался лишь отель «Цзиньлин», а сейчас он оказался в окружении целого скопления зданий. Дома выросли, а люди, наоборот, стали ниже, однако в наших взглядах появилась надежда и устремленность в будущее. Прекрасное вечернее солнце находилось в самой западной оконечности улицы Ханьчжунлу: удивительно огромное, плоское и яркое. За девять лет солнце словно подштукатурили.

Солнце садилось, и я снова вернулся в Нанкин. Но должен сказать, что в конце улицы Ханьчжунлу я видел не закат, а утреннюю зарю. Мой день начинался вечером, мой рассвет занимался в момент сумерек. Как же прекрасен восход на западе! Словно сестричка.

Я решил направиться к двоюродному брату, возвращаться домой я не собирался. За эти девять лет мои родители ни разу не навестили меня на каменоломне, и слава богу. Мне хоть не придется больше нюхать исходящий от них запах соленой рыбы. Я отбросил окурок, хорошенько отхаркнулся и, сплюнув, отправился на поиски брата. Тут ко мне подошел старичок с красной повязкой на рукаве и, тыча в валявшийся на земле клочок бумажки, сказал:

– Два юаня.

Успев к этому времени собрать во рту еще один плевок, я мило ему улыбнулся. Это хорошо, что он следит, чтобы Нанкин не превратился в пепельницу или плевательницу. Сглотнув накопившиеся слюни, я нагнулся, подобрал свой окурок и забросил в подставленный железный совок. Душа у меня просто пела. И ощущал я себя словно двенадцатилетняя девушка-подросток. Потрепав старика по щекам, потом по шее, я одарил его обезоруживающей улыбкой. От него ничуть не пахло соленой рыбой.

Двоюродного брата дома не оказалось. Мне открыла какая-то незнакомая женщина с ребенком. Жену брата я знал, а эту женщину никогда раньше не видел. Ее малыш весьма подозрительно уставился на меня, а сама она стала спрашивать мое имя. Я заморгал, почувствовав неловкость: я никак не мог вспомнить, как меня зовут. Улыбнувшись, я пояснил:

– Я ищу Цзян Эра.

Малыш, обняв мать за ногу, ловко просунул голову между ее штанин и громко объявил:

– А папа пошел поиграть в мацзян.

Малыш был не промах, в будущем из него выйдет хороший полицейский. В его чертах я увидел смешанное сходство с моим двоюродным братом и этой женщиной. Значит, брат женился заново. Как прекрасна жизнь, даже такой мужичонка и то смог обзавестись новой женой. А раньше такое проделывали только люди искусства. Так, значит, мой брат играет в мацзян, ну и прекрасно. Ведь после игры все обязательно возвращаются домой. Я могу его подождать. У меня есть время. В моем понимании, час или два значили столько же, что одна или две блохи. Ведь что такое время? В зале суда мне взяли и назначили девять лет. Пока меня в жизни сопровождает такая вещь, как время, я и живу не зря. Когда я только попал на каменоломню, мой срок даже дал мне возможность покачать права. Один парень из Сягуаня, не подумав, взял и прямо у меня под носом испортил воздух. Вот тогда-то я и осек его, сказав, что мой срок – девять лет, а не два года, как у него, так что в следующий раз пусть встает против ветра. Этот малый сразу присмирел, как школьница, так что в большинстве случаев время играло мне на руку.

Стоя под фонарем, я делил эту чудную ночь со своей тенью. Она то укорачивалась, то удлинялась. Такие метаморфозы весьма напоминали некоторые физиологические штуки, происходящие в подростковом возрасте. Это радует, но в то же время и напрягает. Той весной, когда я учился на первом курсе, я постоянно ходил с таким ощущением. В этот «стоячий» период я с удивлением обнаружил, что меня внешне привлекают абсолютно все девушки. Ну как такое возможно? Все они казались потрясающими красотками. Я даже консультировался по этому поводу у своего брата, он, парень не от мира сего, тут же выдал мне два высказывания из древних канонов. Первое – «Солнце каждый день новое», а второе – «Древо жизни вечнозеленое». Эти две фразы, словно правила по гигиене, помогли мне проникнуть в тайны моей плоти. Я ощущал, что стал тревожным и страстным. И теперь, когда мой орган наливался кровью и увеличивался, я вспоминал о том, что солнце новое, а древо жизни – вечнозеленое.

Однако девушки вокруг меня становились все более заносчивыми. Выпятив груди, они плевать хотели на мое возбуждение. И я не мог их винить. Если и приходилось кого-то винить, так это моего отца. Этот торговец соленой рыбой неожиданно развернул свой бизнес у нас в университете. Пользуясь статусом родителя, он то и дело наведывался в хозотдел университета, добиваясь у местной столовой «исключительного права на поставку» своего товара. Этому тупорылому мужику неожиданно удалось подкупить заведующего отделом. А что же завотделом? Он метил в члены партии и тем же вечером, имея тысячу пропахших рыбою юаней, отправился к ректору. Ну разве нельзя было подкупить кого-нибудь из партийцев? Отец же решил умаслить кандидата в члены партии. Рыбой провонял весь наш кампус. Моя репутация благодаря папаше-идиоту была полностью растоптана. Этот запах рыбы отец передал и мне, так что чем-либо хвастаться мне не приходилось. Понятное дело, что девушки в моем присутствии проявляли заносчивость. Так мое солнце обрело соленый привкус.

Я стал пропускать занятия. А на улицах было хоть отбавляй нормальных девчонок. Верхом на велике я гонялся за теми из них, которые тоже ездили на велосипедах. Их волосы, щиколотки, грациозная линия работающих вслед за педалями бедер, исходящий от их тел запах – все сводило меня с ума. Порой какая-нибудь необычная красотка могла изменить весь облик улицы, с ее появлением воздух наполнялся какими-то чудесными импульсами, но стоило девушке завернуть за угол, и улица вновь приобретала первоначальный вид и выглядела старой, неустроенной и грязной. Во время моих преследований девушки ни о чем не догадывались. Это было пьянящее, душераздирающее чувство!

И вот я обнаружил ее. На улице, ведущей от площади Барабанной башни к гостинице «Наука», я нашел ее. Теперь первое, что я должен был сделать, – это выяснить время, в которое она обычно проезжала по примеченному участку дороги. Но эта задача оказалась непосильной. Она петляла, словно лисица, а еще неожиданно оборачивалась в мою сторону, подобно змейке. Уголки ее прищуренных глаз чуть устремлялись вниз. Среди всех, кого я преследовал, она была самой изощренной лисицей, самой пленительной змейкой. В тот первый раз, когда она появилась, я осторожно начал свое преследование, пока не поравнялся с ней. Вместе мы съехали вниз по склону, тогда мне казалось, что я и вправду мог уловить прекрасное подрагивание воздуха. Я искоса поглядывал на нее, ветер обдувал ее поднятое вверх личико, уголки ее прищуренных глаз чуть устремлялись вниз, короткие волосы взвихрились, приоткрыв чистый лоб и полупрозрачные ушные раковины. Я решил действовать. Сколько раз мне хотелось что-нибудь предпринять, но постоянно меня что-то останавливало. Застенчивость, уничтожавшая мою храбрость, сделала меня посмешищем для самого себя. Это физически меня очень изматывало. И тогда я придумал один очень изощренный и действенный способ. Я пошел в книжный магазин «Синьхуа», где отдельно подобрал стихотворение и мелодию, после чего соединил их вместе. Таким образом, у меня получилась великолепная любовная баллада. Именно ее я собирался посвятить моей лисичке, моей змейке.

И вот этот волнующий момент наступил. Она снова засветилась на площади Барабанной башни. Я стал нагонять ее. Подъезжая к гостинице, я начал ускоряться, а оказавшись прямо за ее спиной, резко затормозил. В это время на перекрестке загорелся красный свет, неожиданно она заметила меня, выказав некоторое удивление. Я быстро вытащил из-за пазухи заготовленное послание и забросил его в корзину ее багажника. Она взяла листок и, наклонив голову, с умным видом ознакомилась. Не прошло и нескольких секунд, как она улыбнулась и спросила:

– Это мне?

Будто состоявшийся поэт, я утвердительно кивнул.

– Стихи хорошие, музыка тоже. – С этими словами она положила листок в мою багажную корзину и, собираясь отъезжать, повернула голову и добавила: – Но Брамс никогда не сотрудничал с Сюй Чжимо.

Я отупело застыл, готовый провалиться сквозь землю. Я не мог объяснить, зачем совершил такой дурацкий поступок, объяснить это можно только тем, что, когда человек думает в одиночку, в голове у него полное дерьмо. Красный свет загорелся по второму кругу, я пришел в себя и оголтело рванулся вперед. Вся улица разразилась визгом тормозов. Нечего колесам крутиться в этом мире. А ну, остановитесь, вашу мать, расступитесь.


В три часа ночи появился мой двоюродный брат. Посреди опустевшей улицы его фигура несколько напоминала дикого зверя во время ночной охоты. Я подошел к брату, он поднял голову и в некотором ступоре отступил на шаг назад. Продолжая глядеть на меня, брат медленно растянул рот в улыбке. Снова окинув меня взглядом, он обеими руками дважды крепко хлопнул меня по плечам. Я чуть было не расплакался, но все-таки постарался сдержаться. Брат вытащил сигареты, среди глубокой ночи мы закурили, делая одну за другой глубокие затяжки. До наших ушей доносился свист проносившихся мимо машин.

Брат вытащил из бокового кармана куртки пачку денег и, на ходу останавливая такси, сказал:

– Поехали, поехали немного потратимся.

Официантки принесли нам сигареты и выпивку. Сигареты и выпивка – это просто объекты удовольствия, но вместе с ними приходило осознание свободы. Мы выкуривали одну сигарету за другой, по глотку запивая пивом. Это действовало как бальзам на душу. На каменоломне мы зачастую готовы были разорвать друг друга за сигарету или за глоток водки, распуская ради этого кулаки и не боясь пролить кровь. А сейчас у меня вдоволь и сигарет, и выпивки. Мало-помалу они возвращают меня к жизни. Сигареты и спиртное – это наш допинг, мужчинам без этого никуда. С сигаретой в одной руке и с банкой пива в другой, я то запивал затяжку, то закуривал глоток. Жизнь хороша, а свобода еще лучше. Очень скоро сигареты и спиртное стали наполнять ощущениями каждый орган моего тела. Я уже думал, что во мне ничего не осталось, но нет. Мое нутро в полном порядке, молодое, живое и в придачу такое ненасытное. Так выпьем же за курево, выпьем за алкоголь. Рядом со мной нет никаких полицейских и надсмотрщиков, а завтра утром мне не надо вскакивать с постели по сигналу. Мне в голову стукнуло такое счастье, что я прямо весь размяк. Как же, твою мать, хочется разрыдаться, да такого счастья и небожителям не снилось.

К нам подсели две красотки. Одна уселась на колени к брату, а другая прильнула к моей шее. Я не понимал, почему они так ведут себя с нами. Мне не хотелось, чтобы в такой момент кто-то нарушал нашу идиллию. Отрыгнув, я возьми да и оттолкни девицу. А эта соплячка не удержалась и шлепнулась своей задницей прямо на пол. На ее вопль сбежались несколько человек. Брат тут же встал и двумя руками стал оттеснять зевак. Он что-то прошептал им, они поглазели на меня, покивали и отошли в сторону. Брат снова уселся напротив и, усмехнувшись, сказал:

– Сейчас ведь девяносто девятый год на дворе.

– Я знаю, что сейчас девяносто девятый год.

Брат бросил на меня взгляд и только улыбнулся, тряся головой.

– Да ни черта ты не знаешь. Сейчас девяносто девятый год на дворе.

Брат и впрямь наивный парень. Он, видимо, полагал, что на каменоломне я был полностью изолирован от мира. А между тем что такое каменоломня? Все в нашей жизни завершается в каменоломне, а потом оттуда же и начинается. Просто мне не хотелось, чтобы кто-то портил мне настроение. Мне нужно было спокойно покурить и напиться. Курево вперемешку с алкоголем – это для мужика святое, пусть никто даже не помышляет отрывать меня от этого занятия. Я свободен, и никто не смеет мешать мне.


Было шесть утра, ровно шесть, когда я неожиданно проснулся. На каменоломне человеческим телом управляют часы, в итоге пекинское время, можно сказать, регулирует все физиологические процессы. Ведь что такое исправительные работы? Это своего рода научная деятельность, направленная на исправление людей при помощи времени. Таким образом, все каторжники превращаются в часы, в часовые детали. Итак, ровно в шесть я резко соскочил с кровати, знакомыми, быстрыми и отработанными до мелочей движениями оделся, застелил кровать и сел на краешек, ровно сложив руки на коленях. Я проделал все это в какие-то считаные секунды и тут неожиданно увидел у своих ног тазик. От него несло так, что дух вышибало, то была жуткая вонь от заполнявших его рвотных масс. Этот запах привел меня в чувство, я понял, что напился. Да, я напился. Это меня очень испугало – как я мог это сделать? Так я на свободе? Только сейчас я понял, что у меня от боли просто раскалывается голова, а внутри ее так же пусто, как в бутылке. Я осторожно включил настольную лампу, звук щелчка сильно напугал меня. За прошедшие девять лет все мои многочисленные сны прерывались именно так: щелчок, свет – и конец сну, после чего прямо над ухом раздавался сигнал подъема. Но на этот раз никакого сигнала не последовало. Свет включился, а вокруг сохранялась полная тишина. Однако я все никак не мог признать, что это уже не сон. Я направил руку прямо в таз, подцепил пальцем кусочек блевотины и засунул в рот. У меня тут же начался приступ рвоты, что окончательно прояснило ситуацию. Это не сон. Сон не может быть тошнотворнее, чем явь.

После того как меня вытошнило, я, ничего не понимая, огляделся по сторонам. Аккуратно заправленная постель, уголки одеяла точно выровнены. Я подошел к кровати и махом отбросил одеяло. Стащив с себя одежду, я забрался под одеяло, мне нужно было прочувствовать всю сладость повторного сна. Закутавшись поуютнее, я постарался во всех деталях прочувствовать свое умиротворенное счастье и спокойную тоску. На каменоломне моей самой большой мечтой было как следует отоспаться. Один старый заключенный как-то обмолвился о двух условиях для счастья: наличие любовницы и возможность отоспаться. В этой емкой фразе заключалась вся суть прекрасной мужской жизни. Отбывая срок, я не раз думал о том, когда же наконец смогу как следует отоспаться. И вот наступило это время.

Ну спи же, спи.

Я уже с головой зарылся под одеяло, но сон никак не приходил. Я старался, но все без толку. Я прилагал все усилия. Печально, когда не можешь воспользоваться выпавшим на твою долю счастьем. Как ничтожен человек. Никаких надежд у него не может быть. Все пустое, так что – либо мечты, либо сам ты будешь находиться в подвешенном состоянии. То же самое происходит, когда человек пытается подпрыгнуть и сорвать плод с дерева, когда у него в ногах нет опоры. Уснуть у меня не получалось, так что пришлось снова встать. Скрепя сердце я прибрал все постельные принадлежности в стопку. Взглянув на кровать, я тяжело вздохнул и непонятно почему испытал запоздалый страх. Свобода привела меня к полной беспомощности. На какой-то момент у меня даже появилась мысль возвратиться обратно на каменоломню. Все будущие на свободе дни как-то разом нахлынули на меня и, словно водная стихия, словно море, клокотали вокруг. В жизни я не испытывал такого ужаса. После полного умиротворения меня вдруг обуяло какое-то томительное беспокойство, какая-то потеря ориентира после долгожданного завершения испытания. Я взял в охапку сложенные вместе одеяло, простыню, матрас, подушку, размахнулся как следует и швырнул на кровать. Все разлетелось как попало. Я никак не мог взять в толк, как моя свобода могла оказаться такой непривлекательной и невыносимой. Я без дела сновал по комнате, пока наконец не открыл окно и не прокричал, обращаясь к рассвету: «Курева мне и водки!»

2

Двоюродный брат одолжил мне пятьсот юаней, пять сотенных купюр. Он также заверил меня, что если я буду бережлив, то еще до того, как потрачу эти деньги, он обязательно поможет мне найти какую-нибудь работу. Найти работу – это только звучит красиво, на самом деле речь шла о месте, где можно было зашибить деньгу и заработать на еду. Моей первой необходимостью стала забота о пропитании. Зажав в руке пятьсот юаней брата, я разложил их веером, словно игральные карты, и долго неотрывно смотрел на них. Эти деньги вовсе не прибавили мне настроения, как раз наоборот, я упал духом. На лицевой стороне сотенной купюры виднелись четыре профиля: Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, Лю Шаоци и Чжу Дэ. Брови у них сведены, глаза прищурены. У всех серьезное выражение на лицах, они словно охвачены тревогой. Из всех этих четырех изображенных исполинов только у Мао Цзэдуна можно увидеть ухо. Все остальные просто всматриваются в даль. Даже не спрашивайте, к чему прислушиваются остальные уши, это вас совершенно не касается. Ваше внимание должны привлекать глаза этих великих личностей. Принято считать, что взгляд этих представителей первого поколения профессиональных революционеров таит в себе мощь и предопределение китайской валюты. Глядя на деньги, я неожиданно понял, что вовсе не свободен. На свободе оказалась лишь моя бренная оболочка, а все остальное мертвой хваткой держали деньги. На душе стали сгущаться сумерки, мое настроение теперь отражало выражение лиц вождей на купюре, оно потяжелело и наполнилось тревогой. Ведь настроение, присущее лицам первых революционеров, естественно передалось и самой купюре.

На улице мне полегчало. Улица дарит радость. По правде говоря, уличная атмосфера складывается не из потоков скользящих по ней пешеходов и машин. Основным компонентом, составляющим ее суть, является представленный на ней товар. Улица – это не что иное, как товарный склад, склад с откровенно выставленными напоказ соблазнительными товарами. В обмен на деньги этот товар начинает превращаться в физиологические ощущения. Возьмем, к примеру, то же курево или водку: только после их приобретения сигареты ведут к наслаждению, а водка – к опьянению. Я припрятал деньги в карман под молнию, чтобы при случае обменять их на возможность упиться вдрызг, забыться и испытать полное блаженство. Проходя какой-то отрезок пути, я заходил посидеть в какую-нибудь дешевую забегаловку, потом снова шел и снова куда-нибудь заходил. Целый день я сжимал в своих руках пачку самых дешевых местных сигарет, которые составляли мне компанию, пока мой язык уже совсем не одеревенел. За какие-то два-три дня я исходил большую часть Нанкина, глазея на товары, витрины, светофоры. Ну разве это не замечательное времяпровождение?


Я никак не предполагал, что смогу столкнуться с Ма Ганем. Я уже во второй раз зашел побродить на известную улицу электроники – Чжуцзянлу. Всю эту улицу, которая протянулась с востока на запад, заполонили компьютеры, программное обеспечение, диски. Все эти товары не имели ко мне никакого отношения. Они из сферы высоких технологий и предназначены для умных мозгов. А меня здесь привлекали обложки дисков с фильмами. В некоторых укромных местах мне удавалось найти третьесортные фильмы. Изображенные на дисках огромные груди и округлые ягодицы приводили меня в дикий восторг. Но больше всего возбуждало выражение на женских лицах – глаза закрыты, а рот, напротив, широко открыт. Такая необычная рокировка положений между глазами и ртом демонстрировала абсолютное бесстыдство и беспредельную разнузданность. Я знал, что это крайнее ощущение экстаза называется оргазмом, и никакие сигареты с водкой с ним не сравнятся. У меня не хватало смелости подолгу глазеть на женщин, что уж говорить о реальной возможности увидеть их в таком состоянии. Другое дело – магазины электроники на улице Чжуцзянлу. Здесь я на женщин не смотрел и тем более не подглядывал, здесь я был покупателем. И так в любом деле: если имеется разумный предлог, ты не только добьешься, чего хочешь, но еще и получишь моральное удовлетворение.

Помимо просмотра дисков, я также заходил в магазины, где продавали компьютеры. Это удивительный мир. Когда после сборки очередного компьютера служащий начинал устанавливать на нем программное обеспечение, его пальцы мельтешили по клавиатуре, словно крылья. Скоростной полет пальцев сопровождался появлением на экране непрерывной череды всевозможных схем и надписей на английском языке, которые также играючи исчезали. Происходящее было за пределами моего разума и вызывало безграничное уважение.

Вдруг меня кто-то сильно ударил по плечу. Я испуганно повернулся, напротив стоял мужчина и улыбался. Высокий, крепкий парень, костюм с иголочки, начищенные до блеска туфли. Его возмужалый вид источал энергию и бодрость, по всему было видно, что материально он весьма обеспечен. У меня таких благополучных друзей никогда не водилось. Наверняка он обознался. Но тут он запросто назвал мое имя. А вслед за этим стал проявлять немыслимое радушие. Он потащил меня куда-то вглубь, к своему рабочему столу и практически силой усадил на свой стул. После этого он вытащил дорогие сигареты и, предложив закурить, стал одновременно наливать чай. Я настороженно поддерживал разговор, изо всех сил напрягая память. Вспомнить не получалось. Непохоже, чтобы он отбывал срок на каменоломне, кожа не та. Но меня все больше и больше напрягало это его радушие. Полученный на каменоломне опыт подсказывал, что беспричинное радушие порою бывает проблематичнее, чем беспричинная ненависть. Я несколько раз порывался спросить его имя, но все как-то не решался. В конце концов я предпочел сохранять улыбку, спокойно курить и пить чай, дожидаясь подходящего случая. После ни к чему не обязывающего разговора он вдруг встал и потащил меня в бар.

Послеполуденная атмосфера в баре соответствовала безучастному выражению на лицах официанток. Крайне лениво они подошли к нам и, перемолвившись о чем-то с моим спутником, так же лениво удалились. Перебирая пальцами свою зажигалку, этот товарищ неожиданно замолчал. Радушие и приподнятое настроение в мгновение ока исчезли с его лица, уступив место задумчивости. В этот момент ностальгии на его лице проступила искренность и даже какая-то боль. Тут он совершенно неожиданно выбросил вперед свою руку, опустив ее на мое левое плечо. Я насторожился и потихоньку сжал кулак в своем правом кармане. Хлопая меня по плечу, он не останавливаясь кивал. В этот момент официантка принесла нам два бокала пива, он поднес свой бокал к моему, чокнулся и, запрокинув голову, сделал большой глоток.

– Если бы ты не выловил меня тогда из воды, то не было бы меня сейчас. – Он снова запрокинул голову и выпил. – Я уже давно бы превратился в привидение озера Цзысяху.

Я не понимал, о чем он. Единственной конкретной зацепкой оказалось то, что этот парень учился вместе со мной в школе и в то время мы часто выбирались за город, чтобы поплавать. Мы выбрали озеро к востоку от города, потому как именно там часто тонули люди. Глубокие воды Цзысяху манили таинственным цветом и удивительной силой, этим оно всех и привлекало.

– Да я же Ма Гань! – не в силах больше сдерживаться, выпалил он.

Меня словно парализовало, на его крик в нашу сторону разом повернулись официантки.

Так, оказывается, это Ма Гань. Я вспомнил. Я совершенно не мог восстановить в памяти его прежний вид, однако по общим чертам я догадался, что это точно был он. Я засмеялся, протянул к нему бокал и выругался. Мол, вон какой он важной птицей стал. Потом я снова выпалил что-то в этом роде. Свою зависть к чужим успехам я мог выразить только таким простецким способом.

– Ты – мой спаситель.

Подняв бокал, я опустошил его больше чем наполовину. Никогда бы не подумал, что совершил нечто выдающееся. Не сказали, так и не понял бы, а тут я даже испугался. Я почувствовал себя похожим на тех красоток с дисков, чью наготу прикрывали одни лишь чулки. Неожиданно я сконфузился и вконец растерялся. К счастью, я быстро нашелся и, протягивая бокал к Ма Ганю, сказал:

– Сколько лет уж прошло, я и забыл про это. И правда забыл. Что об этом говорить.

– Да ты же мой спаситель…

– Забудь уже об этом.

Мы сидели и выпивали в полной тишине. Этот сукин сын Ма Гань и вправду преуспел. С деньгами в кармане, он всем своим видом являл недосягаемое всемогущество. Но чем сильнее было его расположение ко мне, тем больше он обретал человеческие черты. В зеркале на противоположной стене отражался складный силуэт сидевшего к нему спиной Ма Ганя и мое лицо. Зеркало – коварная штука, оно может поместить в поле зрения сразу всех. Мое отражение в нем и вправду было жутким.

– Ты сейчас чем промышляешь?

– Я? – Взяв дорогую сигарету Маганя, я закурил. – Ну, как бы тебе сказать, сначала окончил университет, поехал на юг, там заработал кое-что, но потом полностью обанкротился.

Мельком взглянув на свое отражение в зеркале, я тяжело вздохнул и добавил:

– Вот так-то.

Поскольку я не собирался углубляться в эту тему, мне следовало что-то сказать для отвода глаз. Но, раскрыв рот, я вдруг понял, что мне особо нечего рассказывать. Мой язык полностью отказал, а зубы словно превратились в замки. Так что я предпочел просто курить, выпивать и улыбаться. Тут я вспомнил, что этот сукин сын Ма Гань проучился с нами всего лишь год, а когда мы перешли во второй класс, он куда-то исчез. Я спросил его:

– Ты потом что, заболел, куда пропал?

Ма Гань сразу не ответил, он сделал затяжку, отхлебнул пива и усмехнулся. Я ждал. В этот момент у него зазвонил мобильный телефон. Он достал его, приложил к уху и стал спокойно слушать, вдруг на его лице появилась озабоченность, словно он вспомнил о чем-то очень важном. Наконец он показал на телефон.

– Неудобно вышло. Послушай-ка, – с извиняющейся улыбкой произнес он, – послушай, завтра, завтра я официально приглашаю тебя на ужин. Ты во что бы то ни стало должен оказать мне такую любезность и принять приглашение.


Ма Гань забронировал места в ресторане «Цзяняньхуа». И хотя нас с ним было только двое, Ма Гань ради меня заказал отдельный кабинет. Я понимал его намерения, поэтому не препятствовал. Ма Гань заказал множество разных блюд, стол просто ломился. Этот сукин сын Ma Гань, желая выразить преданность долгу, первый тост провозгласил стоя, да еще и назвал меня братом.

– Брат, на правах младшего я поднимаю этот тост в твою честь.

Своим заявлением Ма Гань меня просто сразил, я к такому совершенно не привык. Его обращение «брат» меня очень растрогало, у меня прямо мурашки пошли по телу. За все эти годы никто меня не воспринимал всерьез, никто не проникался ко мне всем сердцем. Захлестнувшее чувство застигло меня врасплох, на глазах выступили слезы. Ма Гань, сукин сын, помнил о своем долге. Мне всерьез захотелось взять нож и ради своего обретенного брата выпустить каплю крови. Но как раз в этот момент зашла официантка, чтобы сменить пепельницу. Я изменился в лице:

– У нас с братом душевный разговор, так что ты тут не мозоль глаза.

Когда официантка вышла, я вместо рюмок наполнил водкой фарфоровые чашки и произнес: «Брат». Язык совсем перестал меня слушаться. Мне так, твою мать, хотелось заплакать. Мы запрокинули головы и залили водку в свои желудки.

Ма Гань не умел выпивать. Но чем больше я настаивал, чтобы он убавил свой пыл, тем сильнее он сопротивлялся. Мы стали вместе вспоминать наши счастливые детские годы. Мы припомнили практически всех наших одноклассников, потом стали вспоминать учителей, их излюбленные фразочки, их привычные жесты, их самых любимых учениц. У Ма Ганя оказалась просто удивительная память. Тогда, в первом классе, он был лучшим среди лучших и на всех экзаменах получал самые высокие баллы. Он не просто вспоминал какие-то события, он словно перенес меня в детство, вернув ту прекрасную атмосферу школьных лет, а водка все убавлялась и убавлялась. В конце концов Ма Гань уже совсем упился. Когда мы начали вторую бутылку, его язык уже не ворочался. Но поскольку мой брат Ма Гань отдавал свой долг, то он настоял, чтобы мы открыли вторую бутылку. Я пытался удержать его, но он отбросил мою руку. В его пальцах чувствовалась сила алкоголя.

– Ты не понимаешь, твой младший брат хочет тебе кое-что сказать.

Язык у него заплетался, но зато говорил то, что действительно думал его хозяин. Остекленевшими глазами Ма Гань уставился на меня. Глаза его увлажнились, то сплошь была водка. Тут я заметил в них какое-то тревожное мерцание. Этот его взгляд напугал меня, я не знал, какие именно душевные страдания взбудоражила выпитая им водка. Я видел, что выпил он много, но его скорбный вид заставил меня заволноваться.

– Ма Гань, – попытался я растормошить его.

Ма Гань схватил меня за руку, из глаз его полились слезы. И тут он вскрикнул:

– Я недостоин тебя.

Мне тоже ударила в голову водка. Я совершенно не понимал, в чем именно провинился передо мной Ма Гань. А он, глядя на свою рюмку, пытался уже больше для себя продолжать разговор. Он сказал, что всегда ненавидел меня, что после того, как я спас ему жизнь, он больше всего на свете боялся увидеть меня. Ма Гань также сказал, что в моем присутствии он не смел поднять головы, что после того случая, когда я спас его, он больше всего боялся экзаменов: каждый раз он не смел выполнять последнее задание, потому как боялся опередить меня по результатам. И уже свесив свою голову к моим палочкам, Ма Гань тихонько пояснил:

– Ну скажи, как я мог этому радоваться, когда до того был лучшим по оценкам?

Ма Гань поднял рюмку и стукнул ею о стол, водка выплеснулась и залила все вокруг. Тут Ма Гань громко выкрикнул:

– А ты никогда меня не понимал! Как только я закончил первый класс, я объяснил матери, что больше не могу учиться в этой школе, что больше не хочу видеть тебя.

Сказав это, Ма Гань схватил меня за руку и громко произнес:

– Ответь, как я мог быть таким бестолковым? Разве можно меня назвать человеком?

Я прямо и не знал, что на это сказать, единственное, что мне оставалось, так это продолжать заливать в себя водку. Между тем Ма Гань, опершись о стол, встал с места и, повернувшись, достал портмоне. Он вытащил две толстые пачки денег, новехонькие купюры на сумму двадцать тысяч юаней. Положив деньги на стол, он придвинул их прямо ко мне и сказал:

– Прими.

– Ма Гань, – попытался возразить я.

Глаза Ма Ганя уже налились кровью:

– Прими.

– Ма Гань!

– Прошу тебя, прими.

Мы продолжали обмениваться взглядами, пока наконец Ма Гань не подошел ко мне вплотную:

– Успокой ты мою душу, прошу тебя, прими. Как мне еще тебя просить? Ну умоляю тебя.

Я быстро протянул руку и взял деньги. Я знал, что собирался сделать Ма Гань. Если бы я и дальше сопротивлялся, то мне бы самому стало стыдно смотреть в глаза моему побратиму. Ма Гань рассмеялся, его смех звучал одновременно по-дурацки, нелепо и в то же время очень по-дружески.

– Я ведь заметил, что ты сейчас нуждаешься.

Этот сукин сын Ма Гань был человеком долга. Возможность встретить в этой жизни такого друга, как он, стала для меня настоящей удачей. Я изрядно выпил, но мысли у меня были ясные. Дружба с таким преданным человеком, как Ма Гань, казалась мне настоящей удачей. В половине одиннадцатого вечера, хорошенько припрятав подаренные Ма Ганем двадцать тысяч юаней, я возвратился к себе. Такси остановилось под фонарем у дома двоюродного брата, я вышел из машины. Там, усевшись кружком под светом лампы, человек пять играли в шахматы. Я подошел к ним и вытащил сигарету. Игрок с красной фигурой в руках поднял голову. Я протянул ему сигарету и сказал: «Закуривай». Тот недоуменно взглянул на меня и отказался. Я повторил: «Закуривай!» Он снова глянул на меня, потом встал и принял сигарету. Тогда я громко спросил его:

– Ну что, стоит иметь такого друга?

Ничего не ответив, он полез за своими очками, чтобы взглянуть на странного незнакомца. А я, оглядев собравшихся, сказал, обращаясь к каждому из них: «Стоит. Стоит!»

3

У нас нет так называемого прошлого. То, что мы называем прошлым, на самом деле является тем, что мы рассказываем о нем. Да и жизнь по сути своей немного напоминает задание для школьников «заполни пропуски». Беря «сегодня» за предельную точку отсчета, мы только и делаем, что с помощью нашего «вчера» строим наше «завтра». Соответственно, у каждого «завтра» должно быть свое «вчера». Если ты все заполнил правильно, то экзамен выдержан, если же в задании есть ошибки, то экзамен провален. Поэтому когда хозяин ночного клуба «Серебряная эпоха» задал мне вопрос, чем я занимался раньше, то, стоя навытяжку, я четко объявил:

– Отбывал срок в исправительно-трудовом лагере.

– Как долго?

– Девять лет.

– Из-за денег или из-за женщин?

– Из-за драки.

– Из-за чего подрался?

– По молодости, соображал плохо, а на кулак был быстрый.

Этот плешивый хозяин взял меня. С чрезвычайно довольным видом он вытащил свои сигареты, протянул одну моему двоюродному брату, одну закурил сам. Брат пребывал в некоторой растерянности, а потому попытался уточнить наверняка:

– Так что, берете?

Сидящий на офисном стуле плешивый хозяин, свесившись набок, сказал:

– Мой младший брат десять лет обучался на доктора наук. А у твоего брата был срок девять лет, так что считай, что он тоже доктор. К знаниям я отношусь без пиетета, а вот талантливого человека мимо пропустить не могу.

С этими словами хозяин встал и сложенными в щепотку пальцами потянул меня за короткие волосы:

– Длиннее не отпускай, вот выдадим тебе униформу, сделаешь лицо посолиднее – и вид будет что надо.

А длинные волосы тебе не пойдут, стиль вольного художника не для тебя.

На обратном пути я зазвал двоюродного брата в ресторан сычуаньской кухни с «самоваром»[19]. Во мне самом сейчас тоже, словно в котле, бурлили всевозможные эмоции. Перед своим двоюродным братом я готов был упасть ниц, ведь в разговоре с начальником я постарался избежать всякой отсебятины и действовал исключительно по подсказке брата. Он не только нашел для меня место заработка, важнее было то, что он помог мне поднять голову. Он был прав, когда говорил, что за девять лет «если не покроешься позолотой, так уж точно покроешься железом». Как там сказал хозяин клуба? «Практически доктор». Креветка идет своим путем, рыба – своим, курица не мочится, в общем, у каждого своя тропа. Вот надену еще униформу, и «вид у меня станет что надо». Я понимал, что значит это «что надо».

Униформа, о которой говорил хозяин клуба, на вид очень напоминала форму полицейского, может, это даже она и была. Рост у меня метр семьдесят восемь. На каменоломне я девять лет таскал на спине камни. И без слов понятно, как на мне сидела эта форма. У меня имелись все основания, чтобы увидеть себя полицейским. Двоюродный брат сказал точно: счастье не прячут, а беду спрятать и невозможно. Если на горизонте появляется счастье, то оно примчится к тебе на всем скаку, только если ты будешь его ждать. Ведь прошло-то всего ничего, а я уже из разряда заключенных перешел в разряд швейцаров ночного клуба. Если посмотреть со стороны, то ни дать ни взять республиканский гвардеец. Я пристально смотрел в зеркало, оттуда на этот мир спокойно и внушительно взирал полицейский. Вот и наступил этот день. Мой день.

Однако было кое-что, о чем я соврал хозяину. Меня взяли под арест вовсе не из-за того, что «соображал я плохо, а на кулак был быстрый», виною всему была женщина.


Я не собирался оставлять в покое мою лисицу, мою змейку. Мои преследования продолжались. Я обиделся и рассердился, но это вовсе не стало основанием для того, чтобы я оставил свою мечту. Напротив, гнев и обида подхлестнули меня так, что мое возбуждение только возросло. Теперь я еще сильнее, чем когда бы то ни было, думал о моей лисице, о моей змейке. В моих фантазиях она разгуливала пешком, ездила на велосипеде и время от времени оборачивалась. Она завладела всем моим существом. Я тревожился о ней, лишившись всякого покоя. Единственное, что поменялось, – теперь я очень боялся быть узнанным ею. К счастью, на улице похолодало, поэтому я прятался под капюшон ветровки и надевал темные очки. Этот высокохудожественный стиль прекрасно скрывал истинный облик «автора стихотворного жанра». Я вставал на площади Барабанной башни, внимательно высматривал и терпеливо ждал.

Однажды она появилась снова. Ее силуэт снова стал мне вознаграждением за терпение и веру. Благодаря темным очкам мир преобразился самым удивительным образом, все в нем выглядело призрачно-синим, включая мою лисицу. Ее появление было похоже на появление призрака, который при свете полумесяца неторопливо перемещался по своим делам. На самом же деле время было послеобеденное, и осенний диск солнца сверкал золотым блеском. Коль скоро темные очки смогли придавать солнцу схожесть с луной, мое преследование, соответственно, обретало все более неукротимую силу. Мне нравилось это ощущение, когда благодаря темным стеклам обыденная жизнь вдруг теряла свою обыденность и выглядела нереально, словно в сказке, притягивая своею нереальностью. Это ощущение кружило мне голову, каким же волнующим было это чувство!

На этот раз она поехала не на восток. Ее велосипед устремился по склону на юг от площади Гулоу. Я ехал за нею уже достаточно долго, но она и не собиралась останавливаться. Однако, приблизившись к кинотеатру «Духуа», она замедлила скорость и осторожно пересекла перекресток. Поставив на стоянку велосипед, она одна вошла в кинотеатр. Ну и славно. Возможно, это было как раз то, что нужно: пока она будет смотреть кино, я выберу укромное местечко и смогу спокойно смотреть на нее. Каждый мечтает о своем собственном кино, благодаря темноте у каждого сбываются свои мечты.

Когда я вошел в зал, фильм уже начался. Вверх по экрану плыли титры с именами исполнителей. Я снял очки и, успокоившись, стал медленно искать ее глазами. Обнаружить ее мне не удалось. Ну и ничего. Я ведь знал, что она где-то рядом, по сравнению с тем, что я чувствовал, выискивая ее, словно иголку в стоге сена, на площади, это было в сто раз легче. Прижавшись к стене, я начал перемещаться вверх от самого первого ряда к следующему. Я понимал, что все равно смогу найти ее. Когда же я наконец дошел до самого последнего ряда, то сердце мое оборвалось. Увиденное повергло меня в шок. Я нашел ее. Она полулежала в объятиях мужчины в очках. Пуговицы на ее блузке, ограничивающие доступ к груди, были полностью расстегнуты, туда проникла рука ее спутника, поглаживания которого самым бесстыдным образом отражались на шевелении ткани. Она же, кто бы мог подумать, закрыла глаза и, отвратительно раскрыв свой рот, томно вздыхала. Как она могла так вести себя, как? Я еще мог стерпеть свой позор, когда она опустила меня на улице, но увидеть ее в таком виде с мужчиной было выше моих сил! Кровь разом закипела во мне. Я стоял как дурак, взволнованный и взбешенный. Теперь я понял, что выражение «огонь ненависти» – это вовсе не метафора, в моей груди действительно бушевало пламя. Точно так же, как бумага воспламеняется от огня, сейчас она могла воспламениться и от меня. Меня словно подожгли, все на мне горело. Ради нее я готов был гореть до конца, пока не превращусь в пепел. Я снял ботинок и, словно кошка, подкрался к ним сзади. Обхватив мужчину за челюсть, я закрыл глаза и зарядил в него каблуком раз, потом еще раз. Сверх моих желаний послышался треск битого стекла. А пока я прокладывал путь к бегству, позади я услышал душераздирающий крик мужчины:

– Я ничего не вижу, я ничего не вижу!

Меня задержали в женском туалете. В правой руке я продолжал сжимать ботинок, к каблуку которого прилипли кровь и осколки стекла. Фильм уже закончился, в зале зажгли свет. Мне скрутили руки и приволокли на место преступления. Какая-то незнакомая женщина ринулась прямо ко мне и два раза зарядила своей туфлей прямо мне в лоб, после чего в обмороке рухнула на пол. Я понимал, что истекаю кровью, но боли при этом не чувствовал. В общей суматохе мое самообладание казалось просто немыслимым. Я огляделся по сторонам. Но стекающая со лба кровь застила мне глаза. Я наблюдал за протекающей мимо кроваво-красной толпой. Наконец в этой кроваво-красной толпе я обнаружил свою лисицу. Зажатая в узком проходе среди людей, она медленно продвигалась к выходу, делая шаги, она в то же время проводила рукой по своим волосам, заправляя их за уши. Вид у нее был безучастный и надменный. Я крикнул в ее сторону. Похоже, она не услышала, она даже не представляла, какое ужасное событие произошло из-за нее. Ее абсолютное равнодушие разбило мне сердце, у меня не было даже сил, чтобы расплакаться. Я снова громко позвал ее, но она, продолжая приглаживать волосы, уже поравнялась с выходом. Кровь у меня текла все сильнее и становилась все гуще. Я снова услышал крик того мужчины: «Я ничего не вижу!» Этот бедолага совершенно безвинно пострадал, то, что сегодня он столкнулся со мной, было подобно встрече с дьяволом. Я не понимал, что натворил, не понимал, чем было чревато это вечернее происшествие. Я тоже ослеп. Кроме темно-красной пелены, то и дело застилавшей мои глаза, я действительно уже ничего не видел.


Итак, я нашел заработок. Мне хотелось поделиться этой хорошей новостью с Ма Ганем. Ведь теперь он мой младший брат, мне хотелось, чтобы он за меня порадовался. Надо сказать, что мне везло. В отсеке, где хранились напитки, хозяин поставил для меня кровать. В ответ на это я предложил ему, что в ночное время буду работать за охранника. Таким образом я сэкономил ему оплату дополнительного работника, а он решил мою проблему с проживанием, что являлось обоюдовыгодным.

Но более важно то, что мне нравилась моя работа. Каждый вечер в ночном клубе творилось настоящее сумасшествие, которое сопровождалось неистовым грохотом музыки и танцами до упаду. Глядя на здешний народ, я вспоминал мой первый день на свободе, когда казалось, что завтра наступит конец света, поэтому нужно оторваться как следует и использовать любое мгновение. Завтра не существовало. Эти люди понимали толк в жизни, мужчины и женщины извивались в единой оргии, у первых от возбуждения до боли ломило в штанах, а вторые, улавливая этот невидимый ритм, в дикой беспричинной радости раскачивали своими бедрами. Словно попавшие на сушу белобрюхие угри или вьюны, они неистово корчились, доживая свой последний день. Они заражали меня. Это было светопреставление, которое надлежало отметить в безумных плотских утехах и мучениях. Завтра не существовало.

Но я не волновался. Я знал, что после этого конца света все-таки наступит следующий день. Светопреставление творилось и сегодня, и завтра, и послезавтра. О чем мне было волноваться? Облаченный в полицейскую форму, я стоял, раздвинув ноги на ширину плеч и заложив руки за спину. Среди всех посетителей ночного клуба я был самым приличным наблюдателем «сегодня». И с помощью униформы я охранял это «сегодня».

Свое дело я выполнял неплохо. Как-то вечером мне удалось доказать хозяину, что деньги он мне платит не зря. Примерно в первом часу ночи между столиками номер пять и номер тринадцать разгорелась потасовка. Четверо парней и четверо девушек ругались с компанией из четверых парней и пяти девушек. Я их не понимал, ведь они попали считай что в рай, и я не понимал, что еще можно делить в раю. Сразу столько мужиков пришло сюда с такими красотками, ну и здорово же им жилось, можно себе представить. В полночь вся мужская энергия должна сосредотачиваться на женщинах, но никак не на пустых разборках. Но у этих все было наоборот. Парни засучили рукава. Тут подошел я и, протиснувшись в центр, усмирил дебошира за пятым столиком. С улыбкой на губах я заявил:

– Браток, я только что спустился с гор, мне не просто дается мой хлеб. Сделай одолжение, устрой мне выходной.

А потом я схватил за руку задиру за тринадцатым столиком и обратился к нему с просьбой не вынуждать меня применять силу, поскольку мне не хотелось бы снова возвращаться в горы. Я несколько раз сделал акцент на слове «горы», что обеспечило мне успех в применении элементарных мер пресечения. Иногда то, чего ты стыдишься, может оказаться твоей сильной стороной, ассоциируясь с солидностью, яростью, силой и в конечном счете с успехом. Разрулив ситуацию, я возвратился к барной стойке. Выпятив грудь, я пару раз кашлянул и встал в привычную позу: руки за спину, ноги на ширине плеч. Теперь я уже проникся тем смыслом, который имел в виду хозяин, когда говорил «вид что надо». Этот «вид что надо» пронизал все мое существо, при этом дышалось мне приятно и легко, я испытывал настоящее удовольствие. Мой короткий ежик внушал авторитет, я выглядел твердым, сильным и несгибаемым. Мне бы выбежать в туалет, чтобы там втихаря просмеяться. Но я этого не сделал, а только принял невозмутимый вид. Как бы мне хотелось, чтобы рядом сейчас оказался Ма Гань. Глядя на меня, он бы увидел, какой статный, суровый вид у его «спасителя», и стоит он прямо, словно копье.

Ма Гань с кем-то разговаривал по телефону. Когда я подошел к нему ближе, он лишь мельком взглянул в мою сторону. Похоже, он меня не признал, поэтому продолжал обсуждать свои дела. Вдруг Ма Гань наклонил голову и, продолжая удерживать трубку, уставился на меня. Закончив разговор, он встал, его губы застыли в том положении, в котором он произнес последней звук.

– Занят? – спросил я.

Ма Гань никак не отреагировал, а только подвинул мне офисный стул, предлагая присесть. Ма Гань был вежлив, но былого радушия уже не проявлял.

– Ма Гань, пойдем выпьем, – предложил я.

Наконец Ма Гань засмеялся и спросил:

– Ты работаешь полицейским?

Ничего не ответив, я потащил его в бар, где мы были с ним в прошлый раз. Мы даже сели за тот же столик, только теперь поменялись местами. Мне хотелось, чтобы Ма Гань смог увидеть в зеркале мой вид со спины. В этом мире Ма Гань больше, чем кто бы то ни было, воспринимал меня как личность. И раз уж так, то мне не хотелось разочаровывать моего братишку. Ради Ма Ганя я должен обрести самый солидный вид. Некоторое время мы сидели молча. Ма Гань особой радости, как в прошлый раз, не проявлял. Меня это несколько озадачило. Я наполнил рюмку Ма Ганя и обратился к нему:

– Ма Гань, братишка, я обманул тебя.

Я опустил голову, не желая смотреть ему в глаза, и продолжил:

– Ма Гань, братишка, я не полицейский, я охранник в ночном клубе. Я был осужден на девять лет и только-только вышел на свободу. Так что я обманул тебя, братишка.

Когда я поднял голову, то увидел, что Ма Гань как-то очень странно смотрит на меня. Но, увидев мои глаза, он тотчас переменился в лице и по-дружески улыбнулся. Сказать по правде, я боялся, что он станет презирать меня. В этом мире Ма Гань больше, чем кто бы то ни было, воспринимал меня как личность, и я боялся, что он станет презирать меня. Ма Гань – человек чести, он так хорошо отнесся ко мне, и, конечно, лучше бы я не раскрывал ему своих карт. Но поскольку Ма Гань в прошлый раз раскрыл передо мной свою душу, я стал бы последним ничтожеством, если бы не сделал то же самое.

Ма Гань поднял рюмку и чокнулся со мной, и в этот момент с моего сердца словно камень свалился. Ма Гань прямодушно сказал:

– Ну, давай выпьем.

Потом Ма Гань начал рассказывать про свой бизнес. Я совершенно в этом не разбирался, но если бы не разговор про дела, у нас бы осталась только тема про то событие в детстве. А мне про это не хотелось вспоминать больше никогда в жизни. Мы общались очень долго, но уже без прежнего запала. Когда мы прощались, мне от чего-то стало тяжело на душе, не выразить словами почему.

4

Я оставил у двоюродного брата два плотно запечатанных конверта с просьбой передать их моим родителям. Уже несколько дней я таскал с собой эти двадцать тысяч юаней. Сначала я решил оформить вклад в банке. Однако охранник несколько раз взглянул на меня, отчего я смутился. Я не понимал, почему он так смотрел на меня. В результате, прогулявшись по холлу, я вышел из банка ни с чем. Несколько дней я не находил себе места, пока не принял твердое решение. Я посчитал, что раз уж Ма Гань был готов отдать мне двадцать тысяч за то, что я спас ему жизнь, то и мне, видимо, надлежало презентовать эти деньги своим родителям, которые дали мне жизнь. Так я, по крайней мере, душевно успокоился. Пока эти деньги находились у меня, это было моей головной болью. Так или иначе, я нашел себе место, которое меня кормило, вся жизнь у меня впереди, так что заработать я еще успею. Брат взял мои конверты и положил на телевизор. Он не спрашивал об их содержимом, сам я ему тоже ничего не сказал. И даже если бы он набрался храбрости узнать, что внутри, то никогда бы не поверил, что там лежит двадцать тысяч. Однако мне было непонятно, зачем брат принуждал меня навестить родителей. От таких разговоров мне становилось не по себе. Я хочу сказать, что торгаши соленой рыбой ничего хорошего из себя не представляют, пусть даже речь шла о моих родителях. Эти люди обладают нечеловеческой выносливостью. Вы можете противостоять в этом мире кому угодно, но только не вздумайте тягаться с продавцами соленой рыбы. Иначе они всю жизнь положат на то, чтобы доказать свое преимущество. Они считают, что все окружающие – это продавцы свежей рыбы. «У меня-то рыба соленая, а вот у тебя – свежая, посмотрим, кто кого!» Мои родители постоянно так говорили, именно этим они руководствовались, когда стращали других. В отношение соленой рыбы можно сказать, что каково ремесло – таков и характер, каково ремесло – такова и судьба. Они уже уподобились этой соленой рыбе, которая даже в своем неживом состоянии была тверже, чем кусок льда. Словно рыба, открыв рты и округлив глаза, они бросали алчные взоры на прохожих. Единственная управа на них – это держаться от их вонючей рыбы подальше. Так что если захотел отведать соленой рыбы, то лучше покупай свежую, только заодно не забудь прихватить соль.

Однако двоюродный брат настаивал на своем. Свалив передо мной в кучу все до единого подарки, которые я принес его жене и сыну, он сказал:

– Если тебе не нужны твои старики, то, может, и брат уже не нужен?

Я отодвинул от себя подарки и неясно промычал:

– Все понял.


Бизнес в ночном клубе начинал идти как надо только с половины десятого вечера. Поскольку я все равно был свободен, то помогал проверять на входе билеты. Работающим здесь проституткам билеты не требовались. Ведь на них держался весь клубный бизнес. Мы обходились с ними со всей любезностью. Однако сегодня я не пошел стоять на входе, поскольку был не в духе. Меня удручал этот рыбный запах, от которого я даже мысленно не мог избавиться. Я стоял в одиночестве у римской колонны и внимательно следил, когда же появится Сяо Саньцзы.

Нужно признать, что я чересчур ею увлекся. Мы с ней еще ни разу не общались. Попав на каменоломню, я дал себе клятву, что больше никогда не проявлю перед женщинами слабину. Однако клятвы обычно бывают напрасны, и даем мы их потому, что не можем с чем-либо справиться. Клятва – это постыдный импульс, пресекающий наши желания. Я не хотел клеиться к Сяо Саньцзы вовсе не из-за клятвы, а просто из-за своей отсталости. Я переживал, что вдруг ударю перед ней в грязь лицом. Ростом Сяо Саньцзы выдалась совсем маленькой, но была симпатичной. А самое главное – мне нравилось ее имя. Оно идеально сочеталось с ее обликом и звучало по-семейному тепло, словно она являлась младшей сестрой[20].

В спокойное время мне нравилось забиваться куда-нибудь в укромное местечко, откуда я мог спокойно наблюдать за Сяо Саньцзы. Зачастую мужчины выбирали ее в числе самых первых. Иногда она уходила на всю ночь, но чаще все-таки молча возвращалась уже в двенадцатом часу и ждала, пока ее не вызывал следующий клиент. Мне было несколько тяжело осознавать, что Сяо Саньцзы так много работает. Ведь ее клиенты по большей части были ужасно противными, и даже их вагон денег не стоил того, чтобы делить постель с Сяо Саньцзы. Будучи красивой девушкой, Сяо Саньцзы, несмотря на свой маленький рост, выделялась из толпы. Каждый день я вставал у двери собирать входные билеты лишь по одной-единственной причине. Мне хотелось посмотреть на нее. Мне нравилось наблюдать, как вальяжно она проходит мимо с совершенно безучастным взглядом. Лишь заметив незнакомую коллегу по цеху, она лениво улыбалась. Улыбка ее длилась всего какое-то мгновение. Чуть растянув губы, она тотчас принимала свой обычный вид, но на этот короткий миг с обеих сторон от ее нижней губы появлялись две симметричные ямочки. Было непонятно, что таят в себе эти ямочки: сладость или горечь. Так же как не существовало возможности разделить с ней ее сладость, ее горечь также была недоступна. Вот такое сплошное разочарование.

Сяо Саньцзы пришла и ушла. А этим вечером мне как никогда хотелось с кем-нибудь поговорить, лучше всего, если бы это оказалась Сяо Саньцзы. С отвратным настроением я стоял у римской колонны.


Судьба распорядилась так, что спокойствия эта ночь не принесла. Пока я стоял у колонны, удрученное состояние наталкивало меня на недобрые мысли. Между тем Главарь уже находился в стенах ночного клуба. Однако ни он меня, ни я его не заметил. Да и вообще, клуб – это не то заведение, где все друг друга замечают. Наконец Главарь поднялся со своего места и, прихватив с собой девушку, собрался на выход. И когда он проходил мимо, мы вдруг совершенно неожиданно столкнулись взглядами. Я уверен, что здесь наверняка не обошлось без тайного промысла и вмешательства потусторонних сил. Как говорится, недалеко от нас витают духи. Сзади на него упал сноп красного света, четким контуром высветив квадратные, точно с генеральскими погонами плечи. Едва наши взгляды пересеклись, мы тотчас узнали друг друга. Главарь стоял напротив, скривив губы в своей недоброй, но привлекательной улыбке. Этот тип и раньше вел себя так же, чуть что – начинал улыбаться в этой своей манере. По правде говоря, я обрадовался, увидев Главаря. Совершенно забыв про свою полицейскую форму, я радостно всплеснул руками. Главарю я не мог пускать пыль в глаза.

Главарь не сразу подошел ко мне для обмена любезностями, для начала он отпустил свою спутницу. Расправив пятерню, он пару раз хлопнул ее сзади. На последнем хлопке он задержал свой толстый средний палец прямо в выемке между ее ягодицами и чувственно провел снизу вверх. После этого он одним только подбородком указал девушке на выход, она его беспрекословно поняла.

– Ты когда вышел? – поворачиваясь ко мне, спросил Главарь.

– Только что.

Главарь небрежно заметил:

– Куда это годится?

Посмотрев в сторону барной стойки, я предложил:

– Пойдем, угощу тебя.

Засунув руки в карманы, Главарь ответил:

– Только не здесь.

Он указал подбородком на дверь и добавил:

– Пойдем поговорим в машине.

– Да я на службе.

Главарь, подняв плечи, усмехнулся:

– Куда это годится?

Он направился к выходу один. Я снова обернулся и увидел лишь бывшую спутницу Главаря, безучастно стоявшую у барной стойки. К ней подошел какой-то мужчина и что-то прошептал на ухо. Девушка, на которую падали блики света, посмотрела в сторону удаляющегося силуэта Главаря. Ее напомаженные губы несколько раз шевельнулись, и мужчина разочарованно отошел в сторону. Этот краткий эпизод, произошедший в дымном тумане ночного клуба, прекрасно демонстрировал здешнюю систему предпочтений. Когда я вышел следом, Главарь уже курил в своем черном «мерседесе». Благодаря освещению салона было видно, как, закуривая, он держал свой подбородок кверху. У выдающихся людей даже подбородок выдающийся.

Я залез в машину и уселся рядом с Главарем. Он попросил меня заново захлопнуть дверцу. Я захлопнул, Главарь жестом предложил взять сигарету. Его сигареты марки «Юйси» отличались чистейшим вкусом, а пламя от ветрозащитной турбозажигалки напоминало сорвавшийся с места ракетоноситель. Стоило только присоединиться к Главарю, как тут же возникало ощущение прикосновения к элитной жизни.

Однако сейчас мне казалось, что мы находимся не в «мерседесе». Машина словно отделила нас от внешнего мира, и на какой-то момент у меня даже возникла иллюзия, что мы снова на каменоломне. Будто при свете луны мы сидим на корточках и втихаря курим в углу казармы. Хотя Главарь был старше на десять с лишним лет, он относился ко мне с особым уважением. Часто в ночной тиши, когда все остальные уже спали, он делился со мною дорогими сигаретами. Разумеется, по любому требованию он мог рассчитывать на мою поддержку.

На каменоломне свои законы. В сущности, между нами имелась строгая иерархия. Длительный срок осуждения предоставлял каторжникам почетные места, в то время как краткий означал отсутствие всяких привилегий. Бывшие чиновники и хапуги относились к элите, и где бы они ни находились, их вес был неоспорим. Бывшие полицейские добивались авторитета кулаками. Самое отстойное место занимали мелкие воришки. Сюда же относились хулиганы из числа лодырей и тунеядцев, похотливые сластолюбцы-извращенцы, учителя, которые были не прочь переспать со своими ученицами, игроки-шулеры. Данная категория считалась самой многочисленной. Такой большой коллектив иначе как толпой не назовешь, а над толпой нужно держать контроль, в противном случае что с ней делать? Каково тогда придется элите и бывшим полицейским? Но все это лишь стандартное положение дел. Между тем существуют люди, от природы рожденные вождями. И пусть они даже были нищими, они могли заставить работать на себя других попрошаек. Чем бы они ни занимались, они всегда высоко держали голову. Таким был и Главарь. Главарь был из числа аферистов, и пока такой человек являлся нашим лидером, мы всей душой благоговели перед ним.

Мне нравилось общаться с аферистами. Я издавна преклонялся перед ними. Они всегда были окутаны ореолом тайны и интеллекта, по крайней мере, в моем представлении они выглядели именно так. И было еще кое-что, самое важное: в компании аферистов я не боялся лишиться чего-либо. Ведь кроме солнца и луны, я ничего не имел за душой. Поэтому я не переживал, что кто-то посягнет на мое солнце и утащит его в свой холодильник.

Вместо того чтобы распрощаться со мной, Главарь направил свою машину прямиком в сауну. Он настаивал на том, чтобы я «расслабился». Отъезжая от ночного клуба, я почувствовал, что у Главаря вместо машины корабль, покинуть который возможно, только прыгнув в воду.

– Давай-ка я все-таки вернусь, мне нелегко найти работу, – попросил я.

Главарь с легкой улыбкой покосился на меня и пробормотал:

– Куда это годится?

Главарь был настоящим аферистом. И только приехав в сауну, я понял, насколько он в этом преуспел. Он – личность выдающаяся. Без особых усилий он обвел вокруг пальца всех на свете.


Главарь в чем мать родила растянулся на деревянной скамье, вокруг нас клубился пар. Ярко-желтая лампочка освещала скамью ярко-желтым светом, и даже пар приобрел ярко-желтую окраску. Изо рта Главаря то и дело вырывались звуки, говорившие о его полном блаженстве и абсолютном удовлетворении. Минут через десять Главарь перевернулся на живот и, почувствовав, что у него чешется спина, попросил меня его поцарапать. Озвучивая эту просьбу, он уперся подбородком в скамейку, покачивая головой, будто в беспричинной эрекции. Я подошел и, еще не успев протянуть к нему руки, тут же понял намек, заключавшийся в просьбе «поцарапать». На его спине я увидел продолговатый шрам, который тянулся вдоль правой лопатки, уходя внутрь на глубину целого пальца. Этот глубокий рубец отливал блестящей поверхностью и ядовито-оранжевым светом. Когда я увидел этот жуткий шрам, мое сердце екнуло и я торопливо выпалил:

– Ты ведь сам попросил меня об этом, ты сам заставил меня это сделать!

Опершись на обе руки, Главарь уселся и, растягивая слова, произнес:

– Ты подумал, что я тебя обвиняю? – Он криво усмехнулся и, покосившись на меня снизу вверх, добавил: – Я тебя не виню.

Закончив эту фразу, Главарь принялся осматривать меня с головы до пят. В конце концов его пристальный взгляд остановился прямо у меня между ног. Этот взгляд заставил меня ощутить всю свою ничтожность. Пока он смотрел на мое причинное место, я смотрел на его лысину. Если бы он только дерзнул посягнуть на мой член, я бы тотчас размозжил ему череп. Но Главарь просто встал и похлопал меня по плечу:

– Ты помог мне на шесть лет скосить срок, – и, посмотрев мне прямо в глаза, добавил: – Как же я могу винить тебя?

Главарь снова улегся. Я тоже улегся, но не в такой уязвимой позе, как он, а на бок. Так в случае чего я мог быстро среагировать и сорваться с места. Однако сконцентрироваться не удавалось, моя бдительность рассеялась, словно пар, уплыв в никуда. Мне вспомнилась та зимняя ночь девяносто пятого года. Шел снег. Белый свет той ночи сверкнул у меня перед глазами.

Было где-то два часа ночи, кода Главарь неожиданно разбудил меня. В тот момент мне как раз снился сон про то, как я сижу в кинотеатре и ублажаю какую-то девушку. Мне постоянно снился этот сон, и каждый раз он сумбурно заканчивался тем, что все у меня в штанах расслаблялось, словно меня обливали холодной водой, и так постоянно. А тут я очнулся, но моя нижняя часть по инерции продолжала развивать события. Наконец она ритмично излилась теплым потоком. Главарь что-то прошептал мне на ухо, я его не понял. Между тем он передал мне что-то очень твердое и теплое. Наверняка он долгое время сжимал это в своих руках. Опустив глаза, я увидел блестящий стальной нож. Я испугался, поднял голову, сквозь дверную щель просачивался белый свет. Я понял, что выпал снег, и теперь в глаза резко бросалось зарешеченное окно, его пересекающиеся прутья основательно и холодно разделяли на квадраты блеск ночного неба. Главарь жестко посмотрел на меня, после чего начал снимать рубаху. Раздевшись, он подставил мне спину. Ничего не понимая, я впал в ступор. Неожиданно Главарь развернулся и засунув руку мне под рубаху, обозначил на моей спине участок и, понизив голос, строго сказал:

– Режь, да поглубже!

Словно в тумане, я продолжал удерживать нож и не знал, как поступить. Тогда Главарь рывком выдернул нож из моих рук и, приставив к горлу, процедил сквозь зубы:

– Режь давай, и поглубже!

Мне ничего не оставалось, кроме как действовать. Я ввел кончик ножа в плоть Главаря, он тотчас весь сжался. Я знал, что его рот сейчас наверняка открыт, открыт до предела. Я видел, как из него то и дело вырывается горячий пар. При этом Главарь не издавал ни единого звука. Потом чуть слышно он попросил:

– Заводи вниз, резко, сантиметра на три.

Я приложил усилие. Я не представлял размера сделанной раны, но, возможно, из-за резкого движения она вышла даже больше, чем нужно. Полилась кровь. Я увидел, как черная кровь Главаря устремилась вниз по спине. Заведя руку назад, Главарь засунул в мои пальцы скатанный из бумаги малюсенький шарик:

– Засовывай внутрь, внутрь раны.

Я сделал, как он велел. После этого Главарь снова протянул ко мне руку, на этот раз с небольшим пузырьком. Он приказал:

– Засыпай сверху.

Я высыпал весь порошок. Снежная ночь наполнилась резким медицинским запахом.

– Это все между нами. – Напоследок Главарь хотел удостовериться в моей реакции.

– Между нами.

Разумеется, я все понимал, я бы никогда его не подвел.

Главарь перебрался к своей койке и лег. Словно паровоз, он выдохнул длинный столб пара. Я забрался под одеяло. Мне показалось, что я очнулся от глубокого сна. Я просунул руку в трусы. Там все заледенело. Пальцы стали липкими. То была кровь Главаря вперемешку с моей спермой.

На следующий день Главарь, как обычно, вышел со всеми на работу. С его лица не сходила улыбка. Эта улыбка выделяла его из окружающих. То и дело я украдкой посматривал на него. У него не дрогнул ни один мускул, можно сказать, что он не чувствовал боли. Однако Главарь постоянно кашлял и несколько раз перегибался в пояснице. Ему следовало сдерживаться, вряд ли его спина могла выдержать такой кашель. К вечеру состояние Главаря ухудшилось. У него поднялась температура. Его лоб горел, точно головка полового члена. Когда рассвело, Главаря уже унесли, и больше он не возвращался.


– Куда ты пропал? Я думал, что ты умер, – сказал я, вытирая пот.

– Ну как я мог умереть?

Живот Главаря засмеялся вместе с ним. Его обмякший член в унынии повесил голову и болтался, словно пустая кишка. Закрыв глаза, Главарь произнес:

– Меня перевели в медицинский стационар.

– А чем ты заболел?

– Чем я заболел? – Главарь лениво открыл глаза, потом так же лениво перевел взгляд в мою сторону и, скривив губы, снова засмеялся:

– Чем хотел, тем и заболел, – медленно произнес Главарь. – У меня открылся туберкулез, и если бы меня не изолировали, я бы всех вас заразил. Посуди сам, на рентгене у меня обнаружили большой затемненный участок, который оставила запрятанная внутри фольга от сигарет. Это наука.

Главарь встал и направился к выходу. По пути он пробормотал себе под нос:

– Не верить врачам не годится, да и как можно не верить науке? Медицинская аппаратура – это тебе не Главарь. Она никого не обманывает. Видел ты когда-нибудь, чтобы аппаратура сидела в тюрьме? Нет. Так что науке мы должны доверять.

Этот тип и меня обманул, и всех вокруг. Он личность выдающаяся. Это следовало признать.

– Посмотри, у меня сейчас все есть, это тебе не каменоломня.

Голый Главарь, вытянув передо мной палец, проговорил:

– «Сегодня – прекрасный день, такого не дождешься и за тысячу лет».

Эту фразу он взял из песни, я слышал, как ее пела одна девушка в ночном клубе, я не помнил продолжения, в отличие от Главаря, который, подбирая мотив, допел:

– «И завтра настанет прекрасный день, вкушая благоденствие, мы насладимся им».

Зайдя в предбанник, Главарь закурил. После сауны его взгляд затуманился, как будто он выпил. Он смотрел на меня своим неясным взором и вдруг, чуть приподнявшись, хлопнул меня по колену и громко сказал:

– Ты мне помог, я должен тебя отблагодарить.

– За что благодарить-то, – учтиво отозвался я.

– Сегодня я заказал для тебя девочек.

Он дважды щелкнул пальцами. Внутрь зашли две девушки. Я поспешно прикрылся полотенцем и, особо не задумываясь, стал от них отбиваться:

– Зачем? Что вы собираетесь делать?

В это время послышался смех Главаря. Девушки тоже захихикали, а одна из них спросила:

– Ну зачем же закрываться? Не банк же там, в конце концов.

Главаря эта фраза рассмешила, его обмякший член от смеха еще больше втянулся.

– Не надо, я так не привык.

– Все так говорят, – Главарь закончил смеяться, – сначала у всех такая реакция.

Для начала Главарь попросил девушек выйти «чуток передохнуть», а сам положил руку мне на плечо и завел прочувствованную речь. Он раскритиковал меня за то, что «девять лет моего университета, можно сказать, прошли даром», потом он пристал с вопросами типа: «Чего ты так страшишься?» или «Чего тебе терять?». Наконец, хлопнув меня пару раз, заметил:

– Нельзя себя обижать, ни в коем случае нельзя себя обижать.

– Да я и не обижаю, – ответил я.

Тогда Главарь показал пальцем на мое тело:

– Да я о том, что нельзя обижать эти свои восемьдесят килограммов.

Я сидел и никак не реагировал. Внезапно я кое-кого вспомнил. Я вспомнил Сяо Саньцзы. Это меня несколько оживило, пробудив не сравнимое ни с чем желание заполучить ее, я засмеялся:

– Эти две девушки мне не нравятся.

Главарь, словно неожиданно прозрев, ответил:

– Так бы сразу и сказал, выбор за тобой. Выбирай кого захочешь.

5

Сяо Саньцзы отсутствовала. В этот вечер она не вернулась. Никто не знал, где находится Сяо Саньцзы. Главарь удостоил меня большой чести, просидев со мной в клубе до двух часов ночи. Я заметил его странное выражение, он словно постоянно слегка улыбался. Он – личность выдающаяся, а такие люди именно так, по-дружески, и должны взирать на этот мир. Однако я от этого чувствовал себя очень неудобно. Я не мог сказать точно, что именно меня смущало. Но это тягостное ощущение я испытывал даже физически: словно что-то внутри меня то раздувалось, то сокращалось. Наконец Главарь ушел. Напоследок он пообещал мне прийти завтра. Я понимал, на что он намекает, когда я услышал это, мне захотелось расплакаться. Отношение Главаря меня очень растрогало, и, конечно, я очень расстроился из-за Сяо Саньцзы. Естественно, она ничего плохого не сделала, она просто занималась своим делом, но именно это огорчало меня больше всего. Я повторно переживал то чувство, испытанное мною девять лет назад, из-за которого я разбил человеку лоб. А сейчас мне больше всего нужно было пришлепнуть самого себя. Только этой ночью я по-настоящему понял, как я жаждал оказаться в постели с Сяо Саньцзы. Я горел желанием раздеть ее догола, заключить в свои объятия, войти в нее, превращая в тоннель моего экстаза.

К четырем часам утра жизнь в клубе окончательно успокоилась. Остался только один я. Пестрота сменилась кромешной тьмой, теснота – простором, а шум – тишиной. Я выпивал. Я даже не видел своей бутылки, своих рук. Безмолвие тьмы и пространства выделили меня крупным планом, в этот момент я был пуст, словно темнота, и беззвучен, словно пустота. Уподобившись безмолвию, я не видел своих пальцев на расстоянии вытянутой руки. Я снова вернулся в тюрьму. Но теперь это была не девятилетняя каторга, а бессрочное заключение, не подлежащее изменению.

Спиртное успокаивало меня, убеждало. Я не представлял себе количества выпитого. Я просто пил и отливал. Пиво из бутылки затекало внутрь меня, после чего моя же моча наполняла бутылку. Помню, что я всплакнул, даже не знаю, что меня так опечалило. А потом я отправился на ощупь туда, где обычно стояла Сяо Саньцзы, там я попытался учуять ее запах. Однако мне это не удалось. Я только понял, что бутылка в моих руках перевернулась, пиво стало выливаться наружу, его ритмичное излияние напоминало мой сон, так же как и во сне, этот ритм нельзя было сдержать, это был бесконтрольный выброс – выброс в никуда, выброс, полный отчаяния.

Меня разбудил звонок от двоюродного брата. Когда я проснулся, часы уже показывали десять минут второго. Без всякого хождения вокруг да около брат тут же спросил меня, «сходил ли я». Я не понял, о чем он. Брат замолчал, но даже через трубку я увидел его суровое лицо. Я вспомнил. Наверняка он торопил меня с визитом к родителям. Моя голова раскалывалась, я ответил:

– Завтра.

– Сколько у тебя будет этих «завтра»?

Я не знал ответа на этот вопрос, только у заключенных принято вести обратный отсчет времени.


На улице стало припекать. Послеполуденная жара растревожила мою душу. В этот момент я особенно соскучился по своему братцу Ма Ганю. Я решил отправиться к нему. Мне захотелось посидеть рядом с ним, выкурить несколько сигарет, просто поговорить. Но Ма Ганя на месте не оказалось, в магазине мне сообщили, что «генеральный директор» отправился в Шанхай по делам. Я не подумал, что могу не застать его. Очутившись снова на улице, я не знал, куда податься и чем заняться. Я встал под платаны, солнце расстелило на дороге их огромные тени. Причудливо закрасив асфальт, эти тени напоминали расползшиеся туберкулезные палочки. По дороге во всех направлениях сновали машины, гудки которых еще сильнее напоминали городской кашель. Я тупо стоял с краю, не зная, куда пойти. В огромном Нанкине мне совсем некуда было податься, скованный свободой, я не мог двинуться с места. Свобода в отсутствие пути, скорее, напоминала тюремное заключение, бессрочное заключение. Как я завидовал спешившим по улицам пешеходам, хотелось бы мне знать, чем они так озабочены. Когда они пересекали улицу, за каждым из них бежала черная тень – великолепное зрелище. Я преклонялся перед ними. Мне хотелось понять, где, в конце концов, проходит жизнь и где, наконец, находится Нанкин.

От нечего делать я уселся, попросил у пожилой торговки замороженный лед и стал медленно его грызть и облизывать. Одну за другой я съел несколько десятков палочек льда. Мне ничуть не хотелось пить, мне просто хотелось почувствовать холод. Казалось, что не я кусал лед, а лед кусал меня. Когда мой желудок уже практически полностью был набит мороженым, я смог ощутить внутри себя большой ледяной комок, он принял форму моего желудка, то была зима среди лета. Я поедал мороженое, покуда только мог вынести, другими словами, покуда лед внутри меня дочиста не обглодал мою температуру. После этого, опираясь на прилавок с мороженым, я встал и заплатил деньги. В этот момент я реально ощущал себя палочкой льда. Выпячивая живот, я направился вперед, замороженными шагами продвигаясь по улице. Мне казалось, что в тот момент я походил на живой труп, медленно и непостижимо бредущий за счет своей ходячей плоти. При этом я еще и улыбался. Мое тело сопротивлялось жару, мне так хотелось, чтобы это ощущение замороженности продлилось как можно дольше. Но нет. Спустя полчаса я снова начал потеть. Пот лился все сильнее, истекая из меня струями и проливаясь ручьями. Я понял, что растаял. Мое таяние привело к плачевным результатам: я не исчез, а снова превратился в себя.


Сяо Саньцзы вечером снова не пришла. Мои фантазии на ее счет стали уже навязчивыми. Стоило только Сяо Саньцзы не появиться в ночном клубе, как я начинал сходить с ума. Раз за разом я представлял, как она выглядит во время своей работы. Хотя я никогда не спал с женщинами, мне это только снилось. Во сне едва стоило столкнуться с женщиной, все на этом и заканчивалось. Не имея возможности углубиться в детали, мои фантазии приобретали безумный характер, напоминая запертую в клетке обезьяну.

Сяо Саньцзы на работу не явилась, а Главарь между тем пришел. Я ему очень обрадовался. Но когда Главарь прямиком подошел ко мне, я понял, что он собирается меня вытащить из клуба, и попытался воспрепятствовать:

– Сегодня я не могу пойти с тобой, сегодня это совершенно невозможно.

Главарь хлопнул меня по заднице разок, потом другой. Похоже, он не думал отступать. Я стоял не реагируя.

– Пойдем немного посидим в машине.

Он сказал это настолько миролюбиво, что отказываться язык не поворачивался. И я пошел за ним. В машине было темно, хоть глаз выколи. Однако я почуял насыщенный запах косметики, к которому, похоже, примешивался аромат духов. Я обернулся: на заднем сиденье расположились две девушки. Их лиц не было видно, так как прямо позади машины стоял фонарь, яркий свет которого вблизи выхватывал лишь контуры. Но мне хватило лишь одного взгляда, чтобы узнать Сяо Саньцзы. Я узнал ее по стрижке и по несравненным очертаниям лица. В груди у меня вдруг бешено заколотилось: тук-тук, тук-тук, казалось, что машина вот-вот превратится в динамик. К счастью, Главарь включил зажигание. Он преспокойно взялся за руль, и машина, развернувшись, поехала в восточном направлении. Сначала мы пересекли район Синьцзекоу потом переехали через мост Сунь Ятсена, потом через ворота Чжуншаньмэнь. Проехав Чжуншаньмэнь, я уже чувствовал себя словно во сне. В пригороде на востоке Нанкина царило полное спокойствие. Платаны по обе стороны от трассы образовали тоннель, и теперь этот сон в темноте уносил меня в самое укромное место на земле: туда, где находилась вилла Главаря, где нас ждала ночь оргии.

Главарь привез нас к себе. Никуда не торопясь, он зажег в доме освещение, наполнил бокалы, вставил диск в проигрыватель. Сяо Саньцзы он попросил сесть рядом со мной, потом похлопал себя по ляжке, и вторая девушка, поняв намек, села к нему на колени. Мы немного выпили, и тут Главарь, словно что-то вспомнив, обратился к своей девушке:

– Спой нам песню, давай-ка.

Главарь порылся на полочке с дисками, после чего поставил песню под названием «Сяо Фан». Когда зазвучала музыка, по лицу Главаря стала блуждать странная улыбка. Этот немолодой товарищ из числа образованной молодежи, в свое время сосланной в деревню, взял с телевизора визитку перевернул ее и передал в руки девушки со словами:

– Пой, как тут написано.

Едва Главарь отдал распоряжение и вернулся на диван, девушка затянула:

В деревне есть парень, зовут Сяо Ган.
Раскованный он и здоровый.
Могучие яйца огромны на вид,
Крепкий, длиннющий корень.
Спасибо тебе за любовь,
Вовек тебя не забуду,
Спасибо за ласку, душка.
Ты – моя супер-подушка.

Я не сдержался и, задрав голову, глупо заржал, Сяо Саньцзы никак не отреагировала, словно слышала это не в первый раз. Вытянув обе руки вперед, Главарь в крайне изысканной манере зааплодировал. Покосившись на экран, он развернул подбородок в мою сторону и сказал:

– Это я написал. Так что не думай, что я только обманывать умею, я еще и поэт.

Главарь сказал еще какую-то шутку. Закончив смеяться, он что-то шепнул на ухо Сяо Саньцзы и попросил обеих девушек подняться наверх. Проводив их взглядом, Главарь перебрался ко мне поближе и вздохнул:

– Какие роскошные два тела.

Сказав это, он погрузился в молчание, а потом, прислонившись ко мне плечом, неожиданно произнес:

– Вот скажи, когда мы были сосланы в деревню, кому принадлежали эти прекрасные тела?

Я не знал ответа, поэтому предпочел помалкивать. Между тем Главарь с чувством продолжил:

– А принадлежали они племянникам партсекретарей, сыновьям начальников. А что сейчас? Теперь они наши. Вот они плюсы рыночной экономики. Были бы деньги, и они наши. Прошло то время, когда они находились в подчинении у партсекретарей и в семьях у начальников, так что теперь они и перед нами не прочь раздвинуть ноги. Ведь что такое рыночная экономика? Раздвинул ноги – и тут же становишься ее участником. Были бы деньги.

Точно преподаватель политэкономии, Главарь поднял вверх палец, пристально посмотрел на меня и членораздельно произнес:

– Перед лицом денег все равны в оргазме. – Ткнув пальцем мне в грудь, Главарь криво усмехнулся: – А твоя молодость, парень, пришла как раз вовремя. – Главарь вздохнул и еще раз подчеркнул: – Действительно замечательное время. Все сейчас, парень, для тебя.

На стеклянных окнах в пол появилось несколько капель, на улице начался дождь. Главарь процитировал:

Добрый дождь —
Свою он знает пору
И приходит вовремя,
В ночи весенней.
Вслед за нею с деньгами уйдет он,
Влагой напоив и стонами заполнив[21].

Главарь и впрямь был поэтом. Он дважды с силой хлопнул в ладоши, с лестницы медленно спустилась одна девушка. Соответственно, наверху осталась лишь одна Сяо Саньцзы. Главарь обратился ко мне:

– Ну чего тут сиднем сидеть? – Указывая подбородком на верхний этаж, он добавил: – Здесь я уж обойдусь и без тебя.

Я поднялся наверх и открыл дверь, Сяо Саньцзы с прямой осанкой уже сидела в самом центре кровати. Завернувшись в овечий плед, она плотно укуталась по самый подбородок. Ее обувь аккуратно, носочек к носочку, стояла у кровати. Одежда, сложенная в стопочку, лежала на прикроватной тумбочке: на пиджаке – юбка, на юбке – трусики, на трусиках – лифчик, на лифчике – чулки. Она сидела и хлопала своими ресницами, волнуя воображение. Однако я заметил, что Сяо Саньцзы вроде как боится меня, в глазах ее поблескивал какой-то свет недоверия. И тут со мной произошла неожиданная вещь, меня бросило в дрожь. Неизвестно с чего вдруг, у меня ужасно затряслись руки. Я старался сдержаться, но безуспешно. Я и вправду не понимал, что со мной происходит. Честно говоря, сначала я на это даже не обратил особого внимания. Но я переоценил свои возможности справиться с ситуацией. Очень скоро дрожь перешла на все тело: сначала на его верхнюю часть, а потом – на ноги. Меня так сильно колотило, что зубы клацали. Своим видом я определенно напугал Сяо Саньцзы, я и сам напугался. Сяо Саньцзы смотрела на меня, наклонив голову, она очень внимательно изучала меня, неожиданно ее взгляд утратил холодный блеск. Она наверняка догадалась, что я девственник. Замечательная Сяо Саньцзы, она подошла ко мне и притянула за талию. Уткнувшись лицом мне в грудь, она чуть слышно произнесла:

– Давай подрожим вместе?

Эта девчонка взяла меня в оборот так же ловко, как лягушка скручивает языком свою добычу, подобно разряду молнии, она унесла меня в заоблачные дали. Я обнял мою Сяо Саньцзы; совершенно голая, она стояла и тряслась в моих объятьях. И я уже перестал понимать, кого именно из нас трясет, ее или меня. Моих усилий не хватало, чтобы усмирить дрожь. Так мы и стояли обнявшись, пока у меня наконец не иссякли силы. Прошло примерно минут десять, наконец Сяо Саньцзы подняла голову, ее взгляд заволокло пеленой, она посмотрела мне в глаза, потом тихонько сказала на ухо:

– Почему ты перестал дрожать? Давай постоим так еще. У меня уже давно такого не было.

Сяо Саньцзы вовсе не издевалась. Но сам я стыдился себя и готов был провалиться сквозь пол. Все мои надежды на этот вечер терпели крах. Сяо Саньцзы наверняка раскусила меня, поняла, что у меня нет никакого опыта, что весь мой вид напускной и что на самом деле я ничего из себя не представляю. Словом, в глазах женщины я был пустышкой. Языком-то можно наплести что угодно, а вот безудержно стучащие зубы не обманут. Так что этим вечером я полностью облажался.

Однако Сяо Саньцзы вела себя исключительно и сглаживала все мои многочисленные ляпы. Она умела дарить клиенту удовольствие и уверенность в себе. Этим вечером Сяо Саньцзы играла роль моей наставницы. Я торопился, мне хотелось как можно быстрее осуществить самые смелые фантазии, моментально испытать нирвану и одним махом добиться результата. Но Сяо Саньцзы не позволяла. Я не понимал, почему она не давала мне поцеловать ее в губы. Я кружил вокруг ее подбородка, а она все время увертывалась. Наконец я изловчился и, схватив за оба запястья, прижал ее к стене. Сяо Саньцзы, отвернув лицо, холодно сказала:

– Не целься сюда. В любое другое место, только не в губы.

Я не понимал, почему она так принципиальна, но, к счастью, были эти «другие места», которые я начал штурмовать, я выпивал ее, словно вино, и поедал, словно мясо. Сяо Саньцзы жарко откликалась на мои ласки. Я погасил свет, но она включила его. Я снова погасил, но она снова включила. Всеми силами я пытался сдержать себя, пока шла наша борьба за выключатель. Наконец в самый критический момент, когда я уже был на пределе, Сяо Саньцзы раскрылась. Она мастерски направляла меня, шаг за шагом передавая свою технику. Я атаковал ее сверху донизу, снаружи вовнутрь, поверхностно и в самую глубь, атаковал, переходя от стонов до криков, от жизни до смерти, от смерти до жизни. Мы повторяли каждое действие раз за разом и все целиком с самого начала. Это было наше счастливое знакомство друг с другом, полное безудержного ликования. Моя плоть напоминала трубку с фейерверком, ритмично разбрасывающим разноцветные огни в ночную пустоту. Разорвавшись, фейерверк яркими красками взлетел ввысь, и за каждой вспыхнувшей искрой тянулся хвост. Появляясь на миг, огни тут же исчезали, они выбрасывали из моего тела сперму, свободную и необузданную. И горели они ровно столько, сколько длилось мое бурное ликование. Я понимал, что Сяо Саньцзы принадлежала всем мужчинам Поднебесной, но конкретно в данный момент она была моей. Да здравствует частная собственность, замечательная система. У нас нет завтра, нет потом, есть только этот раз и следующий раз. Открыв рты, мы тяжело переводили дух, прилипнув друг к другу настолько плотно, что наши тела походили на одну лепешку.

В восточном пригороде царило абсолютное спокойствие, это спокойствие проникло в наши души. Сяо Саньцзы лежала у меня на груди и просто водила по ней указательным пальцем.

– Первый раз? – спросила она.

– Первый, – поморгав, ответил я.

Больше она ничего не говорила. Довольно долго мы еще спокойно смотрели друг на друга, потом я нагнулся над ней, желая снова поцеловать в губы. Сяо Саньцзы пальцем остановила меня, отворачивая подбородок в сторону. Вдруг она сказала:

– Тебе нельзя этого делать.

– Почему нельзя?

Сяо Саньцзы выдержала долгую паузу, а потом, глядя на меня, сказала:

– Это не твоя судьба. – Рассмеявшись ни с того ни с сего, она добавила: – Человек человеку рознь. Это не твоя судьба.

– Почему? – спросил я.

Сяо Саньцзы так и не ответила, уже перед тем, как заснуть, она пробормотала:

– Просто тебе этого делать нельзя.

Всю вторую половину ночи Сяо Саньцзы спала. Мы лежали лицом друг к другу. Я не стал размышлять о том, что сказала мне Сяо Саньцзы, а просто спокойно смотрел на нее. Равномерное дыхание Сяо Саньцзы легонько касалось моего лица, от нее веяло душистым ароматом. Я погладил ее по спине, это было благостное изнеможение, а может быть, изнеможенное благо. Главарь точно заметил, сказав, что раньше эти прекрасные тела принадлежали племянникам партсекретарей или сыновьям начальников, но сейчас Сяо Саньцзы принадлежала мне. Главарь все оплатил, и теперь даже такой человек, как я, мог переспать с Сяо Саньцзы. Как я благодарен жизни. И двоюродный брат оказался прав, когда сказал, что на дворе девяносто девятый год. Только сейчас я осознал в полной мере, что значили эти слова. Весь смысл жизни заключался во временных фазах.

Я не слышал сильного ливня, который шел ночью. Все мое внимание ушло на тело Сяо Саньцзы. Я ничего не слышал вокруг себя. Я вышел на балкон и изо всех сил потянулся. Как прекрасен мир после дождя, ливень смочил землю, очистил камни, напитал воздух свежими ароматами, прояснил небо, придал сочности зеленым краскам, возвратил моему телу спокойствие. Стоя на балконе, я жадно вдыхал воздух после дождя. Такой воздух укрепляет потенцию. Как прекрасна жизнь. Как прекрасно жить. Как прекрасна влага. Как прекрасно тело. Как прекрасны женщины. Как прекрасна чистота. Как прекрасен секс. Как прекрасен оргазм. Как прекрасно здоровье. Как прекрасна зелень. Как прекрасна свобода. Как прекрасно спокойствие. Как прекрасен Нанкин. Как прекрасна жизнь. А прекраснее всего – иметь деньги.

6

Те слова Сяо Саньцзы стали для меня настоящим заклятием, мне и вправду нельзя было этого делать. Вечером хозяин ночного клуба вызвал меня к себе и официально сообщил о моем увольнении. Я ни в чем не мог его винить. Всего за несколько дней я дважды самовольно покинул свой пост. Так что хозяина я ни в чем не обвинял. Я считаю, что в жизни все предопределено, поэтому неизвестно, где найдешь, где потеряешь. Сегодня тебе фартит, значит завтра может не повезти. На месте хозяина я поступил бы точно так же. Зато я переспал с Сяо Саньцзы, а это было моим заветным желанием. Что-то обрел, что-то потерял, все четко. И трудно сказать, кто тут остался в убытке.

Выйдя из кабинета хозяина, я не пошел сразу домой, а вместо этого завернул в бар. Мне хотелось присесть и хорошенько полюбоваться на мою Сяо Саньцзы. Только что лишившись девственности, я понял одну элементарную истину: занятие сексом – это весьма странная штука, представляющая исключение. Едва секс превращается в навязчивое желание, у вас навсегда пропадает возможность его исполнить. «Исполнение» желания отнюдь не означает завершения, как раз наоборот, это только первый шаг на длинном трудном пути. Не успеешь оглянуться, как «исполнение» превращается в «хочу еще». Точно так же ведет себя вода на возвышенности: едва появится маленькая брешь, и ее уже ни за что не удержать. И тут уже никто не удивится бескостной природе воды: будучи текучей по своей натуре, она устремится вниз. Тот, с кем ты переспал, поселяется в твоем сердце, которое скучает и тоскует, по крайней мере, так было у меня. Я выбрал свободный столик, сел и заказал пиво. Бизнес в клубе этим вечером не клеился. Девушки-проститутки стояли, подперев стену, с отсутствующими, томными взглядами. В руках они держали пейджеры: казалось, что они одновременно кого-то ждут и в то же время отвергают. Сяо Саньцзы стояла среди них, несколько раз наши взгляды пересекались, и каждый раз я первый отводил глаза. Меня это крайне огорчало, мне не хватало смелости взять и подойти. Я не знал, ответит ли она согласием, не знал, какую цену предложит, не знал, будет ли мне это по карману, не знал, где с ней уединиться (ведь не на улице же этим заниматься). От всех этих вопросов, так же как от взгляда Сяо Саньцзы, я лишался всяких сил. У меня просто опускались руки. Мои не находящие выхода импульсы напоминали морские волны, чьи старания выползти на берег в конечном счете оборачивались покорным возвращением восвояси. Как же это было неприятно. Как же недостижимо. Свои силы я мог тратить лишь на страдания, и я просто смотрел на нее, используя самый безысходный способ любовных мечтаний. Еще совсем свежие воспоминания без конца бередили мне душу. Как бы мне хотелось превратиться в зажатый у нее в руке пейджер: раз за разом я бы вибрировал в ее влажной ладони. Я страстно мечтал о ее влажных ладонях, влажной груди и о влажном запахе. Пейджер Сяо Саньцзы наверняка уже несколько раз посылал сигналы своей хозяйке, которая то и дело опускала голову вниз, глядя на экран. Примерно в десять часов к Сяо Саньцзы наконец подошел высокий мужчина. Сяо Саньцзы, похоже, что-то ему сказала, потом печально улыбнулась и, вышагивая впереди, повела его к выходу. Все это происходило прямо у меня на глазах, и я был бессилен что-либо предпринять. Почти физически я почувствовал, как ее шаги задели в моей груди что-то живое. Как только она направилась к дверям, внутри у меня все свело судорогой. Уже у самого выхода она остановилась и обернулась. Я не видел ее глаз, поэтому не разобрал, куда именно был направлен ее взгляд. После этого ее силуэт пропал. Как она так могла? Ну скажите, как она так могла? Чувствуя себя на грани помешательства, я запрокинул голову и одним махом залил в себя пиво.

Мне тоже следовало уходить. Это больше не мое место. Но кто бы мог подумать, что в это время кто-то позвонит мне прямо в ночной клуб. Я поднял трубку с телефонного аппарата в стиле ретро со странным ощущением, будто я тут еще работаю. Приложив трубку к правому уху, я раздраженно спросил, кто звонит. В ответ последовал неожиданный гневный рев:

– Откуда взял?

Я догадался, что это двоюродный брат. Он, как всегда, делал из мухи слона. Мне было непонятно, что именно его так рассердило. Я немного отдалился от трубки, но, несмотря на это, звук из телефона извергался мощным фонтаном брызг.

– Я приходил к тебе сегодня после обеда, откуда ты взял двадцать тысяч?

К счастью, голос брата звучал достаточно громко, в противном случае из-за царившего в клубе грохота музыки я бы ничего не услышал. Я держал трубку в руке, суть звонка стала ясной. Внутри у меня возникло ужасно тягостное ощущение; напрягши глотку, я громко прокричал:

– Это я девять лет провел за решеткой, а не деньги!

Если они отказались, то верни мне!

После этого голос брата зазвучал раза в два громче, он мне пригрозил:

– Ну погоди же у меня, ты должен лично со мной объясниться! – Сказав это, брат отсоединился.

Мои уши наполнил доносившийся из колонок низкий звук ударной установки. Я положил трубку на ретроаппарат: она была похожа на тело ничком лежавшего мужчины, в то время как сам корпус телефона напоминал бесстыжую девку, которая с одной стороны растопырила свои руки, а с другой – раздвинула ноги.

Мне следовало уходить. Это место больше мне не принадлежало. Единственное, куда я мог направиться, – это к Ма Ганю. Встреча с ним меня пугала. Я боялся, что он увидит меня в таком состоянии. Но в то же время мне хотелось встретиться с ним, он был единственным человеком, к которому я мог прийти. Я столько всего собирался рассказать ему. На сердце у меня столько всего накопилось, что мне настоятельно требовалось найти родственную душу и выговориться. Наконец, собравшись с духом, я направился к Ма Ганю. Вид Ма Ганя меня удивил, за эти несколько дней, пока мы не виделись, он сильно похудел и выглядел очень усталым. Я не знал, что именно его гложет. Его лицо выражало серьезную озабоченность. Похоже, и у него не все складывалось удачно. Я подошел к Ма Ганю. Вот уж не думал, что снова предстану перед ним в своем жутком виде. Свою униформу я вернул в ночной клуб, и теперь на мне была вискозная рубаха, которую я носил на каменоломне. Изначально белая, теперь она стала неопределенного цвета. От длительной носки она уже давно выглядела застиранной. Хорошо еще, что перед Ма Ганем у меня не было нужды маскироваться. Настроение мое походило на рубаху, в том смысле, что утеряло всякую яркость и надлежащую чистоту, от унылого духа, заполнившего все складки, веяло гнилостью. Ма Гань наверняка заметил произошедшие с мной перемены, он не пригласил меня пойти с ним куда-либо выпить, а вместо этого привел в складское помещение на задворках. Там, опершись на коробки, мы курили, понуро опустив головы, стряхивая пепел прямо на пол.

– Ты ездил в Шанхай? – спросил я.

– Да. Ездил в Шанхай.

– У тебя все нормально в последнее время?

– Ну, как сказать. Более или менее.

Я все думал, как бы попросить его о помощи. Как было бы здорово, если бы я оказался у него в помощниках, чтобы как-то сводить концы с концами. Если бы только Ма Гань согласился взять меня, я бы пахал сколько угодно. В конечном счете мы же свои люди, да и требования у меня в плане финансов минимальные. Будучи физически сильным, я бы не отлынивал от работы, чтобы не подвести Ма Ганя. Довольно долгое время мы молчали, вдруг Ма Гань словно опомнился и поспешно сказал:

– Я тебе еще даже воды не предложил.

Я ухватил его за руку:

– Да к чему это.

Но Ма Гань все-таки вышел, прошло порядочно времени, прежде чем он вернулся с бумажным стаканчиком, в котором находилась кипяченая вода. Помедлив, я тихо сказал:

– Брат, у меня тут из-за моей слабохарактерности снова возникли проблемы.

Ма Гань, похоже, уже предвидел, о чем пойдет речь, поникнув, он сохранял молчание. Кивая, он не прекращал стряхивать на пол пепел.

– Да все в порядке, – добавил я, горько усмехнувшись, сам не понимая почему. Наверняка моя улыбка выглядела ужасно противно и глупо. Остаток фразы я снова проглотил.

Ма Гань продолжал молчать. Но несмотря на это, я все равно чувствовал себя комфортно в его присутствии. Пусть даже он не мог чем-либо помочь, по крайней мере, у меня была возможность поговорить с ним. Дожидаясь своего освобождения, я больше всего мечтал, чтобы у меня появился человек, который смог бы спокойно меня выслушать. Однако мои попытки поделиться наболевшим снова провалились. Но даже просто вот так вот постоять и то было замечательно.

Я не знаю, сколько мы стояли, но тут в помещение заскочил кто-то из подсобных рабочих Ма Ганя. Парень без всяких церемоний стал рыскать в поисках необходимого. Ма Гань изменился в лице и сурово спросил:

– Почему входишь без стука?

Парень заискивающе улыбнулся и, согнувшись в поклоне, поспешил на выход.

– А ну стой у меня!

Я догадывался, что Ма Гань из-за меня огорчился и теперь это сказывалось на его настроении. Так что его подчиненный попал под горячую руку.

– Будет тебе, Ма Гань, хватит. Ничего же не произошло, – отозвался я.

Но Ма Гань бросил на пол недокуренную сигарету, придавил ее ногой и с перекошенным лицом устроил допрос:

– Ты выполнил вчерашнее поручение?

Улыбка у парня выглядела еще более противно и глупо, чем у меня. Он замямлил:

– Нет, еще нет.

Я заметил, что взгляд Ма Ганя стал совершенно другим и теперь источал настоящий холод.

– Может, ты решил, что у меня тут социализм? Ты вообще понимаешь положение нашей компании? – После этого Ма Гань указал пальцем на дверь: – Быстро за расчетом к бухгалтеру. Сейчас же. Поторапливайся.

Эти слова Ма Ганя, точно камень, тяжким грузом легли на мое сердце. Ма Ганю приходилось нелегко. Да и всем в эти годы приходилось нелегко. К счастью, я его не успел ни о чем попросить. После этой сцены просить о чем-либо было просто неприлично. Ма Гань явно не мог подавить гнев, руки его дрожали. Когда он снова попытался закурить, пламя огня в зажигалке беспрестанно дергалось. Вместе с Ма Ганем я выкурил несколько сигарет. Густая пелена дыма, застилавшая его глаза и лоб, колпаком нависла над моим сердцем. Ма Гань вздохнул:

– В бизнесе сантименты недопустимы.

Я не знал, что на это ответить. Я сожалел, что увидел своего братца Ма Ганя в такой ситуации.

– А ты уменьши свою лавочку, может, оно так лучше будет.

Ма Гань горько усмехнулся:

– Как ни крути, а в бизнесе важен престиж. А если я сокращусь, то меня поднимут на смех.

Вдруг Ма Гань словно о чем-то вспомнил. Насупив брови, он пропустил сквозь губы воздух и спросил:

– Так что ты там говорил, что у тебя стряслось?

– О! Да ничего особенного. Уже все уладилось.

Для пущей убедительности я нарочно скорчил из себя бандюка, точь-в-точь пахан из портовой банды. Разведя руки, я небрежно бросил:

– Кто посмеет меня задеть? Все уже уладилось, – и, похлопав Ма Ганя по плечу, я еще раз повторил: – Все уладилось.

Ма Гань бросил в мою сторону быстрый взгляд, в котором промелькнула тень тревоги, – похоже, он беспокоился за меня. Я испугался, что перестарался, снова хлопнул Ма Ганя по плечу, намереваясь уходить. Когда я практически оказался у ворот магазина, Ма Гань вдруг окликнул меня. Он снова забежал к себе в офис, после чего вернулся уже с конвертом в руках. Ма Гань засунул этот конверт в мой нагрудный карман. Догадываясь, что внутри, я попытался было возразить:

– Что ты делаешь?

– На улице не вскрывай, не привлекай внимания. – Сказав это, Ма Гань возвратился к себе в магазин.

Отойдя на несколько десятков метров, я аккуратно заглянул в конверт, там снова была пачка наличных. Меня обдало жаром изнутри, на глазах тотчас проступили слезы. Какая же я все-таки сволочь, вечно я и так и эдак обдираю своего друга, ну разве я человек? Скотина я, гнида, мразь, дерьмо. И мне еще проститутку подавай, а хер твой этого достоин? Да он даже ссать на улице недостоин! Я засунул руку в карман и, хлопнув себя между ног, сделал предупреждение:

– Давай терпи у меня, и чтобы там без всяких.


Я не разрешал себе снова мечтать о Сяо Саньцзы. Не разрешал мечтать о постельных делах. Поев в забегаловке лапши с морепродуктами, я отправился слоняться по улицам. Завтра обязательно нужно навестить родителей. Если я хочу поселиться у двоюродного брата, мне просто необходимо нанести визит этим торгашам соленой рыбой. От этого не отвертеться. Зажглись фонари, Нанкин и впрямь похорошел. Но как бы ни был красив Нанкин, ему не сравниться с личиком Сяо Саньцзы. У нее своя жизнь, а у меня – своя. Мы разошлись, как в море корабли. Но так или иначе, Нанкин – это не Сяо Саньцзы, ведь по его проспектам я все-таки могу ходить. Манящие витрины, светящиеся рекламы, блеск и глянец, яркие краски – ну почему ко мне все это не имело ни малейшего отношения? Несколько раз у меня возникало желание разбить их вдребезги, так я, по крайней мере, смог бы снова оказаться на каменоломне, где мне худо-бедно было гарантировано трехразовое питание. Будь я хоть скотиной, а без кормежки никуда! Ничем не ограниченный, я брел под светом уличных фонарей. Здесь между улочками не было никаких стен, никаких стоящих на постах надсмотрщиков. Пройдя по улице Чжуцзянлу я скрылся на Хунаньлу с нее свернул на Шаньсилу потом вышел на Юньнаньлу и наконец сделал резкий крюк на Шанхайлу Улицы длились бесконечно, в конце одной начиналась другая. Все улицы тянулись, расходились лучами по своим законам, обуславливаясь своими причинно-следственными связями и смыслом. Я словно совершал Великий поход. Братьям не страшен дальний поход: сегодня прошел, завтра – снова вперед. Я не знаю, насколько далеко я ушел, но что меня поразило, так это то, каким образом я снова очутился перед входом в ночной клуб «Серебряная эпоха». Остановившись у дверей, я уставился на неоновые лампочки, украшавшие цоколь стены. Бегающие группками огоньки мелькали и перескакивали друг через друга, пытаясь занять первенство в своей битве, заносясь перед другими, беснуясь и бесчинствуя. Я решил зайти. Усевшись у барной стойки, я кивком попросил официантку налить мне выпить.


То, что в клубе оказался Главарь, стало для меня полной неожиданностью. Похоже, он появился здесь не только что. Он посмотрел на меня издалека и криво улыбнулся. Видимо, он уже знал, в каком положении я оказался. Мне не нравилось это его выражение полного понимания дел. Заметив Главаря, я почувствовал, как весь мой запал улетучился. Я невольно оценил себя взглядом: выглядел я ужасно, практически как голодранец.

Главарь, свесившись на стуле, поманил меня пальцем. Он закурил и зажал сигарету в уголке рта. Он на самом деле знал обо всем случившемся, поэтому, едва открыв рот, сказал:

– Братец, я не могу оставить тебя без моей заботы.

Вытянув левую руку, Главарь распрямил пальцы и два раза провел у меня перед глазами, небрежно обронив:

– Пока они у меня в наличии, я тебя не брошу.

Я не понял, на что именно он намекал своими пятью пальцами, однако на трех из них красовались кольца, при этом все пальцы демонстрировали гонор толстосума.

– Да ты расслабься, что ты прямо как этот.

Я изменился в лице и захлопал глазами.

– Ты мог бы вместо меня собирать деньги, отвечать на звонки, – не спеша заговорил Главарь, – а если есть желание поразвлечься, можешь стать моим водителем. Голодным не будешь. Обращайся в любое время, голодным не будешь.

– Почему ты так хорошо относишься ко мне?

Главарь стряхнул пепел и, свесив голову, улыбнулся в никуда. Улыбаясь, он выпустил в сторону клубы дыма:

– Куда это годится? Ну скажи мне, куда это годится?

Я мог только благодарить свою судьбу. На каменоломне один старик мне как-то нагадал, что у меня может появиться помощник-благодетель. Главарь им как раз и оказался. У человека должны быть друзья, и совершенно не важно, где он ими обзаводится. У каждого должны быть друзья. Обращаясь ко мне, Главарь кивнул в сторону стоявшего рядом официанта:

– Скажи ему, что будешь пить, что ты как этот.

Мы выпивали где-то часов до двенадцати, после чего Главарь засобирался уходить. Мне же уходить не хотелось. Пока Главарь отвлекся, я украдкой посмотрел в сторону барной стойки – Сяо Саньцзы там не было. Ее отсутствие изрядно опустошило мою душу, я никак не желал принимать это. Мне просто хотелось взглянуть на Сяо Саньцзы, но ее не было. В этот момент она наверняка стелилась под каким-нибудь мужиком, заходясь перед ним в стонах, чтоб он сдох. Я скучал по ней. Она разбередила мне всю душу.

7

Компания недвижимости, которой владел Главарь, оказалась весьма внушительной, окна ее офиса выходили прямо на роскошный фасад отеля «Цзиньлин». В холле компании разместились всевозможные модели зданий, которые уже стали или же в ближайшем будущем собирались стать частью Нанкина, все они формировали модернизированный облик современного мегаполиса. Перед моделями, я чувствовал себя исполином. Восхитительное ощущение. Теперь, будучи подчиненным Главаря, похоже, можно было управлять стихиями.

Я никак не рассчитывал, что после работы Главарь снова пригласит меня развлекаться с девочками. Стоя передо мной руки в брюки, он покачивал головой и улыбался.

– Ничего не поделаешь, ну нравится мне это, – посмеиваясь над собой, сообщил он. – «Люблю и выпить, и покурить, люблю и кверху задом покрутить», – процитировал Главарь и снова повторил: – Что тут поделать, ну нравится мне это.

От такого радушного обхождения со стороны Главаря мне стало как-то совсем неловко. Я прямо даже растерялся. Я и правда был недостоин, чтобы меня снова и снова ублажали девицы. Ведь я не был кем-то из власть имущих, в плане содействия в бизнесе я тоже ничем не мог отличиться. Так что, естественно, я предпочел отказаться. Где это видано, чтобы хозяин постоянно обхаживал подчиненного. Главарь понял мои душевные терзания на сей счет и, свесившись со стула, сказал:

– Да я привык ходить с кем-то, одному ведь неинтересно, так что считай, что ты просто составишь мне компанию.

Сказав это, Главарь тут же вытащил ежедневник и объявил:

– В клубе «Цзычунь» появилось несколько девчушек-студенток, возьмем себе двух. – Главарь поднял голову и как-то странно засмеялся: – Будет весьма недурно.

Я не то чтобы не хотел женщин, честно говоря, если даже на словах я возражаю, моя плоть полна желания. Но меня беспокоило данное положение дел, ведь все-таки это было не то же самое, что пойти за компанию пообедать. Оказываемая любезность представлялась совершенно безграничной, мне такой груз было не потянуть. Главарь наверняка догадался, что меня тревожит.

– А ты считай, что я тебя просто позвал на обед за компанию.

Из уважения мне следовало бы принять его приглашение, но я сказал:

– Мне не хочется студентку.

Услышав такой ответ, Главарь засмеялся, это означало, что он прекрасно все понял. Немыслимо, каким образом он мог раскусить своего собеседника, за это я его уважал, но одновременно и побаивался. Его лицо напоминало ладонь Будды: если уж он начинал хмурить брови и посмеиваться, это означало, что мне от него уже никуда не деться.

– Ну ты упрямый как осел, – прокомментировал Главарь.


Сяо Саньцзы выглядела несколько уставшей и была как будто не в состоянии собраться с силами. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего я прижал ее к себе. Как долго я ждал этого момента. Глубоко вздохнув, я почувствовал, как вместе со мною так же глубоко вздохнула Сяо Саньцзы. Крепко стиснутая в моих объятиях, она с силой пыталась продохнуть. Мышцы ее живота подсказывали, что этот ее вздох сильно растянулся во времени.

– Я хочу тебя, – сказал я.

Сяо Саньцзы ничего не ответила, только как-то дернулась всем телом, словно холодно усмехнулась. Тем не менее она первая отпустила руки и стала расстегивать пуговицы на блузке. Освобождая грудь, она разомкнула губы и стала облизывать кончиком языка верхнюю губу. Опустив голову, я попытался резко припасть к ее рту, но Сяо Саньцзы быстро увернулась, после чего посмотрела на меня с явным упреком. Я был вынужден поцеловать ее в щеку. Сяо Саньцзы не шевельнулась, потом, шлепнув меня по ягодицам, сказала:

– Давай уже, делай свое дело, тебе сразу полегчает.

Мы стали заниматься сексом, несколько раз кончая и начиная снова. И каждый раз я чувствовал полное опустошение, причем не только физическое, но и где-то за пределами моей плоти. Но где именно, я точно сказать не мог. Мне хотелось выговориться перед Сяо Саньцзы, но я не знал, что именно сказать. Это было сродни ощущению, когда я маленький вертел в руках огромный арбуз, не зная, с какой стороны к нему приложиться. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как снова удовлетворять свою плоть, совершенно понапрасну растрачивая себя.

– Как тебя зовут? – неожиданно спросил я.

– Сяо Саньцзы, – без всяких эмоций откликнулась Сяо Саньцзы.

– Как такое возможно, чтобы у тебя было только это имя?

– Ты еще думаешь об имени? Как ни назови, никакой разницы не будет. Так что пусть будет Сяо Саньцзы.

– То есть тебе не хочется поговорить со мной о чем-нибудь другом?

Сяо Саньцзы улыбнулась уголками губ, окинула сама себя взглядом и сказала:

– Все, что у меня есть, находится здесь, ничего другого нет.

Я примолк, закурил. Сяо Саньцзы взяла у меня сигарету из рук, основательно затянулась и спустя какое-то время выпустила через нос две симметричные струйки. Она выдохнула дым прямо мне в лицо. Я не стал доставать новую сигарету. Мы стали прикладываться к одной, выпуская дым по очереди, прямо друг в друга. Докурив сигарету, мы прониклись взаимной симпатией. Я спросил Сяо Саньцзы:

– Как долго ты этим занимаешься?

– Один год, одиннадцать месяцев и девять дней.

– А что ты делала до этого?

– Это и делала.

– Почему?

Она посмеялась, потянулась за своей сумочкой, вытащила из нее свою визитку, перевернула обратной стороной и протянула мне. Там были написаны четыре нехитрые фразы:

Небо на небе
Земля на земле
Небо изливается дождем
Вода течет в океан

Я прочел это несколько раз, но так ничего и не понял. Рассмеявшись, я спросил:

– Что это значит?

Сяо Саньцзы взяла визитку из моих рук, тоже посмотрела на строки и сказала:

– Эти слова мне подарил один образованный человек, денег у него не было, поэтому он расплатился со мною этим. Так визитки выглядят солиднее.

Зажав визитку в ладони, Сяо Саньцзы начала задавать вопросы мне. И на каждый ее вопрос у меня находился развернутый ответ. Я обнаружил, что мой язык вовсе не одеревенел, это меня обрадовало. Совершенно раздетый, я рассказывал так же ничем не прикрытые факты из своей биографии. Я целиком преподнес себя Сяо Саньцзы. Пока я рассказывал о себе, Сяо Саньцзы спокойно слушала, упершись подбородком в свои колени и глядя на меня широко открытыми глазами. Такое умение слушать со стороны Сяо Саньцзы разожгло во мне способность и желание говорить. И я говорил без умолку словно назавтра навсегда лишался возможности быть услышанным в этом мире. Мой язык порхал, будто крылышки ночного сверчка. Не знаю, как долго я говорил, но в какой-то момент я вдруг обнаружил, что Сяо Саньцзы на самом деле меня не слушает: с отрешенным взглядом, она сидела, уставившись в пространство, будто что-то припоминая, отчего глаза ее еще сильнее округлились. Я окликнул ее. Она ойкнула, точно очнувшись ото сна, и неловко засмеялась. Я впервые видел ее такой, в ее улыбке не было никакого наигрыша, она выглядела совершенно по-дурацки. Но этот глупый вид придавал Сяо Саньцзы столько очарования.


В конце концов я решил, что буду работать у Главаря водителем. Мне нравилось проводить время с Главарем. Ну а самое главное, я жаждал водить машину. Это все-таки не работа охранником, это хоть какое-то, да ремесло. Даже если в будущем произойдет что-то непредвиденное, я смогу найти машину и подрабатывать по ночам таксистом. Иметь профессию – совершенно иное дело. Главарь к моему выбору проникся чувством полного удовлетворения и, похлопав меня по плечу, сказал:

– Руль нужно доверять своему человеку.

Накануне лета я устроился в автошколу в районе Янмэйтан. Поскольку этот район находился далеко за чертой города, то для меня это было своеобразное возвращение в тюрьму. Честно говоря, мне нравилось это ощущение, ведь, в конце концов, всего через месяц с лишним после получения водительских прав я мог зарабатывать приличные деньги. Для меня эти дни оказались наиприятнейшим временем после возвращения на свободу, можно сказать, что в душе у меня царило полное умиротворение. Днем я крутил баранку, а по вечерам лежал на кровати и разговаривал с людьми. Учеба давалась мне неплохо. И вовсе не потому, что я был способнее остальных, просто другие действительно воспринимали это место как тюрьму, для меня же оно стало настоящим раем. Попав в рай, человек определенно проявляет себя лучше, чем в тюрьме. Мне даже хотелось задержаться здесь подольше. Я отсидел девять лет в неволе, что для меня месяц с лишним? Более того, здесь я мог получить квалификацию. Машину я воспринимал как игрушку, черный дым из выхлопной трубы представлялся мне лошадиным хвостом. Совсем скоро для меня наступят счастливые дни, я знал это, я даже уже ощущал запах новой жизни. Здесь очень уместно вспомнить те две фразы, которые как-то сказал мне двоюродный брат: «Солнце каждый день новое», «Древо жизни вечнозеленое».

Целые дни я проводил в автошколе, мне следовало успокоить свою душу, чтобы как можно ярче прочувствовать это сладостное время. В течение всего периода я лишь один раз выходил за ворота, когда решил позвонить своему братцу Ма Ганю. Бодрым, вдохновленным голосом я сообщил ему:

– Братец, я пошел на курсы вождения. Так что совсем скоро навещу тебя на «мерседесе».

Ма Гань за меня порадовался и с облегчением вздохнул:

– Ну хорошо, вот дождусь, когда ты закончишь курсы и устроишься на работу, так и совсем успокоюсь.

Примерно на двадцать четвертый, а может, на двадцать пятый день в Янмэйтан на своем «мерседесе» прикатил Главарь. Он оказал мне большую любезность, предложив сесть за руль его собственной машины, чтобы поехать в Нанкин прогуляться. Покрутив ключи на пальце, он дал мне понять, что предлагает их мне. Ослепительный блеск ключей в лучах знойного солнца предвещал прекрасное будущее. Я ключи не взял и объяснил:

– Я еще не получил права, – и, преисполненный убежденности, добавил: – Но уже через несколько дней я их получу и тогда смогу всецело посвятить себя своему начальнику.

Щурясь от солнца, Главарь сказал:

– Да не будь ты таким правильным, а то так жить скучно.

Я чувствовал неловкость оттого, что начальник продолжает держать на весу ключи, поэтому мне пришлось их взять. Я открыл перед Главарем дверцу и попросил садиться, после чего сам занял место водителя. Мощная прохлада от кондиционера повергла меня в неописуемый восторг. Повинуясь порыву, я посигналил и обернулся к Главарю:

– Поехали, начальник?

Мой начальник в знак одобрения кивнул подбородком.

Поскольку это был все-таки «мерседес», то двигатель его звучал совсем по-другому. Для водителя, привыкшего водить учебный автомобиль, езда на «мерседесе» была сравнима с попаданием в рай. Казалось, что я управляю не машиной, а ветром. С хорошими автомобилями создается ощущение, что не ты ими управляешь, а они тобой. Однако спустя некоторое время я вдруг несколько напрягся, ведь такую хорошую машину было страшно поцарапать. Порою чересчур хороший автомобиль оборачивается для вас грузом забот. Я начал давить на тормоза, то и дело притормаживая. Позади раздался голос Главаря:

– Какой бы хорошей ни была машина, она подобна женщине, так что, если хочешь получать наслаждение, не принимай ее близко к сердцу.

Как настоящий поэт, мой начальник одной этой фразой смог проникнуть в самую суть вещей. Его слова порядком успокоили меня, я нажал на газ, и колеса автомобиля заскользили по расплавленному асфальту, казалось, что машина не катится по дороге, а течет по реке. Расплавленный асфальт бликовал от жаркого летнего солнца, из-за чего дорога выглядела ровной и широкой. На душе у меня тоже стало свободно, она так и лучилась мощным ярким светом. Уже в ближайшем будущем моя жизнь будет неразрывно связана с этим красавцем-«мерседесом» и уподобится ветру. Настроение у меня было супер, теперь в нем присутствовало ощущение скорости и даже некоторой скользкости. С неприсущей мне ранее легкостью и пылкостью я мчался в Нанкин.

Сегодня – прекрасный день, это абсолютно точно. Сегодня действительно прекрасный день. Красноречивым свидетельством этого выступали четыре колеса машины.

Главарь жил без семьи, он не был разведен, просто вообще никогда не женился, это стало для меня настоящим сюрпризом. Сам Главарь в подробности не углублялся, поэтому, естественно, и я не лез с расспросами. Главарь рассказал, что, помимо работы, он все свободное время тратил на две вещи: во-первых, на женщин, а во-вторых, на игру в мацзян. Из этого следовало, что Главарь был в высшей степени эгоистом, а вместе с тем очень боялся одиночества. Именно по этой причине он стал большим поклонником женщин и мацзяна, и то и другое являлось абсолютно эгоистичным видом коллективной деятельности. И то и другое тешило его самолюбие и вместе с тем избавляло от одиночества.

Если говорить о развитии событий того вечера, то я изначально понимал, зачем за мной приехал Главарь. Он хотел, чтобы я составил ему компанию сначала за ужином, а потом и в чем-то другом. Немного выпив, Главарь размяк, в его взгляде неожиданно появилась некоторая вялость. Похлопав меня по плечу, он попросил:

– Составь мне компанию.

В этот момент проявился настоящий возраст Главаря, он постарел. По сравнению с тем, каким он был на каменоломне, Главарь уже, конечно, сдал. Хорошо еще, что у него водились деньги. Его нынешняя харизма наполовину поддерживалась благодаря им. Но как бы человек ни хорохорился, сколько бы денег у него ни было, на самом деле и у него могут быть моменты пустоты, сожаления, слабости и одиночества. Глядя на Главаря, я почувствовал, как меня неожиданно охватила тоска, но в то же время я не мог сдержать некоторого удовлетворения. Совершенно очевидно, что Главарь воспринимал меня не как чужака, а как своего человека. Он никому не доверял, а мне доверял. Я был несколько польщен такой неожиданной милостью и в то же время чувствовал себя гораздо спокойнее. Ведь, по сути, выходило так, что он не приглашал меня, а просто нуждался во мне. Так что я тратил его деньги совершенно оправданно.

Когда Главарь спросил, с кем бы мне сегодня вечером хотелось переспать, я, нисколько не стесняясь, прямо ответил: «С Сяо Саньцзы». При этом я уже чувствовал себя немного увереннее. Поскольку я был водителем «мерседеса», мне казалось, что я вполне заслуживаю общества Сяо Саньцзы. Теперь у меня действительно будет достойная и стабильная работа и уже совсем скоро появятся деньги.

Главарь снова заказал себе новую девочку. Как и в прошлые разы, мы поехали за город. Главарь остался на первом этаже, а мы поднялись наверх. Однако в этот вечер Главарь сделал нечто такое, что меня очень расстроило. Когда Сяо Саньцзы поднималась на второй этаж, он протянул руку и пощупал ее за ягодицы. При этом Главарь даже не пытался скрыть своих действий, все это он проделал прямо на моих глазах. Я промолчал, хотя, если честно, очень рассердился. Ведь Сяо Саньцзы – моя женщина, и Главарь не должен был так поступать.

Уже закрывшись наверху, я все-таки не сдержался и, стоя у двери, спросил Сяо Саньцзы:

– Главарь спал с тобой?

Сяо Саньцзы словно не поняла вопроса, хотя услышала его. Я ручаюсь, что она услышала. Глядя на меня, она наклонила голову и, стоя в такой позе, внимательно меня изучала, наблюдая, как я сержусь. – Что ты сказал?

– Я задал тебе вопрос.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не позволю, чтобы другие трахали тебя!

На лице Сяо Саньцзы промелькнуло крайнее удивление. Не то смеясь, не то нет, она покачала головой, после чего улыбка ее исчезла. Она очень внимательно смотрела на меня и, то и дело покачивая головой, спрашивала:

– Что ты такое говоришь?

Внутри меня все заклокотало, я ощутил, как где-то в глубине вспыхнули ярко-красные языки пламени. Я подошел вплотную к Сяо Саньцзы и рывком прижал ее к кровати. Грубо стиснув руками ее голову, я склонился над ней и припал точно к губам. Сяо Саньцзы начала бороться изо всех сил, она яростно извивалась, отбиваясь ногами. Она наверняка хотела схватить меня за волосы, но ей это не удавалось. Тогда она начала выкручивать мои уши, потом вцепилась в меня своими длинными ногтями, остервенело раздирая мне физиономию. Между тем я не ослаблял хватки, продолжая впиваться в нее своим ртом, засасывая в поцелуе. Из глотки Сяо Саньцзы донесся какой-то кошачий рык. Наконец после долгого сопротивления Сяо Саньцзы вопреки ожиданиям постепенно утихомирилась и прекратила борьбу. Потом она закрыла глаза и очень осторожно разомкнула свои плотно сжатые губы. Словно проверив мою реакцию, она наконец совершенно бесстыдно раскрыла свой рот, и мы слились в глубоком поцелуе. Кончики наших языков быстро нашли друг друга, и, словно пронзенные током, наши тела невольно содрогнулись. Подняв подбородок, Сяо Саньцзы стала подстраиваться, откликаясь на мои действия, я чувствовал на своем лице ее горячее дыхание. Освободив ее от своей хватки, я навис над ней, опираясь на руки, я боялся придавить ее. Я боялся причинить ей боль. Между тем Сяо Саньцзы обвила руки вокруг моей шеи. Ее нежные руки оказались настолько сильными, что связали нас воедино, словно две упругие веревки. Плотно прижавшись друг к другу, наши черные силуэты слились в ночи. Растворившись, мы превратились в одно целое.

Наш поцелуй длился очень долго, он был таким же долгим, как темная ночь. Наконец мы разомкнули губы и, все еще находясь на кровати, присели на колени. Взявшись за руки, мы смотрели друг другу в глаза. Сяо Саньцзы опустила голову, ее плечи медленно поползли вверх. Неожиданно она вырвалась, замахнулась на меня и залепила хорошую оплеуху. Это застигло меня врасплох. Звонкая пощечина, словно яркая молния, осветила восточный пригород. Жадно заглатывая воздух, Сяо Саньцзы громко выкрикнула:

– Зачем тебе это понадобилось?

Она тут же спустилась с кровати, схватила свою сумочку и направилась к двери. Я бросился за ней и быстро обнял за талию. Нас снова пронзила дрожь. Я не понимал, кого из нас колотит, но мой возглас все объяснил. Это я дрожащим голосом не переставая повторял:

– Сяо Саньцзы, Сяо Саньцзы.

Находясь в моих объятиях, Сяо Саньцзы развернулась ко мне, подняла голову и увидела на моем лице кровавые дорожки от оставленных царапин. Она потянулась ко мне рукой и стала нежно водить по ним. Ее глаза заволокли слезы, но она не плакала.

– Зачем тебе это понадобилось? – спросила Сяо Саньцзы, наклонив голову. – Зачем тебе это понадобилось? – повторяла она, втягивая шею в плечи.

Ее живот становился все более напряженным. Я чувствовал под своими пальцами, как непрерывно сокращались ее мышцы. Я перенес ее на кровать. На этот раз мы легли не в изголовье, а, наоборот, головою к дверям. Освободив Сяо Саньцзы от одежды, я медленно вошел в нее.

Руки Сяо Саньцзы ни на минуту не покидали моего лица. Я старался. Взяв инициативу в свои руки, я, как мог, пересиливал себя, чтобы в этот раз продержаться как можно дольше. Мне хотелось, чтобы Сяо Саньцзы прочувствовала меня и насладилась мною, я лез из кожи вон, чтобы моя Сяо Саньцзы сполна получила от меня радость и удовлетворение. И тут в момент приближения оргазма я поднял голову, и мой взгляд упал на стекло в верхней части деревянной двери. Увиденное за стеклом показалось мне необычным. Я сосредоточился: кто бы мог подумать, что там окажутся два человеческих глаза. Они смотрели на меня в упор. Целиком отдавшись захватившему их зрелищу, они излучали алчность и проницательность. Эти глаза напугали меня до полусмерти. Пытаясь понять, что к чему, я в полной мере осознал суть выражения «как гром среди ясного неба». Я вскрикнул, чем сильно напугал лежащую подо мной Сяо Саньцзы.

Я ринулся к двери и открыл ее, передо мною стоял Главарь. Он уже успел спуститься со стула. В чем мать родила, я остановился в дверном проеме, весь в поту. У меня был соблазн кинуться на него и выцарапать глаза. Но я весь обмяк. А Главарь спокойно сказал:

– Занимайся своим делом, – потом, бормоча, снова повторил: – Занимайся, чем занимался.

Когда Главарь произносил эти слова, он засунул руки в карманы брюк. Его беспорядочное шевеление пальцами создавало такие же беспорядочно-беспомощные волны на ткани. Наконец он собрал пальцы в кулаки, отчего с обеих сторон штанов обозначились выпуклости, в то время как на месте ширинки появилось досадное углубление. Главарь очень медленно развернулся и стал спускаться вниз. Неожиданно я громко крикнул ему вслед:

– Главарь, ты предатель!

Главарь медленно обернулся и своим печально-сочувственным тоном сказал:

– Знай меру. Довольствуйся своей участью.

Внизу в гостиной ослепительно горела хрустальная люстра, на диване сидела проститутка, в одной руке держа сигарету, а на другую опираясь щекой. Она даже головы не подняла, полностью отдавшись просмотру захватывающего фильма.

Я обернулся, Сяо Саньцзы с расстроенным видом сидела на кровати, обхватив колени и упершись в них подбородком. Она, не моргая, уставилась в пол, в глазах ее блестели слезы. Потом Сяо Саньцзы стала приводить в порядок волосы, а после этого одеваться. Медленно проделывая все эти действия, она избегала пересечься со мной взглядом. Когда же она оделась, ее лицо приняло прежнее выражение. Уже в тот момент мне показалось, что я все понял, я обо всем догадался. Сяо Саньцзы взяла сумочку и, словно что-то вспомнив, вытащила из кошелька две сотенные купюры, бросила их на кровать, потом достала еще две купюры.

– Сегодня плачу я. Мы в расчете. Больше не ищи меня.

Прежде чем выйти из комнаты, она добавила:

– Это не твоя судьба, не следовало так поступать.

8

Вот и конец. Все кончено. Я не впал в истерику, а, напротив, почувствовал полное умиротворение. Когда я покидал виллу Главаря, у меня не было ощущения безмерного горя, тревоги или мятежа. Я поражался своему спокойствию. Я даже нисколько не досадовал на Главаря, мне больше уже не придется снизу вверх взирать на этого, как я считал, великого человека. Мне жилось лучше, чем ему, по крайней мере, мое тело могло испытывать удовольствие от жизни в этом мире. И в этом заключалась вся суть. После яркого света хрустальной люстры перед глазами у меня стояла непроглядная темень, весь восточный пригород казался сплошной тьмой. Сначала я подумал, что это просто обман зрения, но, выйдя за пределы дачи, я понял, что это не так. Вокруг действительно было черным-черно, ночь спустилась густым туманом, который накрыл весь пригород. Этот сильный туман посреди глубокой ночи сделал черный цвет мокрым, окутал, заслонил и намочил все и вся. Это был такой туманище, из-за которого пропала всякая видимость. Протянув перед собой руку, я не мог сказать наверняка, где она заканчивается. Я постарался и разом ухватился за все свои пять пальцев. Туман – это удивительное явление: ничего не имея и представляя из себя абсолютную фальшь, он тем не менее запросто наполняет собой все окружающее пространство и изолирует его. Я пробовал максимально широко раскрыть глаза, но по-прежнему ничего не видел. Вероятно, и взгляд мой оказался затуманенным. Между тем я шагал без остановки, словно уносясь в заоблачные дали. Мне нужно было возвращаться, я остался без гроша в кармане и не знал толком, куда именно идти, но идти было надо, я возвращался в Нанкин. Если только мои ноги никуда не свернут с трассы, то я наверняка доберусь до Нанкина. Восточный пригород считался огромным кладбищем, известным кладбищем, на территории которого было захоронено множество великих трупов. Я и себя представил трупом, в полном спокойствии вышагивавшим по дороге. Я накрутил два круга по огибающей гору дороге, без всякой мысли о том, что уже давно заблудился. На самом деле я заблудился сразу, едва начав свой путь, я бродил почти целую ночь, и уже перед самым рассветом мне стало казаться, что душа вот-вот покинет мое тело. Я не только забыл про то, что собирался возвратиться в Нанкин, но забыл самого себя. Я осознавал себя только как труп, как скопление черной фосфоресцирующей массы, медленно двигающейся сквозь туман. Мои ноги превратились в мой сон, я ощущал себя частью тумана, промокшим духом, чьи шаги раздавались в темноте. Не знаю, кто бродил этой ночью вместо меня. Мне захотелось пить, ощущение жажды, словно яркая вспышка, пронзило туман. Когда небо просветлело, я увидел у дороги речку. Ринувшись вперед, я припал к воде и как следует напился. Утолив жажду, я не смог подняться, мне было никак не встать на ноги. Вдруг я увидел в воде человека, его лицо, а на нем сплошь царапины от ногтей. Его глаза так алчно взирали на меня, что я перепугался. Успокоившись, я весело рассмеялся: мать твою, да кто же еще это мог быть, как не я? Данное открытие меня развеселило, это было точно самое великое открытие в моей жизни.

Сон наконец прошел. Только теперь я поверил, что душа снова вселилась в мою плоть.


Мне совершенно не хотелось беспокоить Ма Ганя, но в сложившейся ситуации он был для меня единственной спасительной нитью: кроме Ма Ганя, мне никто не мог помочь. Будучи неглупым, я понимал, что выгляжу ужасно: я промок до нитки, лицо покрывали царапины. Появляться у Ма Ганя на работе в таком виде было совершенно неуместно. Я не мог подвести Ма Ганя перед его сотрудниками. Остановившись у дороги, я пребывал в нерешительности. Между тем напротив уже находился компьютерный магазин, в котором работал Ма Гань, и я его видел. Наконец я решил вызвонить Ма Ганя по телефону Он взял трубку, сказал «алло», после чего я поспешил представиться:

– Ма Гань, это я.

Когда Ма Гань услышал мой необычный голос, я увидел, как он запустил себе в волосы свободную руку, словно у него ужасно заболела голова.

– Ты вернулся? – спросил Ма Гань.

Мне нечего было ответить, поэтому я сказал:

– Ма Гань, я хочу увидеться с тобой, – давая понять, что дело безотлагательное, я добавил: – Я тут через дорогу, напротив.

Ма Гань повернул голову. Наши взгляды, минуя дорогу, встретились. Я не различал точного выражения его лица, но застывший на нем ужас был очевиден. Его нельзя было винить за это. Я мог представить себе свой вид.

– Что произошло? – спросил в трубку Ма Гань.

– Может, ты выйдешь ко мне, хорошо? – сказал я и поспешил добавить три слова: – Захвати немного денег.

Я сожалел, что сказал это, но, кроме Ма Ганя, в этом мире не существовало другого человека, к которому я мог бы обратиться с такой просьбой.

Ма Гань посмотрел на меня вдаль через улицу. Закончив разговор, он довольно долго смотрел в пол, изучая носки ботинок, после чего подозвал стоявшего рядом сотрудника, что-то ему сказал, но что именно, я услышать не мог. Однако я заметил, как сильно опечалился Ма Гань. Такой уж он был человек: едва он видел, что мне плохо, как ему становилось не по себе.

Заметив, что я закончил разговор, парень из киоска уставился на меня: судя по всему, он ждал оплаты звонка. Но денег у меня не было, единственное, что мне оставалось, – это тоже просто смотреть на него. Подождав немного, парень наконец отвел взгляд. Мы вместе с Ма Ганем одновременно вышли и направились вперед разными сторонами дороги (я помахал ему рукой, давая понять, чтобы он не переходил на мою сторону). Продвигаясь по разным тротуарам, мы прошли примерно двести или триста метров, прежде чем я пересек дорогу и встал перед Ма Ганем. Едва я оказался перед ним, как меня захлестнули чувства, я был готов расплакаться. Мне пришлось приложить большие усилия, чтобы сдержаться. Попытки справиться с эмоциями наверняка отразились на моей физиономии. Ма Ганя, видимо, напугал мой внешний вид: замерев на месте, он подозрительно и как-то настороженно уставился на меня. Заметив придорожную забегаловку, я предложил:

– Ма Гань, может, ты накормишь меня лапшой?

Не успел Ма Гань ответить, как я уже зашел в ресторанчик и заказал две чашки лапши с морепродуктами. Я уже успел дико изголодаться и намучиться от жажды, поэтому, держа обеими руками чашку с обжигающим бульоном, я, не стесняясь, засасывал жидкость с громким хлюпаньем. Поскольку лапша была очень горячей, я то дул на нее, то отхлебывал, уподобившись раненому зверю. Вытянув шею, я наспех пережевывал и жадно заглатывал содержимое. Сглатывая, я каждый раз зажмуривал глаза. Я с таким остервенением набросился на еду, что как-то совсем позабыл про сидевшего напротив Ма Ганя. Я настолько ожесточенно и ненасытно опустошал чашки, что через какое-то время весь вспотел и теперь пылал жаром. Не прошло и пяти минут, как после меня остались лишь две пустые чашки да пара палочек. Наевшись, я два раза сглотнул и вытянув шею, рыгнул. В этот самый момент я вдруг вспомнил, что напротив меня сидит Ма Гань. Он отрешенно смотрел на меня, но кое-что в его отсутствующем взгляде меня насторожило. Я наверняка до смерти перепугал Ма Ганя, а этот его вид, в свою очередь, напугал меня. Ма Гань быстро отвел взгляд, который успел оставить у меня пронзительно-жестокое впечатление. Я подумал, что мои манеры, только что проявленные за столом, наверняка напугали его.

– Наелся? – смеясь, спросил Ма Гань.

– Наелся, – сказал я и в большом смущении закивал.

Все это время Ма Гань курил, он курил практически не переставая. Доев лапшу, я приготовился рассказать Ма Ганю обо всем, что произошло со мной. Когда слова уже готовы были сорваться с языка, я снова сглотнул. Тема представлялась очень щекотливой, и я не мог разрушить имевшееся у Ма Ганя впечатление обо мне. Наконец, когда я все-таки решился заговорить, у Ма Ганя на поясе зазвенел мобильник. Он взял трубку, на лице его появилось выражение крайней безысходности. Завершив звонок, Ма Гань воспользовался удобным моментом и вытащил из кармана конверт. Я взял его и положил себе в карман.

– Ну, я должен идти, – произнес Ма Гань.

Я что-то сказал в знак согласия, хотя на самом деле мне так не хотелось, чтобы Ма Гань уходил именно сейчас. Мне было очень тяжело осознать его уход. Мне так хотелось сказать, насколько сильно я сейчас в нем нуждался. Но я не смог этого сделать. Меня очень раздражало, что я не мог высказать то, что было у меня на душе, а вместо этого впал в ступор с выражением остервенения и злобы на лице. Ма Гань то и дело бросал на меня взгляд. Он не имел ни малейшего представления, как много значит для меня, являясь моей единственной спасительной соломинкой. Надо признать, что я совсем распустил слюни. Поспешив вдогонку, я крикнул вслед Ма Ганю:

– Вечером я с тобой свяжусь.

Ма Гань на секунду остановился, его спина замерла прямо передо мной, словно он обо что-то споткнулся.

– Хорошо, связывайся, – смеясь, ответил Ма Гань.

Как только Ма Гань ушел, я заскочил в автобус. С деньгами в кармане мне сразу стало спокойнее. Купив четыре билета, я прошел в самый конец, снял обувь и положил для удобства под голову. Мне нужно было поспать. Так или иначе, мне требовался сон. Мой сон закрепился на четырех колесах и, подобно привидению, заскользил по улицам Нанкина.


Даже в самом страшном сне я не мог представить, что мне следует остерегаться Ма Ганя. Ма Гань же действовал очень быстро и жестоко. Ничто не предвещало такого развития событий. Я хотел выяснить у него причину, очень хотел, но не успел. Целый вечер мы пили пиво в известном клубе «Касабланка». Настроение у Ма Ганя было неплохое, он даже пригласил потанцевать на дискотеке какую-то девицу. Ма Гань упрыгался до седьмого пота. Он постоянно махал мне рукой, зазывая на танцплощадку. Но у меня не было желания. Я просто ждал Ма Ганя. Ждал, когда он навеселится, напьется, натанцуется, и тогда я соглашусь пойти с ним куда-нибудь в укромное место, где мы уже нормально наговоримся за ночь. Я не любил дискотек, не любил ночных клубов, Ма Гань не знал, что подобные места причиняют мне страдания. Мой первый кошмар начался именно в таком заведении. И мне не хотелось, чтобы мой следующий путь снова брал начало с танцпола. Уже несколько раз я порывался поговорить с Ма Ганем, но, не будучи настроенным на серьезный разговор, он просто хлопал меня по плечу, и мне пришлось оставить свои попытки. Примерно часа в два ночи, когда от Ма Ганя уже шел пар, он запустил в свои волосы пятерню, поправил прическу и спросил:

– Как ты смотришь на то, если мы сменим место?

Я ничего не сказал, взял со стола сигареты и поднялся. В этот момент Ма Гань вдруг словно что-то вспомнил, на лице у него появилось озабоченное выражение:

– Давай съездим в Чжэньцзян?

Я промолчал, а Ма Гань добавил:

– Один тамошний босс задолжал мне больше тридцати тысяч, сколько я ему ни напоминал, он не возвращает долг. Если мы поедем в Чжэньцзян ночью, то на рассвете поймаем его еще в постели.

Я согласился. Мне было без разницы, куда ехать, лишь бы только оказаться полезным Ма Ганю. Пусть бы даже вместо тридцати тысяч речь шла о зубах того парня, я бы все равно достал их для Ма Ганя. Я даже пожурил его:

– Что же ты раньше не сказал?

Я не знаю, во сколько мы добрались до Чжэньцзяна; сев в такси, Ма Гань сразу уснул ровным, спокойным сном. Поскольку сам я как следует отоспался днем в автобусе, то сейчас чувствовал себя бодро, а потому бегающим взглядом смотрел на ночной пейзаж вдоль скоростной трассы, связывающей Нанкин и Шанхай. Какая красивая трасса, несколько раз у меня даже возникала иллюзия, что все это происходит со мною в кино, где-то за границей. На душе у меня повеселело, мне обязательно нужно помочь Ма Ганю возвратить эти тридцать тысяч, он и впрямь может стать моим боссом. Мы доехали до Чжэньцзяна, и Ма Гань тотчас проснулся. Мы побродили минут десять по вокзалу, и тут Ма Гань передумал:

– У этого парня есть любовница в Чанчжоу. Давай-ка сначала проедем туда, наверняка застукаем его там.

Поймав такси, мы снова сели в машину и где-то через полчаса были уже на подъезде к Чанчжоу. Мы остановились на обочине трассы, Ма Гань пожаловался, что у него затекли ноги, поэтому предложил пройтись, в любом случае мы уже практически приехали. Миновав некоторый участок дороги, мы подошли к стройплощадке, которые теперь часто встречались на стыке между городами и деревнями. Тут Ма Гань сказал, что ему нужно сходить по малой нужде, и нырнул в черноту стройплощадки. Он настолько привык соблюдать приличия, что, несмотря на ночную темень, решил уединиться, чтобы справить свои дела. Именно в этот момент произошло неожиданное. Ма Гань вдруг завалился в темноте, грохот был такой основательный, что я перепугался и ринулся к нему, чтобы помочь встать. Но едва я забежал внутрь, как наткнулся животом на какой-то предмет. Только оказавшись на земле, я обнаружил Ма Ганя. Я никак не мог осознать, что мой живот уже был проткнут ножом. Это произошло настолько быстро, что я даже не испытал боли. Тут из моего живота кто-то вытянул нож, и я почувствовал, как что-то вытекает из меня, что-то обжигающе-горячее. Я даже ощутил резкий запах соленой рыбы. До меня никак не доходило, что именно происходит. Только когда нож вонзился в мою шею, я вдруг прозрел. Я не кричал. Я понимал, что истекаю кровью, она изливалась черным потоком, стремительно, мощно, обжигающе. Я даже слышал, как с тихим шипением кирпичи впитывают стекающую на них жидкость. Человеческое существо, по сути, такое зыбкое, уже через какое-то мгновение ноги мои совершенно ослабли. Я лежал ничком в самом углу, меня охватила сильная боль: яростная, до зубовного скрежета. Я широко открыл рот и вонзился в кирпич. Я понимал, что это сделал Ма Гань, исключено, чтобы кто-то другой. Но я не понимал почему. Пока я мучился от острой боли, мне больше всего хотелось выяснить, почему он это сделал. Мне хотелось спросить его об этом. Я стал хватать ртом воздух, я даже попытался двумя руками заткнуть свою рану, но напрасно: десяти пальцев не хватало, чтобы зажать этот фонтанирующий поток. От крови все мои руки стали липкими, пальцы стали похожи на скользких рыб. Я услышал, как в моей шее лопнул какой-то пузырь. Я старался дышать изо всех сил, но воздух куда-то пропал. Из-за острой нехватки кислорода человек начинает терять надежду. А вот рана моя дышала, ее края пульсировали. Собрав последние силы, я повернулся, мне хотелось посмотреть на Ма Ганя. Но я ничего не увидел. Ночь – это не только промежуток во времени, в первую очередь это эффект полной потери зрения. Ма Гань начал своим ножом отрезать мне руки – непонятно, зачем ему это понадобилось. Затем этот же нож стал отделять мою голову. Спасибо Всевышнему, что я уже ничего не чувствовал. Моя голова оказалась в руках у Ма Ганя. Я вытаращил глаза и увидел, как взошло мое соленое солнце, его лучи испускали запах соленой рыбы. Своими ушами я еще смог услышать, как Ма Гань погрузил мои руки и голову в мешок. В полиэтиленовый мешок. Вот какой финал предложил мне этот мир – размещение в полиэтиленовом мешке.

## Актриса

1

Па этом банкете Цяо Бинчжан практически никого не знал. Уже где-то ближе к концу он понял, что напротив него сидит директор табачной фабрики. Цяо Бинчжан отличался высокомерием, но директор ему в этом не уступал, поэтому их взгляды практически не пересекались. Только когда кто-то почтительно поинтересовался у господина Цяо, выступал ли он где-то в последние годы, на что он ответил отрицательно, вся компания присутствующих поняла, что перед ними не кто иной, как известный в театральных кругах актер Цяо Бинчжан, исполнявший роли лаошэнов[22]. В начале восьмидесятых он пользовался достаточно большим успехом, тогда с утра до вечера из всех транзисторов слышались его арии. В честь него сразу зазвучали тосты, окружающие, посмеиваясь, отмечали, что у нынешних актеров лицо известнее, чем имя, а имя известнее, чем голос, а директора труппы Цяо это обошло стороной. На все это Цяо отвечал приятным смехом. И тут сидевший напротив толстяк обратился напрямую к Цяо Бинчжану с вопросом:

– А нет ли у вас в труппе актрисы Сяо Яньцю?

Опасаясь, что Цяо Бинчжан может не знать Сяо Яньцю, директор табачной фабрики, высокий грузный мужчина, добавил:

– В семьдесят девятом году она играла роль Чанъэ[23] в пьесе «Побег на Луну».

Цяо Бинчжан отставил рюмку, прикрыл глаза, после чего, медленно подняв веки, изрек:

– Есть.

Высокомерие директора тут же улетучилось. Он мигом поменялся местом с гостем, что сидел рядом с Цяо Бинчжаном, и, положив правую руку ему на плечо, сказал:

– Прошло почти двадцать лет, а о ней почему-то ни слуху ни духу.

Цяо Бинчжан с непроницаемым видом пояснил:

– В последние годы музыкальная драма переживает застой, госпожа Сяо Яньцю в основном занимается преподаванием.

Директор фабрики в ответ на это распрямился, словно пружина:

– Какой еще застой? Да о чем вы говорите? Были бы деньги. – Он подал вперед свой крупный подбородок и вдруг, как гром среди ясного неба, провозгласил: – Она должна петь.

На лице Цяо Бинчжана было написано недоверие, он решил кое-что для себя прояснить:

– Если я правильно понимаю, то вы собираетесь уладить наши дела?

Директор снова преисполнился высокомерия, отчего тут же преобразился в сильного мира сего, и повторил:

– Она должна петь.

Цяо Бинчжан поманил к себе официантку и попросил налить водки. С рюмкой в руках Бинчжан поднялся и обратился к собеседнику:

– Может быть, директор решил пошутить?

В ответ высокомерие собеседника дополнилось солидностью, и он со всей серьезностью проговорил:

– Другого наша фабрика предложить не может, а вот деньги какие-никакие у нас имеются. Не стоит думать, что мы озабочены только тем, как бы увеличить капитал, крайности могут быть опасны для здоровья, духовная подпитка не менее важна. До дна.

Директор во время тоста с места не поднимался, поэтому Цяо Бинчжану пришлось сделать в его сторону поклон, после чего он, вытягивая шею, учтиво соприкоснулся верхним краешком своей рюмки с нижней частью рюмки директора. Все опустошили содержимое. Цяо Бинчжан был взволнован. Находясь в таком состоянии, люди перестают заботиться о своем достоинстве. А потому Цяо Бинчжан без устали повторял:

– Сегодня я встретил благодетеля, настоящего благодетеля.

Постановка спектакля «Побег на Луну» оставила на коллективе свой шрам. Дело в том, что сценарий к этой пьесе был написан еще в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году, после чего свыше была спущена политическая установка передать его в распоряжение театральной труппы. «Побег на Луну» решили привезти в Пекин через год в качестве подарка на десятилетие образования республики. Но до того как должна была состояться премьера, эту постановку посмотрел один генерал и остался очень недоволен.

– В Китае такая красота, с чего бы это нашей девушке и вдруг бежать на Луну?

Когда директор труппы услышал это, взгляд его потемнел, по всему телу выступили мурашки. Так «Побег на Луну» и сошел с дистанции.

Строго говоря, позже благодаря Сяо Яньцю эта пьеса обрела популярность, но в то же самое время она не лучшим образом отразилась на судьбе девушки. Бывает, что судьбы пьес и исполнителей связаны друг с другом, в театральной среде такое не редкость. Однако на дворе уже стоял тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Сяо Яньцю на тот момент исполнилось только девятнадцать, в театральной труппе ее единодушно считали талантливой молодой актрисой. Девятнадцатилетняя Яньцю была прирожденной классической трагедийной героиней, движения ее глаз, переливы голоса, дикция, неповторимый тембр вкупе с техникой владения струящимися рукавами[24] создавали достоверный драматический образ, который превосходно отражал муки и несчастья предков за последние пять тысяч лет, такой неизбывной печали и полной отстраненности была она преисполнена. Первый актерский опыт Сяо Яньцю получила в пятнадцать лет, когда ее пригласили сыграть роль Ли Темэй в революционной опере «Красный фонарь». Там она, высоко подняв фонарь, стояла возле бабушки Ли, податливо, точно без костей, вихляя в разные стороны, при этом в ее облике совершенно не наблюдалось уничтожающей все и вся злости, а, напротив, читались печаль и страдание, что вступало в резонанс с основным лейтмотивом арии: «Не перебив шакалов и волков, не покинем линию фронта». Разгневанный директор труппы набросился на режиссера, устроив ему допрос: кто вообще додумался отобрать на эту роль такую лисицу?!

Но вернемся к семьдесят девятому году, когда состоялось второе явление спектакля «Побег на Луну». Во время этой пробной постановки, едва Сяо Яньцю запела вводную арию даобань[25], весь зал тут же погрузился в полную тишину. Возвратившийся к работе старый директор труппы издалека оценил Сяо Яньцю, пробормотав себе под нос:

– Эта девочка еще в утробе хлебнула горечи, ее судьба будет напоминать непостоянство длинных рукавов от наряда цинъи[26].

Директор был матерым специалистом, который долгое время проработал в театральных студиях, его слова прозвучали как пророчество. Девятнадцатилетняя Сяо Яньцю тотчас получила основную роль главной героини Чанъэ. На запасную роль взяли актрису из своей же труппы, ею стала популярная на тот момент исполнительница амплуа цинъи Ли Сюэфэнь. Несколько лет назад Ли Сюэфэнь успешно проявила себя в спектакле «Кукушкина гора», где исполнила роль воинственной героини Кэ Сян, в результате чего полноправно добилась триумфа. Но в таком вопросе, как выбор ее в качестве основной или запасной исполнительницы, Сюэфэнь проявила тактичность и великодушие, характерные для состоявшейся актрисы. Выступая на совещании, она сказала:

– Ради будущего нашего коллектива, мне бы хотелось выступить наставницей и бескорыстно передать свой сценический опыт Сяо Яньцю, которая станет достойной преемницей.

Сяо Яньцю со слезами на глазах присоединилась к аплодисментам. Спектакль «Побег на Луну» благодаря Сяо Яньцю получил известность. Их труппа постоянно выступала с гастролями в разных местах, так что «Побег на Луну» во всей провинции стал сенсацией театральной жизни. Там, где успел пройти спектакль, пожилые театралы сравнивали его с тем, что видели раньше, а молодежь с интересом обсуждала костюмы. В кругах литературы и искусства, «равно как и на всех других фронтах», приветствовали их «второе рождение». «Побег на Луну» обрел славу и совершенно естественно, что вместе с ним на гребне волны оказалась и современная Чанъэ, Сяо Яньцю. Один известный генерал и каллиграф после просмотра «Побега на Луну» преисполнился такой гордости, что в энергичной возвышенной манере переделал, словно отчеканил, известное стихотворение маршала Е Цзяньина в такие строки:

Как на войне не терпит боязни атака,
Так и актер несгибаем, шлифуя свое мастерство,
В саду Лиюань[27] есть трудности, но, однако,
В упорной борьбе их всегда одолеть суждено.

Под этим он добавил каллиграфическую подпись: «Приложим все свои силы совместно с младшим товарищем Яньцю». Генерал пригласил Сяо Яньцю в свой дом, где, поделившись разбуженными воспоминаниями о прошлом, лично вручил ей в руки каллиграфический свиток.

Кто же мог предвидеть, что «младший товарищ Яньцю» собственноручно уничтожит свое будущее. Как позже заметил один старый актер, на самом деле вообще не следовало ставить эту пьесу. У спектаклей, как и у людей, есть своя судьба. «Побег на Луну» нес на себе слишком большой груз женской негативной энергии, подавить которую было бы под силу только активному мужскому персонажу из амплуа тунчуй хуалянь[28]. Тогда уж и главного героя Хоу И следовало воплощать в отрицательном амплуа хуалянь, сюйшэн[29] был здесь неуместен. Имело смысл даже обратиться в другую театральную труппу, чтобы позаимствовать актера в необходимом амплуа. Если бы они соблюли все нюансы, то в их коллективе не произошла бы такая трагедия и Сяо Яньцю никогда бы не совершила свой ужасный поступок.

В тот день, когда они приехали со спектаклем в танковую дивизию, стоял большой мороз. Ли Сюэфэнь попросилась выступить вместо Сяо Яньцю. По правде говоря, ее просьба выглядела вполне безобидно, в конце концов, она была запасной исполнительницей роли Чанъэ. Однако Сяо Яньцю не знала чувства меры, и после того, как состоялась премьера «Побега на Луну», она единолично захватила роль, не допуская никого в свои владения. У ее героини Чанъэ было большое количество арий, исполнение отличалось сложными элементами, но Сяо Яньцю обычно повторяла, что она «молодая», для нее это «не проблема», что «цинъи по сложности далеко до амплуа даомадань[30]», что для нее все это «по силам». По правде говоря, все уже давно заметили, что хмурая и тихая Сяо Яньцю оказалась ненасытной, желая безраздельно пользоваться благами. У этой девочки начало расти стремление к славе и деньгам, она все время думала о том, как ей обойти Ли Сюэфэнь. Но никто не знал, что сказать: стоило руководству обратиться к ней, как ее милое личико приобретало цвет свиной печенки. Сяо Яньцю оказалась жестокой, она могла на все решиться. Так что руководству ничего не оставалось, кроме как наставлять Ли Сюэфэнь и говорить, чтобы она «лучше направляла молодежь», «оказывала молодым больше поддержки». Итак, в тот раз у Ли Сюэфэнь имелась вполне объяснимая причина для исполнения роли Чанъэ. Она сказала, что когда играла в спектакле «Кукушкина гора», то часто ездила по воинским частям, и сегодня вечером многие из бойцов узнали в ней ее героиню Кэ Сян. Поскольку предполагалось, что в зале окажется ее зритель, то ее отсутствие в спектакле будет «разочарованием для бойцов».

Этим вечером Ли Сюэфэнь покорила всех солдат танковой дивизии. В облике Чанъэ они увидели отблеск Кэ Сян, с той лишь разницей, что знакомая им Кэ Сян носила восьмиугольную кепку, соломенные сандалии, пистолет и имела грозный воинственный вид, а сегодня они увидели свою Кэ Сян, облаченную в древнее платье. Мощный голос Ли Сюэфэнь отличался чистотой и размахом, свою мощь и полет он приобрел в результате более чем десятилетних тренировок, благодаря чему у Ли Сюэфэнь уже выработалась самобытная манера исполнения, так называемый стиль Ли. По этой причине, выступая на сцене, Ли Сюэфэнь успешно создала целый ряд выдающихся женских образов. В ее воплощениях зритель мог увидеть то женщин-бойцов, воодушевленно идущих на смерть, то отважных и дерзких женщин-ополченок, то гордых и устремленных девушек из числа образованной молодежи, то не уступающих мужчинам женщин-секретарей партийных ячеек. Этим вечером Ли Сюэфэнь в полной мере продемонстрировала свой сильный голос, все бойцы ей дружно рукоплескали, их сильные, слаженные аплодисменты напоминали строевой шаг во время смотровых парадов. А вот Сяо Яньцю осталась без внимания. Между тем к тому времени, как окончилась первая половина спектакля, Сяо Яньцю, накинув на плечи армейское пальто, уже находилась за кулисами, бесстрастно наблюдая за игрой Ли Сюэфэнь. Никто не заметил Сяо Яньцю, соответственно, никто не заметил ее недоброго взгляда. А роковое событие уже приблизилось вплотную, словно колпаком накрыв и Сяо Яньцю, и Ли Сюэфэнь. Спектакль «Побег на Луну» окончился. После пятого выхода на бис Ли Сюэфэнь наконец ушла за кулисы, ее переполняли эмоции, она просто светилась от счастья. Именно в этот миг Ли Сюэфэнь и столкнулась с Сяо Яньцю, лицом к лицу встретились лед и пламень. Увидев взгляд Сяо Яньцю, Ли Сюэфэнь поспешила его нейтрализовать. Взяв Сяо Яньцю за обе руки, она спросила:

– Яньцю, ты смотрела с самого начала?

– Да, – ответила та.

– Ну и как, сносно?

Сяо Яньцю не ответила. Пока они так общались, к ним подошла целая толпа народу, тотчас окружив их со всех сторон. Сбрасывая с себя армейское пальто, Ли Сюэфэнь, продолжала:

– Яньцю, я как раз хотела с тобой кое-что обсудить. Послушай, а что, если этот кусочек из арии нам исполнить вот так, тебе не кажется, что так будет получше? Вот послушай-ка.

Ли Сюэфэнь тут же сложила пальцы в виде цветка орхидеи и, подняв брови, пропела отрывок. Все артисты понимают, что их коллеги являются потенциальными противниками, это относится даже к мастерам-наставникам. «Уж лучше обучать второстепенному, чем существенному, а обучая существенному – не сообщать главного». Но Ли Сюэфэнь не следовала этой истине. Она одним махом выложила все нюансы своего пения перед Сяо Яньцю. Сяо Яньцю не проронила ни звука, глядя на Ли Сюэфэнь. Народ, окруживший женщин, молча смотрел на этих представительниц двух поколений актрис, выступавших в амплуа цинъи. Одна из них отличалась высоким нравом и художественным мастерством, в то время как другая, казалось, проявляла скромность и любознательность. Свидетелями этой трогательной сцены оказались очень многие. Однако уже в следующую секунду Сяо Яньцю изменилась в лице, явно выказывая свое пренебрежение. Это не скрылось от глаз присутствующих. Норов у этой девочки Яньцю был бунтарский, и ладно бы она держала его при себе, так нет же, ее возмущение читалось даже во взгляде. Но Ли Сюэфэнь ничего этого не заметила и, закончив петь, начала у нее допытываться:

– Ну, что, если спеть так? Все-таки мы изображаем труженицу из старого общества, наверное, показать ее так будет гораздо лучше.

Сяо Яньцю не спускала глаз с Ли Сюэфэнь, казалось, что она не может найтись с ответом. Наконец, перебив Ли Сюэфэнь, она с улыбкой сказала:

– Прекрасно, только сегодня ты забыла взять два предмета от своего костюма.

Услышав это, Ли Сюэфэнь, стушевавшись, ощупала свое платье, головной убор и поспешно спросила:

– А что я забыла?

Выдержав паузу, Сяо Яньцю сказала:

– Соломенные сандалии и пистолет.

Все просто опешили, как и Ли Сюэфэнь, они прекрасно поняли намек. У Яньцю отсутствовало всякое чувство такта, в душе ты думай что хочешь, но в словах-то следует быть сдержанным! Сяо Яньцю с легкой улыбкой наблюдала, как Ли Сюэфэнь постепенно начала терять свой вдохновенный пыл. Неожиданно та громко сказала:

– Ты посмотри на себя, ну какая из тебя Чанъэ?

Вздорная тварь, лиса-оборотень, дура набитая!

Приподнявшись на цыпочки, Ли Сюэфэнь распалялась все сильнее. А вот Сяо Яньцю несколько примолкла. Ее словно чем-то шарахнуло, ноздри ее нервно задвигались, глаза блеснули холодом. Как раз в это время появился кто-то из рабочего персонала с чашкой кипятка, который предназначался Ли Сюэфэнь для согрева рук. Тут Сяо Яньцю спонтанно перехватила глазурованную чашку и резко выплеснула ее содержимое прямо в лицо Ли Сюэфэнь.

За кулисами словно разворошили осиное гнездо. Сяо Яньцю осталась стоять как вкопанная на прежнем месте, наблюдая, как перед ней непрерывным потоком носятся люди, в ушах ее без конца звучал суетливый топот ног. Гул от беготни сначала удалился за пределы сцены в коридор, потом дальше, пока наконец его не заглушил шум машины вдали. В мгновение ока за кулисами все опустело, коридор казался совсем заброшенным и напоминал дорогу, ведущую к Луне. Простояв достаточно долго на своем месте, Сяо Яньцю побрела по пустынному коридору в гримерку. Там она остановилась перед зеркалом и испуганно уставилась на свое отражение. Только сейчас до Сяо Яньцю наконец дошло, что же она натворила. Растерянно глядя на свои руки, она плюхнулась на табуретку.

Уже не имело никакого значения, насколько горячей была вода в чашке. Характер инцидента всегда определяет степень осложнений. Директор труппы, который всей своей душой заботился о Сяо Яньцю, в шоке качал головой. Соединив вместе средний и указательный пальцы, он нацелил их на кончик носа Сяо Яньцю и без конца повторял:

– Да ты, ты, ты, ты-ы-ы!

От волнения он не мог подобрать слов, но выразил свои чувства фразой из спектакля:

– Негоже проявлять до крайностей бессовестный свой нрав, ведь слава омрачает душу, завидуя таланту, себя разрушишь!

– Я не такая.

– А какая?

– Не такая, – заливаясь слезами, оправдывалась Сяо Яньцю.

– А какая? – хлопнув по столу, отозвался директор.

– Я правда не такая.

Сяо Яньцю покинула сцену, главную исполнительницу роли Чанъэ отправили преподавать в театральное училище, в то время как запасная продолжала лежать в больнице. Итак, уже во второй раз «Побег на Луну» прекратил свое существование. Как говорится, «уничтожит иней первые росточки, а на сливе град поставит свои точки». Этому спектаклю не везло так не везло.

2

Кто же мог подумать, что «Побег на Луну» встретит своего покровителя.

Стартовый капитал наконец поступил на счет. Все эти дни ожидания Бинчжан ходил озабоченный. Ведь до тех пор, пока директор табачной фабрики не переслал деньги, «Побег на Луну» выглядел не реальнее, чем лунное отражение в воде. По правде говоря, ждать Бинчжану пришлось всего каких-то одиннадцать дней, но для него они показались вечностью. Пока дожидался прихода денег, он обнаружил, что они могут рассматриваться не только как определенная сумма, но и как протяженность во времени. В наши дни с деньгами происходит что-то все более странное.

Однако Бинчжан не представлял, насколько серьезное сопротивление он встретит для возвращения Сяо Яньцю на сцену. Во время планерки вопрос о Сяо Яньцю стал камнем преткновения. Бинчжан, поигрывая шариковой ручкой, выслушал всех присутствующих, после чего отшвырнул ручку на стол и откинулся на спинку стула. Улыбнувшись, он заговорил:

– Может, вам лучше пойти на уступку, ведь человека интересует именно Сяо Яньцю. В наши дни уступить за деньги совсем не постыдно.

В зале заседания повисло молчание. Никто не поддерживал разговор. И хотя это можно было расценивать как протест, но пространство для компромисса определенно увеличилось. Хорошо еще, что Ли Сюэфэнь ушла из театра и открыла свой ресторан, в противном случае Бинчжан сейчас просто бы не вынес ее торжественного манерного голоса. Все продолжали хранить молчание, никто не высказывался ни за ни против. Но иногда молчание – это знак согласия. Поэтому Бинчжан решил воспользоваться ситуацией и как-то очень неясно произнес:

– Ну тогда, я думаю, так и поступим.

Однако тут же возник вопрос, кого можно привлечь на запасную роль. Если предложить ее популярной актрисе, то это и само по себе позорно, а тут еще в запасные к Сяо Яньцю. Хорошую идею предложил старина Гао, который выступил за то, чтобы Сяо Яньцю сама выбрала кандидатуру из числа студенток. Таким образом, если у Сяо Яньцю снова проявятся чувство зависти, жажда славы и одержимость личной выгодой, то, по крайней мере, из ее собратьев никто не пострадает. Все согласились. Однако одна фраза, произнесенная Гао, лишила спокойствия Бинчжана. А сказал он следующее:

– Мне кажется, что все это пустые разговоры, уже двадцать лет минуло, да и Сяо Яньцю уже сорок стукнуло. Потянет ли ее голос эту роль? Мне думается, навряд ли.

Цяо Бинчжан почувствовал, что со своей стороны он действительно допустил оплошность. Как ему самому не пришло это в голову? Как-никак двадцать лет. А за два десятка даже самая хорошая сталь заржавеет. Бинчжан незаметно вздохнул. Казалось, что собрание длилось бесконечно, обсуждение проблем, связанных с Сяо Яньцю, заняло практически два часа. Между тем о подготовке спектакля еще не говорили, пока просто вспоминали прошлое. Когда денег не было, о них мечтали, а как только они появились, то никто не знал, как их потратить. Ведь деньги – это не только протяженность во времени, у них есть и свой исторический облик. Какими странными стали деньги в наши дни.

Бинчжан решил пригласить Сяо Яньцю на прослушивание, это было необходимо. Ведь если что не так, то, сколько бы денег им ни дали, все они будут выброшены на ветер. Сяо Яньцю явилась в точно указанное время. Только она присела, как Бинчжан решил, что снова допустил промашку. В пустынном зале для заседаний находились только они двое, Бинчжан оказался по одну сторону стола, а Сяо Яньцю – по другую, их разделял длиннющий овальный стол, что выглядело несколько официозно. Сяо Яньцю раздобрела, однако от нее по-прежнему, как от кондиционера, который работал только на охлаждение, веяло прохладой. Для начала Бинчжан решил просто поговорить с ней о спектакле «Побег на Луну», но поскольку разговор на эту тему для Сяо Янцю был болезненным, то Бинчжан все больше терялся, не зная, с чего же ему начать.

Бинчжан несколько побаивался Сяо Яньцю. Строго говоря, он был на целое поколение старше Сяо Яньцю, однако она прославилась на все театральное училище своим вспыльчивым нравом. Эта девушка, обычно такая нежная, совершенно покорная и покладистая, чем-то походила на воду. Если вы по неосторожности могли обидеть ее, то она в мгновение ока превращалась в ледышку, которая, сверкая холодным блеском, по глупости в порыве разбивалась о вас. Сотрудники столовой, работавшие в театральном училище, говорили: «Если уж употреблять масло, так лучше салатное, если уж выбирать собеседника, так только не Сяо Яньцю». Не зная, с чего же ему начать разговор, Бинчжан решил подобраться к главному кружным путем. Какое-то время они поговорили о ее жизни в целом, потом затронули тему преподавания и студентов, наконец поболтали о погоде. Создавалось впечатление, что разговор не клеится. Через какое-то время Сяо Яньцю не выдержала:

– Зачем вы меня все-таки пригласили?

Бинчжан замолчал, в душе храня волнение, он как бы между прочим попросил:

– Спой-ка что-нибудь.

Сяо Яньцю посмотрела на Бинчжана, положила свои руки полукругом на стол, не выказывая при этом сиюминутной покорности. Вдруг она вроде как с безразличием спросила:

– Что именно? «Вознесение» в напеве сипи[31] или «Лунные чертоги» в напеве эрхуан?[32]

«Вознесение» и «Лунные чертоги» – известные арии из пьесы «Побег на Луну». И то, что сейчас Сяо Яньцю, для которой «Побег на Луну» обернулся двадцатью годами забвения, по собственной инициативе выбрала именно эту пьесу, бесспорно являлось провокацией, подготовкой к бою. Бинчжан инстинктивно распрямился в ожидании ожесточенного спора. Но поскольку в его руках находился козырь, то он не слишком беспокоился. Он попросил исполнить ее отрывок в напеве эрхуан. Сяо Яньцю поднялась с места, отошла в сторону, оправила со всех сторон полы пиджака и, устремив свой взгляд за окно, в мгновение ока преобразилась. Начав совершать характерные движения руками и глазами, она вдруг неожиданно вошла в образ. Ее голос звучал многообещающе. Бинчжан еще даже не успел удивиться, как его сердце захлестнула волна восторга. Перед ним стояла алчная и в то же время полная раскаяния Чанъэ. Бинчжан закрыл глаза и, засунув руку в правый карман брюк, самыми кончиками пальцев начал медленно отстукивать ритм: один удар плюс пауза на три счета, и так снова и снова.

Сяо Яньцю на одном дыхании пела целых пятнадцать минут, Бинчжан открыл глаза, прищурился и внимательнейшим образом стал изучать эту стоявшую перед ним женщину. Исполненная ею ария была наисложнейшей, выбранный отрывок в напеве эрхуан охватывал целую серию темпов для пения: спокойный темп маньбань[33] перетекал в юаньбань[34], которому на смену приходил люшуй[35], его, в свою очередь, сменял иянский напев[36]. У нее был очень богатый вокальный диапазон, и то, что она осилила такую длинную арию после двадцатилетнего перерыва, могло означать только одно – все это время она продолжала развивать свой голос. Бинчжан съежился на стуле и не шевелился. Он потихоньку горестно вздохнул. Двадцать лет, целых двадцать лет. На Бинчжана разом нахлынули чувства, он обратился к Сяо Яньцю:

– Чего ты добиваешься?

– Чего я еще могу добиваться?

– Все-таки двадцать лет – это не так-то просто.

– Я не добивалась. – Сяо Яньцю наконец поняла, что имел в виду Бинчжан, и, вскинув голову, добавила: – Просто я и есть Чанъэ.

Покинув офис Бинчжана, Сяо Яньцю чувствовала себя будто во сне. То был октябрьский день, ветреный и солнечный, как весной. И чувствовалось в этом ветре и солнце какое-то очарование, какое-то волнение, и все это Сяо Яньцю словно чудилось, окутывая ее неясным туманом. Она шла по дороге, наступая на собственную тень. Потом она остановилась и рассеянно посмотрела по сторонам. Наконец, опустив голову, Сяо Яньцю отрешенно уставилась на тень. Время стояло послеполуденное, отчего ее тень выглядела совсем короткой, толстой и походила на карлика. Сяо Яньцю внимательно изучала ее: расплывшаяся до предела и до безобразия неуклюжая, она напоминала какую-то бесформенную лужу. Сяо Яньцю сделала вперед несколько больших шагов, и тень, похожая на огромную жабу, переместилась на такое же расстояние. И тут она собралась с мыслями, и до нее дошло, что тень на земле – это не что иное, как она сама, а ее тело – это приложение к тени. Таков уж есть человек, что обычно именно наедине с собой он открывает в себе что-то новое и познает свою природу. Взгляд Сяо Яньцю стал еще более отсутствующим, полный горести и отчаяния, он уподобился октябрьскому ветру, дующему не понять откуда и куда.

Сяо Яньцю приняла категоричное решение сесть на диету, причем немедленно.

Когда в жизни наступает поворотный момент, женщинам свойственно начинать все с нуля, и первым шагом на этом пути является похудание. Сяо Яньцю поймала красную «дайхацу» и прямиком направилась в Народную клинику. Для нее это было тягостное место. Вот уже столько лет, даже когда у нее были очень серьезные проблемы с почками, Сяо Яньцю ни разу не обращалась в эту клинику. Ведь именно здесь ее судьба полностью поменялась, говоря другими словами, именно здесь ей разбили сердце. На следующий день, после того как Ли Сюэфэнь попала в больницу, Сяо Яньцю под давлением директора труппы пришла навестить пострадавшую. Ли Сюэфэнь, оказавшись на больничной койке, сказала, что, только если Сяо Яньцю ее уважит и сама придет с повинной, она подумает, простить ее или нет. Директор желал во что бы то ни стало удержать Сяо Яньцю, это было известно каждому среди артистов. Он собственноручно написал для Сяо Яньцю бумагу с самокритикой, чтобы она вслух зачитала ее перед Ли Сюэфэнь. Понятное дело, что дальнейший разговор о ее пребывании в труппе можно было вести только после того, как она хорошо разыграет перед Ли Сюэфэнь это представление. Предварительно прочитав бумагу, Сяо Яньцю свернула ее и рассердилась. А когда она сердилась, то становилась еще глупее. Она изо всех сил начала оправдываться:

– Я не завидовала ей, я не хотела ей навредить.

Директор пристально смотрел на Сяо Яньцю – даже при создавшихся обстоятельствах это дитя продолжало возмущаться. Его глаза налились кровью, он уже готов был дать ей пощечину, но все-таки сдержался и, опустив руку, громко сказал:

– Я семь лет отсидел за решеткой, не хотелось бы мне навещать там тебя!

Сяо Яньцю посмотрела вслед уходящему директору, его силуэт словно отрезвил ее, подсказав, что над нею навис злой рок.

Она все же явилась в больницу. Ли Сюэфэнь лежала на койке, ее лицо было накрыто длинной марлей. В палате находилось и руководство театральной труппы, и все, кто вообще имел отношение к спектаклю «Побег на Луну». Скрестив руки на животе, Сяо Яньцю подошла к Ли Сюэфэнь и встала перед ее кроватью, опустив веки. Глядя вниз на свои ноги, она начала виниться. Она недобрым словом помянула всех своих предков, смешав их с дерьмом. Когда Сяо Яньцю закончила себя ругать, в палате повисло молчание, только разок кашлянула накрытая марлей Ли Сюэфэнь. Атмосфера стояла угнетающая. Никто не знал, что лучше сказать в такой ситуации. Вплоть до настоящего момента Ли Сюэфэнь не заявляла в полицию на Сяо Яньцю, что свидетельствовало о том, что она ее простила. Сяо Яньцю было сложно справиться с давлением окружающих, со слезами на глазах она оглядывалась по сторонам, ища поддержки. Директор, что стоял у двери палаты, выжидающе уставился на нее. Сяо Яньцю некуда было отступать, она медленно вытащила из кармана заготовленную бумагу с самокритикой и, демонстративно развернув ее, стала читать. Читала она, точно отбивала слова на печатной машинке, они так и отскакивали в пространство. Когда же она дочитала заготовку, присутствующие с облегчением вздохнули. Содержание бумаги демонстрировало абсолютное раскаяние в случившемся. Ли Сюэфэнь сняла с лица марлю, на нем виднелось большое багровое пятно, покрытое слоем блестящей мази. Ли Сюэфэнь приняла бумагу, потом взяла за руку Сяо Яньцю и, улыбнувшись, сказала:

– Яньцю, ты еще молодая, какими бы великими ни были твои устремления, постарайся больше так не делать.

Сяо Яньцю увидела улыбку Ли Сюэфэнь, но неотчетливо, потому что та снова накрыла лицо. Для Сяо Яньцю это улыбка была что стакан воды, который выплеснули на пламя ее внутреннего протеста, окончательно погасив его.

Когда Сяо Яньцю вышла из палаты, все вокруг было залито солнечным светом. Дойдя до лестничной площадки, она остановилась у перил и оглянулась назад. В этот момент она увидела директора, он вздохнул, словно сбросив тяжкое бремя, и кивнул ей в знак одобрения. Сяо Яньцю все смотрела на него, потом вдруг тоже улыбнулась, она не могла сдержать эмоций. Смех вырывался из нее порциями, вздергивая плечи, обычно такая манера дико хохотать характерна для исполнителей, выступающих в амплуа сюйшэна или хуаляня. Такое необычное поведение Сяо Яньцю привлекло внимание, поэтому, высунув головы из палаты, все уставились на нее. Сяо Яньцю понимала, как глупо выглядит этот ее смех, на мягких ногах она вдруг оступилась с краешка ступеньки и упала, да так, что с четвертого этажа скатилась до следующего пролета. Все поспешили за ней вниз. Лежа на покрытом плиткой полу, Сяо Яньцю услышала, как директор без конца всем повторял:

– Она все-таки хорошая, она все прекрасно осознала.

И вот прошло целых двадцать лет. Сяо Яньцю записалась на прием к эндокринологу, ей выписали лекарства, после чего она специально вышла через внутренний двор. Двадцать лет. Вглядевшись в даль, она увидела лечебный корпус, около которого сновали люди. Само здание выглядело несколько иначе, на нем появилась облицовка в виде мозаики, однако кровля, окна и терраса остались прежними, поэтому создавалось впечатление, что ничего не поменялось. Пока Сяо Яньцю так стояла, ей пришла в голову мысль о том, что жизненный путь не укладывается в привычную схему: он не только устремлен в будущее, бывает, что он возвращается в прошлое. По крайней мере, в рамках ее ситуации.

Домой Сяо Яньцю вернулась позже обычного почти на целый час, дочь уже расположилась за кухонным столом, пыхтя над домашним заданием. Когда Сяо Яньцю открыла дверь в комнату, муж, сидя на диване, смотрел телевизор, на экране было только изображение, звук отсутствовал.

Сяо Яньцю с пакетиком лекарств, приобретенных в клинике, лениво прислонилась к косяку и устало поглядела на мужа. Тот уловил перемены в настроении жены и поспешно подошел к ней. Сяо Яньцю передала ему пакетик и направилась в спальню. Зайдя внутрь, она закрыла за собой дверь. Муж перевел взгляд с Сяо Яньцю на содержимое пакета, вытащил коробочку и подозрительно оглядел со всех сторон. Все надписи были на иностранном языке и выглядели полной абракадаброй, это только накалило положение дел. В коробке из-под лекарства он потенциально углядел большую беду, поэтому стремительно направился в спальню. Только он вошел в комнату, как к нему в объятия кинулась Сяо Яньцю; обхватив его за шею, она с силой прижала мужа к себе. Они стояли, плотно соприкасаясь телами и дыша в унисон. Он чувствовал ее напор, она сдерживалась что есть мочи, видимо, это был какой-то сокрушительный удар. Пакет с лекарствами выпал из его рук, над ними и впрямь нависло что-то ужасное. Муж попятился, раздался громкий стук, то с силой захлопнулась дверь в спальню. Пока он продолжал обнимать жену, в его мозгу проносились мысли одна страшнее другой. Наконец Сяо Яньцю разомкнула свои уста и, заплакав, сказала:

– Мяньгуа, я возвращаюсь на сцену.

Мяньгуа, словно не расслышав, обхватил голову Сяо Яньцю и внимательно посмотрел на нее, не веря в неожиданно свалившееся на него счастье. Сяо Яньцю повторила:

– Я снова могу играть на сцене.

Не выпуская ее из своих рук, Мяньгуа резко отстранился, он все еще не оправился от испуга и выпалил первое, что пришло в голову:

– Ну ты даешь! Я уж не знал, что и подумать!

Сяо Яньцю несколько смутилась и мельком взглянула на Мяньгуа. Она рассмеялась, хотя слезы капали из ее глаз, и сама себе сказала: «Сколько же я выстрадала».

Мяньгуа потянул на себя дверь, собираясь пойти разогреть для жены ужин, и вдруг обнаружил застенчиво стоящую на пороге дочку. Мяньгуа, который весь размяк от счастья, что избежал придуманных им же самим ужасов, тотчас сделался нарочито грубым и резко сказал:

– А ну марш делать уроки!

Сяо Яньцю притянула мужа поближе и одновременно поманила к себе дочь. Усадив ее рядом, она внимательно посмотрела на нее. Дочь выросла совершенно непохожей на нее, своей крупной костью и угловатостью она внешне походила на отца. Однако сегодня Сяо Яньцю показалось, что ее дочь особо привлекательна, и если внимательно присмотреться, то можно увидеть, как они с ней похожи, разве что дочь просто чуть крупнее. Мяньгуа снова засобирался на кухню, но Сяо Яньцю его остановила:

– Ничего не готовь, мне нужно худеть.

Мяньгуа встал в дверях спальни и, не понимая, спросил:

– А с чего ты решила, что ты толстая? Когда я тебе такое говорил?

Сяо Яньцю положила ладонь на макушку дочери и сказала:

– Тебе-то без разницы, а вот зрители не признают Чанъэ в толстой тетке.

Счастливые супруги не могли дождаться, когда отправят дочь в постель. Удостоверившись, что ребенок уснул, они отправились к себе для торжественного совершения обряда. Эта ночь была умиротворяющей, точно вода, и потрясающей одновременно, она стала настоящим сюрпризом для Мяньгуа, и он лез из кожи вон, чтобы все было на высшем уровне.

Мяньгуа работал в дорожной полиции, в свое время отслужил в армии, отличался крепким телосложением, но был тугодумом. Что касалось супружеских планов, то его самой большой мечтой было найти себе жену из разряда работниц госпредприятий. Он даже во сне не мог себе представить, что его супругой может стать известная красавица Чанъэ. Это и впрямь напоминало сон.

Женитьба Мяньгуа обустраивалась согласно старым традициям, в ней не было даже намека на современные нововведения. Их знакомство состоялось через посредника в парке под ивой. После этого последовал короткий период «романа», и через некоторое время они уже стали делить одни супружеские покои.

В то время Сяо Яньцю ни дать ни взять напоминала Снежную королеву. Прогуливаясь по обсыпанным галькой дорожкам парка, она отличалась от обычных прохожих, гораздо больше она походила на лунатика или привидение. Однако бывает, что это может добавить женской природе привлекательности. Если же речь идет о молоденьких и хорошеньких девушках, то их очаровательная отрешенность, помимо того, что создает миловидную наружность, дополняет женский облик особой аурой, которая вызывает трепет и любовь. Когда Мяньгуа впервые увидел Сяо Яньцю, руки его похолодели, а сердце обомлело. От всего ее облика веяло холодом, точно от ледышки или стекла. На какое-то мгновение Мяньгуа устыдился, насколько он ей не соответствовал. В душе он даже обиделся на посредника, потому как понимал, что он совсем не пара для такой красавицы. Практически не дыша, Мяньгуа отправился сопровождать Сяо Яньцю по галечным дорожкам парка, она молчала, а он тем более не осмеливался заговорить. В самые первые дни их «романа» Мяньгуа чувствовал не влюбленность, а страдания. Но эти страдания доставляли ему какую-то труднообъяснимую сладость. Сяо Яньцю была вся такая трепетная, неземная, с призрачным блуждающим взглядом. Поначалу Мяньгуа полагал, что он противен Сяо Яньцю, но нет. Когда бы он ни назначал ей свидание, Сяо Яньцю с изможденным видом всегда приходила вовремя. Мяньгуа совершенно не догадывался, что таилось в уме Сяо Яньцю, а она тогда была одержима лишь одной мыслью – выйти замуж, и чем быстрее, тем лучше. Однако с Сяо Яньцю было затруднительно крутить «роман». Она не разговаривала, а только и знала, что просто прогуливалась вместе с Мяньгуа. Тот же рядом с ней чувствовал себя полным ничтожеством без капли воображения. Раз за разом он приглашал Сяо Яньцю на прогулку в тот парк, будто, коли уж они в нем познакомились, их «роман» мог да и должен был развиваться именно там. Сяо Яньцю никогда ничего не волновало, кроме собственных планов, поэтому она ходила за Мяньгуа, словно тень. Как он, так и она, куда он, туда и она. По правде говоря, сам Мяньгуа тоже сначала не знал, куда именно идти, но раз уж в первый раз он определился с маршрутом, то во второй посчитал естественным пойти точно так же, решив действовать по аналогии. Поэтому каждый раз они шли по одной и той же дорожке, в одном и том же направлении, доходили до одного и того же поворота, отдыхали на одном и том же месте, а когда прогулка заканчивалась, то там же, где и всегда, прощались. При этом Мяньгуа повторял одни и те же слова, договариваясь о следующем свидании. Все изменил один несчастный случай. В тот день Сяо Яньцю, прогуливаясь на каблуках по галечной дорожке, неожиданно подвернула ногу и, вскрикнув, упала. До этого она шла и, повернув голову, наблюдала за луной. Ее каблучок наверняка попал на какую-то неровность, нога тут же подвернулась, и Сяо Яньцю оказалась на земле. Мяньгуа так перепугался, что стал бледнее, чем луна. От природы он отличался медлительностью и был из тех, кого не расшевелил бы даже огонь на голове. Мяньгуа не знал, что делать, в суете он еще больше растерялся. В полном смятении он доставил Сяо Яньцю в больницу, потом в таком же смятении проводил до дома. Лодыжка Сяо Яньцю распухла, посинела, на локте виднелась ссадина от падения.

Саму Сяо Яньцю ничуть не волновала полученная травма. Было такое ощущение, что пострадал кто-то другой, а она оказалась просто сторонним наблюдателем, который случайно стал свидетелем происшествия. Ее отстраненный вид заставлял поверить в то, что, даже если бы ей отрубили голову и положили на стол, она бы и тогда оставалась спокойной, продолжая неторопливо моргать глазами.

Кому было больно, так это Мяньгуа. Он просто страдал от боли. Мяньгуа смотрел на лодыжку Сяо Яньцю, не осмеливаясь заглянуть ей в глаза. Один раз он все-таки сделал это, но тут же отвел взгляд.

– Еще болит? – чуть слышно спросил он, но Сяо Яньцю его услышала.

И все-таки правильнее было сравнивать ее не со стеклом, а со льдом, с куском льда. Она и дальше могла бы пребывать недвижимой в своем заснеженном царстве, да только самым тяжелым испытанием для нее было тепло. Даже малейшей капельки тепла, спрятанной в ладони, было достаточно, чтобы лед повсеместно дал трещины и в конце концов растаял. Мяньгуа, находясь в ступоре, продолжал убиваться:

– Нам лучше расстаться, ведь это я довел тебя до такого состояния.

Сяо Яньцю холодно посмотрела на Мяньгуа, который так огульно винил во всем себя. Однако такое его поведение свидетельствовало о его бережном отношении к женщине. Это тотчас вызвало неожиданный всплеск душевного волнения у Сяо Яньцю, чувства заклокотали и горьким потоком хлынули наружу. Твердый кусок льда стал давать трещины и стремительно растаял. И этот поток уже было не сдержать, он оказался бесконтрольным и необратимым. Сяо Яньцю схватила за руку Мяньгуа, хотела обратиться к нему, но не смогла, потому как ее душили рыдания. Она плакала навзрыд, громко и звучно, совершенно не заботясь о своей репутации. От испуга Мяньгуа хотел сбежать, но не мог. Сяо Яньцю вцепилась в него мертвой хваткой, так что путь к бегству был отрезан.

Ни Сяо Яньцю, ни Мяньгуа не осознали, насколько был значим для них этот плач. Ведь порой оказывается так, что кому женщина плачется, для того она и рождена.

Преподавательница театрального училища Сяо Яньцю быстренько выдала себя замуж. Она нашла свое место в этом океане жизни, в котором Мяньгуа стал ее единственной деревянной лодочкой. По мнению Сяо Яньцю, их брак был заключен раз и навсегда. Мяньгуа ее всем удовлетворял, он являлся классическим примером семьянина: заботливого, надежного, чуткого, терпеливого, который почти не думал о себе. О каком еще человеке могла мечтать Сяо Яньцю? Наверняка именно о таком мужчине для жизни. Единственным недостатком Мяньгуа можно было считать некоторую ненасытность в постели, в этом смысле он походил на голодного ребенка, который не покидает стол, пока не наестся до отвала. С другой стороны, какой же это недостаток? Просто Сяо Яньцю не видела особого смысла в этих моментах близости, которые всего-то были набором из нескольких движений. И с чего это Мяньгуа так заводился, казалось, что каждый раз он мучился и изводил себя до предела. Однако Мяньгуа просто обожал свою жену; однажды после интимной близости он, впав в оцепенение, сказал:

– Если бы у нас не было дочери, ты была бы для меня дочерью.

Эту нелепую фразу Сяо Яньцю обдумывала больше недели. И хотя ей не слишком нравилось заниматься любовью, иногда она вспоминала об этом с удовольствием.

Этим вечером именно Сяо Яньцю отправила дочь спать. По тому, как подрагивали ресницы жены, Мяньгуа догадался, что их ждет многообещающая ночь. За многие годы супружества именно Мяньгуа всегда склонял Сяо Яньцю к близости, именно он докучал ей бесстыдной надоедливостью, а происходящее сегодня было впервые. Проверяя, заснула ли дочь, Сяо Яньцю встала у кровати и тихонько позвала ее, никакой реакции не последовало. Мяньгуа в приподнятом настроении ожидал жену в комнате, наворачивая круги и потирая ладони. Наконец Сяо Яньцю возвратилась в спальню, молча разделась и скользнула под одеяло. Потом она высунула одну руку, пальцы ее зависли в воздухе, и она обратилась к Мяньгуа:

– Мяньгуа, иди ко мне.

Этой ночью Сяо Яньцю практически уподобилась распущенной девке. Проявляя активность и старание, она даже пыталась говорить что-то приятное. Она была похожа на банан с лопнувшей шкуркой, который, трепыхаясь, раскачивался из стороны в сторону в разгар летнего урагана. Находясь на пределе, Сяо Яньцю не умолкла, боясь закричать в полный голос, от ее речей било током. С трудом переводя дух, она прильнула к уху Мяньгуа и с мольбою начала повторять:

– Мяньгуа, я сейчас закричу, я на грани, Мяньгуа.

Сяо Яньцю словно подменили, она стала совсем другой, это был признак начала светлой полосы в их жизни. Мяньгуа ликовал, сердце его трепетало от волнения, он был просто вне себя от радости. Он как будто сошел с ума, а Сяо Яньцю тем более.

3

Бинчжан подсчитал полученные деньги и решил взять из средств стартового капитала какую-то часть, чтобы устроить банкет в честь директора табачной фабрики. Чтобы провести все на должном уровне, траты предстояли немалые, но, с другой стороны, вполне возможно, что эти траты потом и компенсирует табачная фабрика. Сейчас же его первоочередной задачей было сделать приятное директору. Будет хорошо ему – будет хорошо им.

Если раньше главным образом нужно было доставлять удовольствие только своему руководству, то ныне этого было недостаточно. Управляя театральной труппой, нужно одной рукой ублажать руководство, а другой – спонсора, только так можно убить двух зайцев. Так что, приглашая на банкет директора, следует зазвать и шишек из руководства, не помешают и несколько корреспондентов, тогда новому делу будет задан правильный тон. Чем больше придет народу, тем оживленнее будет. Как говорится, лишь бы приправа в горшке была хорошей, тогда вместо мяса и овощи сгодятся. Это для совершения революции гостей не созывают, что верно. А Бинчжан и не задумывал вершить революцию, он просто занимался своим делом, что имело прямое отношение к организации банкета.

Директор табачной фабрики оказался на этом банкете в центре внимания. Такие люди от природы привыкли быть в центре. На протяжении целого вечера Бинчжан, улыбаясь, услужливо составлял ему компанию. Несколько раз, когда ему было уже совсем невмоготу растягивать рот в улыбке, Бинчжан выходил вроде как в туалет, где делал передышку. Там он ладонями разминал себе скулы, чтобы его улыбка не выглядела чересчур застывшей и фальшивой. Торговцы не только уличают поддельные товары, но и подобные улыбки и эмоции. А это уже дело нешуточное.

Бинчжан полагал, что, как только на счет будет перечислен стартовый капитал, он сможет вздохнуть спокойнее. Не тут-то было. Напряжение и беспокойство овладели им с еще большей силой. Долгие годы их коллектив не мог ставить новые пьесы, они выступали лишь по заказу и практически полностью обанкротились. Ведь театральная труппа – это не ассоциация деятелей искусства, не союз писателей, где народ в летах может позволить себе сидеть дома, делать каллиграфические надписи, рисовать нехитрые картины или, на худой конец, пописывать критические заметки в газеты, в любом случае финансовый источник у них всегда под рукой. Одним словом, этим гражданам с годами зарабатывать становится все легче. Другое дело – артисты театральной труппы. Каким бы хорошим ни был актер, в одиночку сидя дома, ему спектакль не поставить. Конечно же, в качестве исключения, когда нужно решить вопрос с жильем и получением звания, выдающийся актер в единственном лице способен выступить сразу в роли пяти разных амплуа, как то: шэн, дань, цзин, мо и чоу[37]. Но в конечном счете ремесло театральных актеров совершенно отличается от других видов деятельности. Что бы им ни приходилось вытворять на сцене, касалось ли это их актерского или музыкального мастерства, звания артиста они добивались своим собственным горбом через пот и кровь, так что к окончанию карьеры были выжаты, как лимон и уже просто рассыпались, как развалины. Плесни на такой песок таз воды, так не только мокрого следа не увидишь – звука не услышишь. Не имея возможности заработать даже жалкие гроши и растратив все, что было, ветераны старой гвардии готовы были вступить в бой, работая за двоих. Бинчжан, что называется, истосковался по деньгам. Сейчас он чувствовал себя не только руководителем театральной труппы, но практически предпринимателем и ждал получения всей суммы. Бинчжану вспомнилось высказывание, которое он услышал еще в годы своей учебы, это было известное изречение одного лидера: «Новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят»[38]. Точно сказано. Капитал – это кровавый поток, а грязным ли он окажется, покажет время. Театральные труппы ждали капли этой крови, чтобы потом благодаря ей продвигать свое дело все дальше и дальше до уровня расширенного воспроизводства. И действовать тут нужно быстро. Бинчжан жаждал, чтобы «Побег на Луну» как можно быстрее оказался на сцене. И чем длиннее были ночи, тем больше он грезил. Деньги, деньги.

Кульминацией банкета стало знакомство директора табачной фабрики с Сяо Яньцю, другими словами, весь вечер от начала до конца представлял собой сплошную кульминацию. До того как началось застолье, Бинчжан, преисполненный торжественности, подвел Сяо Яньцю к директору и в такой же манере представил ее. Для директора эта встреча носила протокольный характер и приравнивалась к разряду развлекательных мероприятий, а вот для Сяо Яньцю она имела судьбоносное значение. Ведь от этой встречи целиком зависело, как сложится вторая половина ее жизни. Однако, получив приглашение на банкет, Сяо Яньцю не обрадовалась, ее, напротив, обуял страх, ей сразу же вспомнилась Лю Жобин – преподавательница Ли Сюэфэнь, которая являлась представительницей предыдущего поколения актрис в амплуа цинъи. Лю Жобин считалась самой известной и красивой актрисой, выступавшей в пятидесятые годы, но когда началась культурная революция, она первая из знаменитостей попала под удар. В их театральной труппе из уст в уста передавалась история об одном инциденте перед ее смертью. Шел тысяча девятьсот семьдесят первый год, один заядлый театрал, дослужившийся до заместителя командующего военного корпуса, узнал о падении своего кумира и попросил солдат проникнуть в подвальное помещение театра, откуда они вызволили Лю Жобин. Лю Жобин выглядела настолько жутко, что была похожа скорее на привидение. Все ее штаны были облеплены пятнами от засохших испражнений и крови. Заместитель командующего мельком взглянул на нее издалека, после чего сразу забрался в свой военный джип. А перед тем как сесть в машину, он произнес незабываемую фразу: «Не хочется мне пачкаться ради того, чтобы переспать со знаменитостью». Сжимая в руках приглашение от Бинчжана, Сяо Яньцю ни к селу ни к городу вспомнила Лю Жобин. Она сидела перед большим зеркалом в салоне красоты, и, пусть поход сюда стоил ей половину месячной зарплаты, Сяо Яньцю решила привести себя в порядок по полной программе. Пальцы мастера действовали очень мягко, но ей было больно. Сяо Яньцю казалось, что она находится не в салоне красоты, а в какой-то камере пыток. Если мужчины предпочитают бороться с мужчинами, то женщины всю свою жизнь борются сами с собой.

В присутствии Сяо Яньцю директор табачной фабрики не выглядел высокомерным, а, напротив, казался даже довольно скромным и учтивым. К Сяо Яньцю он обращался не иначе как «уважаемая». Почтительно приглашая ее занять место, он без устали делал соответствующий знак рукой. Директор не баловал своим вниманием руководителя управления культуры, но искусство и артистов он уважал. Сяо Яньцю практически силой усадили на почетное место. Слева от нее оказался руководитель управления культуры, справа – директор табачной фабрики, а напротив – директор собственной труппы, и от всех зависела ее собственная судьба, отчего она, естественно, чувствовала себя несколько скованно. Сяо Яньцю как раз сидела на диете, поэтому ела мало, было видно, что она немного стесняется, в ней не было ни капли от манер и игры ведущей актрисы, которые наблюдались двадцать лет назад. К счастью, директор фабрики не требовал от нее поддерживать разговор. Он говорил один. Жестикулируя, он выдержанно и в то же время с воодушевлением начал вспоминать о прошлом. Он рассказал, что всю свою жизнь был поклонником Сяо Яньцю и двадцать лет назад являлся ее настоящим фанатом. Сяо Яньцю вежливо улыбалась в ответ, постоянно заправляя за ухо прядь волос, что выдавало ее скромность и смущение. Между тем директор припомнил многие из гастролей спектакля «Побег на Луну». Тогда он еще жил в деревне, был молодым и, чтобы не скучать без дела, с утра до вечера преследовал по пятам их труппу, объездив с ними вдоль и поперек всю провинцию. Он даже вспомнил одну интересную деталь: как-то раз, когда Сяо Яньцю простудилась, она неожиданно кашлянула прямо на сцене во время третьего акта, и зрители ее не только не освистали, но и наградили громкими аплодисментами. Когда директор дошел в своем рассказе до этого момента, за столом стало совсем тихо. Тогда директор повернул голову и, глядя на Сяо Яньцю, закончил:

– Среди тех благодарных зрителей был и я.

В ответ на это за столом послышался смех и раздались рукоплескания. Директор тоже хлопнул несколько раз, радостно и вдохновляюще, его аплодисменты ознаменовали мост между прошлым и будущим, установление теплых отношений с новыми друзьями, а также совместную радость по этому поводу. Все присутствующие осушили свои бокалы.

Директор продолжал разглагольствовать. Настроен он был весьма открыто и судачил о всякой всячине. Поговорил и о международной обстановке, и о ВТО, и о Косово, и о Чечне, и о Гонконге, и о Макао, и о политике реформ и открытости, и о трудностях дальнейшего пути развития. Он также затронул тему коммерциализации и индустриализации китайского национального театра, поговорил о китайской драме и предпочтениях простых людей. Говорил он очень гладко, так что все присутствующие с важным видом пережевывали информацию и кивали в знак согласия. Создавалось ощущение, что все эти проблемы их всегда очень волновали, являясь насущной необходимостью и предметом первостепенной важности. Словно они не раз мучились в бесполезных попытках разрешить эти проблемы. И, о чудо, все прояснилось, горизонт разгладился. Все ответы найдены, наступило прозрение, появился выход. Все снова подняли бокалы, на этот раз одним залпом выпив за человечество, страну и будущее китайского театра.

Бинчжан не сводил глаз с директора. С момента их знакомства он постоянно испытывал к директору признательность, однако в душе презирал его. А сейчас – совсем другое дело. Бинчжан смотрел на директора новыми глазами. Директор оказался не только успешным предпринимателем, он выглядел как вполне грамотный мыслитель и политик. Если бы разразилась война, из него, возможно, вышел бы выдающийся стратег и командующий. Одним словом, он крупная личность. Бинчжан был несколько взволнован и ляпнул не подумав:

– Когда в следующий раз в городе будут выбирать мэра, я проголосую за директора!

Директор не стал развивать эту тему, зажег сигарету, сделал какой-то непонятный жест рукой и снова повернул разговор к Сяо Яньцю.

Как только он заговорил о Сяо Яньцю, то стал проявлять еще большее остроумие и еще более глубокие познания и интерес. На самом деле директор был практически одних лет с Сяо Яньцю, однако вел себя так, будто был значительно старше. Его участливость, уважительность, сердечность были сродни чувствам, которые обычно присущи старшим по возрасту, но в то же время он был преисполнен живости, мужской галантности, светскости и при этом ставил себя на одну ступень с простыми смертными, отчего общение получалось еще более близким и равноправным. Такого рода разговор на равных для Сяо Яньцю был подобен освежающему весеннему ветру, в ней появилась уверенность, ей стало приятно и легко. Сяо Яньцю начала обретать некоторую степень доступности, она даже стала поддерживать разговор. Лоб директора фабрики тут же просветлел, глаза засияли. Он не отрывал глаз от Сяо Яньцю, темп его речи явно ускорился, он продолжал говорить и принимать тосты. С самого начала застолья и до настоящего момента он поднимал одну рюмку за другой, с радушием чокаясь с каждым, кто проявлял к нему внимание, и при этом всякий раз выпивал содержимое до дна. В общей сложности он уже залил в себя около полулитра китайской водки «Улянъе»[39] и теперь обращался только к Сяо Яньцю, совершенно забыв об окружающих.

Когда выпитое дошло до этой критической отметки, Бинчжан начал проявлять беспокойство. Сколько замечательных банкетов было загублено из-за последних двух-трех рюмок, и корень зла крылся лишь в паре фраз, обращенных к красивой женщине. Бинчжан заволновался, он боялся, что директор перегнет палку.

Сколько раз ему приходилось видеть, как порядочные мужчины по вине алкоголя распоясываются перед актрисами. Бинчжан, естественно, переживал, что из уст директора просочится что-нибудь непотребное, еще больше он опасался, что тот начнет бесцеремонно себя вести. Он очень волновался, ведь многие выдающиеся личности совершали промах именно в последний момент и в результате этой своей ошибки страдали в первую очередь сами. Бинчжан боялся, что сам директор уже не утихомирится, а потому начал поглядывать на часы. Директор не придал этому никакого значения, он вытащил сигарету и протянул ее прямо Сяо Яньцю, что выглядело достаточно фривольно. Бинчжана это покоробило, он сглотнул, понимая, что директор много выпил, из-за чего уже не мог себя контролировать. Глядя на рюмку перед собой, Бинчжан напряженно соображал, как бы достойно завершить банкет, чтобы и директор остался в радостном расположении духа, и Сяо Яньцю могла избавиться от его приставаний. Многие распознали намерения Бинчжана, включая и саму Сяо Яньцю. Обратившись к директору, Сяо Яньцю засмеялась:

– Мне нельзя курить.

Директор покивал в знак согласия и зажег сигарету сам.

– Жаль. Ты не сможешь рекламировать мою продукцию на Луне.

Все сидевшие за столом на секунду замерли, после чего разразились громогласным хохотом. Это была не ахти какая шутка, но бывает, что всякая чушь из уст великого человека оказывается смешной.

И тут в разгар этого веселья директор поднялся и сказал:

– Сегодня я остался очень доволен.

Эта фраза прозвучала с намеком на окончание банкета. Директор помахал рукой, подзывая издали своего водителя:

– Уже поздно, проводи уважаемую Сяо Яньцю домой.

Бинчжан изумленно взглянул на директора, он-то переживал, что тот начнет приставать к Сяо Яньцю, но нет. Держался он вполне достойно, разговаривал, как и раньше, внятно, казалось, что он был абсолютно трезвым, будто пол-литра «Улянъе» он залил не в себя, а спрятал в карман. Директор оказался мастером по части приема алкоголя, его умение выпивать было просто сверхчеловеческим, он прекрасно соблюдал чувство меры. Весь банкет с его диковинными блюдами в виде голов феникса, свиных желудков, хвостов барсов, можно сказать, прошел на высоте. Только вот Сяо Яньцю не ожидала, что все так быстро закончится. На миг растерявшись, она поспешила ответить:

– Да я на велосипеде.

– Как можно позволить, чтобы такая актриса ездила на велосипеде, – заметил ей директор.

Соответствующим жестом он пригласил ее воспользоваться машиной, одновременно напомнив водителю, чтобы тот потом вернулся за ним. Сяо Яньцю мельком взглянула на директора и вслед за его водителем направилась к выходу. Покидая банкетный зал, она понимала, что на нее устремлено множество глаз и все внимание наверняка было сконцентрировано на ее походке, из-за этого она чувствовала себя несколько неуклюжей, будто совсем разучилась ходить, но, к счастью, это было скрыто от глаз окружающих. Глядя на силуэт Сяо Яньцю, все ощутили, как резко возвысился ее статус. Популярность этой женщины возросла в разы.

Директор повернулся к столу и завел беседу с руководителем управления культуры, приглашая его в свободное время посетить табачную фабрику. В это время, пытаясь поддержать разговор, встрял Бинчжан:

– Директор мастер по части выпивки, настоящий мастер! – Эту фразу он на одном дыхании повторил раз пять.

Бинчжан и сам не понимал, зачем так умиленно восхищается способностью директора выпивать. Казалось, что в душе он словно чем-то обеспокоен, словно чего-то испугался. Директор улыбнулся, но тему развивать не стал, вместо этого он полез за сигаретой, в очередной раз уходя от разговора.

4

Старая поговорка не врет: если удача хочет тебя разыскать, то, как ни запирайся, она все равно изловчится и пролезет в щель. В этом году счастье можно было вполне попробовать на ощупь, попросту говоря, речь шла о деньгах. А с деньгами и сам пролезешь в любую щель. Казалось бы, ну кто такой этот директор табачной фабрики? В последние годы директоров расплодилось больше, чем ласточек весной, чем саранчи осенью, чем комаров летом и чем снежинок зимой. Так-то оно так, но у директора фабрики имелись деньги, и не просто личные сбережения, так что уже одного этого было достаточно. Однако что касается артистов труппы и людей из театрального училища, то объектом их зависти стала вовсе не Сяо Яньцю, а Чуньлай. Этой девочке на сей раз и вправду привалило огромное счастье.

Чуньлай поступила в театральное училище в возрасте одиннадцати лет и со второго по седьмой класс по пятам ходила за Сяо Яньцю. Все, кто был знаком с Сяо Яньцю, знали, что Чуньлай для нее не только ученица, она практически стала ее дочерью. Сначала Чуньлай училась не на цинъи, а на хуадань[40], но затем ее силком забрала к себе Сяо Яньцю. На самом деле цинъи и хуадань – это две совершенно разные роли, просто из-за того, что в настоящее время любителей пекинской оперы стало меньше, многие привыкли называть поголовно всех молоденьких персонажей «хуадань». Такого рода путаница, безусловно, сказалась на последующем упрощенном подходе к опере. Если же вникнуть в этот вопрос глубже, то мы выясним, что создавшаяся неразбериха на совести знаменитого актера Мэй Ланьфана. Знающий и талантливый мастер, Мэй Ланьфан в ходе многолетнего сценического опыта синтезировал воедино арии и средства актерской выразительности этих двух амплуа, создав совершенно оригинальную их разновидность – хуашань[41]. В появлении новой роли хуашань проявился новаторский творческий дух Мэй Ланьфана, вместе с тем у последующих поколений возникли дополнительные трудности относительно верного дифференцирования амплуа цинъи и хуадань, четкие границы которых в их понимании стерлись. К примеру, возьмем так называемое выражение «четыре великих дань»[42]. На самом деле весьма опрометчиво было объединять всех четверых под одним этим названием, к ним должна применяться такая формулировка, как «два известных дань и два великих цинъи». Благо еще, что музыкальная драма пришла в упадок и стало уже не суть важным, как различать амплуа цинъи и хуадань. Однако, с другой стороны, для театроведов и артистов такое упрощение внесло изрядную путаницу, ведь цинъи – это все-таки цинъи, а хуадань – это хуадань. Их костюмы, вокально-декламационные, пластические и мимические выразительные средства отличались друг от друга, как небо и земля, это были два цветка, распустившиеся каждый на своем стебельке, которым было уже не дано расти вместе.

У Чуньлай имелись свои причины, чтобы выучиться на роль хуадань. К примеру, у хуадань в ритмизованной речи используется возвышенная и четкая «пекинская декламация», в то время как у цинъи рифмованный речитатив отличается тягучестью и непрерывностью, поэтому при отсутствии перевода на современный язык и текста на экране восприятие на слух становится сложнее, чем просмотр пиратского диска. Одним словом, вокально-декламационный язык, используемый персонажем цинъи, нельзя назвать членораздельным. Еще большие различия у этих амплуа наблюдаются при исполнении арий. Пение хуадань напоминает своим звучанием живой, жизнерадостный хит без особых голосовых переливов. При этом персонаж может задействовать пластические средства, помогая себе прыжками. Благодаря этому такое пение воспринимается как бойкий и прелестный щебет воробышка. Совсем другое пение у цинъи, там даже один слог выводится позвучно, со всевозможными перекатами, при этом задействовано минимум пластики: одна рука замирает у актера на животе, а другая – просто что-то изображает в воздухе. Персонаж стоит пошатываясь и приподняв вверх мизинец, не прекращая протяжного завывания. За это время можно уже сходить в туалет, справить там все свои малые и большие нужды, подтереться, наконец, а актер будет по-прежнему выводить все тот же единственный слог. В этом кроется и причина депрессии, которую переживает китайская драма, из любителей амплуа цинъи осталось всего-навсего несколько старичков-пенсионеров из числа кадровых работников. Многие из известных исполнительниц цинъи покинули сцену и ушли – кто на эстраду, где в черных кожаных жилетках орали с распущенными волосами перед микрофоном, а кто на телевидение, где снимались в сериалах, исполняя роли любовниц. Так или иначе, у них имелась возможность попасть в раздел «культуры» на страницах вечерних газет. В общем, куда там цинъи тягаться с хуадань. И пусть сейчас много всевозможных развлечений, звезд сатиры и эстрады хоть пруд пруди, между тем национальную культуру нужно всегда развивать, самобытность ее – сохранять. Как бы ни нравилось петь «Люблю я родину, но больше я люблю красоток», все-таки нужно исполнять и «Не перебив шакалов и волков, не покинем линию фронта». Словом, выбор в пользу амплуа хуадань, по сравнению с цинъи, давал намного больше преимуществ, в противном случае народ не стал бы, говоря о театре, иносказательно называть его «гнездо дань»[43].

Чуньлай переориентировалась на амплуа цинъи во втором семестре третьего курса. При разговоре голос у этой девочки совершенно отличался от голоса Сяо Яньцю. Но когда она начинала петь, то голоса их было просто не отличить. Преподаватели в училище шутя замечали, что вокальные данные, которые наблюдались у Чуньлай, могли бы запросто составить конкуренцию таланту Сяо Яньцю. Сяо Яньцю стала уговаривать ту бросить амплуа хуадань и перейти на цинъи, но Чуньлай не соглашалась. Сяо Яньцю пришла в гнев, при этом ее афористичные доводы по сей день являются ходячим анекдотом в стенах училища. Разозлившись, она с натянутым лицом обратилась к Чуньлай с такими словами:

– Раз ты не согласна идти ко мне на поклон, чтобы я стала твоей наставницей, тогда считай, что на поклон к тебе иду я с просьбой принять тебя в свои ученицы. Такой вариант тебя устраивает?

Ну что в таком случае оставалось ответить Чуньлай, если разговор от лица наставницы принял такой оборот?

Преподаватели театрального училища еще помнили, что из себя представляла Чуньлай, когда только-только поступила в их заведение. Донельзя деревенский говорок, короткая, не по размеру, одежда, такая, что между брюками и носками еще выглядывали голые икры ног. Зимой Чуньлай ходила с обветренными щеками, на которых появлялись многочисленные красные трещинки. Никто даже и представить не мог, что Чуньлай может так расцвести. Когда хотят понять, как женщина может коренным образом преобразиться, то более верного и вдохновляющего примера, чем Чуньлай, просто не найти. Кто мог подумать, что у Сяо Яньцю появится такой шанс? Кто мог подумать, что Чуньлай запрыгнет с ней в один вагон?

Сяо Яньцю уже двадцать лет провела в училище, скольких учениц она обучила, но если внимательно приглядеться ко всем, то вряд ли среди них найдется хоть одна, способная исполнять арии. О каких кумирах вообще могла идти речь, не было даже претенденток. Такое положение дел донельзя удручало Сяо Яньцю. Она окончательно похоронила всякие надежды, но, видимо, все-таки не до конца. Много что может причинять человеку страдания, из всего самое плохое – это нелюбимая работа. Сяо Яньцю ее работа была в тягость. В день своего тридцатилетия Сяо Яньцю осознала, что умерла. И в течение последующих десяти лет она ежедневно вставала перед зеркалом и воочию убеждалась, как стареет день ото дня, как постепенно уходит в небытие легендарная Чанъэ. Она чувствовала свое бессилие. Жгучая тоска только ускоряла эту смерть. Этот процесс было невозможно остановить рукой или придержать ногтем. Как ни крути, а время слишком жестоко относится к женщинам, не проявляя никакой пощады. Тридцать лет, мать моя, отец родной. В тот день своего рождения Сяо Яньцю первый раз в своей жизни попробовала спиртное. Выпила граммов сто пятьдесят и совершенно опьянела. В таком состоянии она разрезала ножницами кухонный передник на две части и навязала на руки, представляя, что это белые струящиеся рукава. Размахивая замасленными тряпицами, нетвердо держась на ногах, Сяо Яньцю разбрасывала по кухне всевозможные баночки из-под специй, а те разлетались вдребезги. Непонятно, обо что она поранила руку, но кровь запачкала ее рукава, и теперь в воздух то и дело взмывали красно-белые обрывки фартука. Ворвавшийся в кухню Мяньгуа крепко обхватил Сяо Яньцю, а та, остановив на нем свой взор, вдруг признала в нем свою мать и звучно нараспев продекламировала: «Ма-а-ту-у-шка!» Мяньгуа понял, что Сяо Яньцю пьяна. Обеспокоенный, что ее вопли могут услышать, он попытался заткнуть ей рот окровавленным передником. Сяо Яньцю раз за разом делала тщетные усилия избавиться от кляпа, глухо рыча, словно самка. Мяньгуа было ее очень жалко, он не переставая выкрикивал ее имя, пытаясь утихомирить. Сяо Яньцю повернулась к Мяньгуа, она не могла издать ни звука, однако по напряжению мышц ее живота Мяньгуа мог догадаться, что она снова и снова кричит: «Ма-а-ту-у-шка-а!»

«На десять тысяч актеров, выступающих в амплуа шэн и дань, приходится всего лишь один актера в амплуа цзин». Это старое изречение осталось нам в наследство от прежних актеров. На самом же деле это утверждение спорное. Сяо Яньцю его никогда не признавала. Среди всех актеров шэн, дань, цзин, мо и чоу, безусловно, трудно найти хоть одного, кто бы смог спеть арию персонажа хуалянь, однако с таким же успехом можно утверждать, что не найдется ни одного профессионального актера, кто бы смог осилить сразу все амплуа. С древности и до наших дней исполнительниц цинъи было бессчетное количество, однако можно по пальцам пересчитать актрис, которые действительно проникли в характер этой героини, осознали ее внутренний мир. Естественно, для исполнения роли цинъи требуется отменный голос и шикарная внешность. Но что есть отменный голос? И что есть шикарная внешность? Самое главное богатство, которое обеспечит успех перевоплощения в цинъи, – это что ты из себя представляешь как женщина. В случае если удается влезть в кожу цинъи, пусть у тебя хоть усы растут, твои кости перестанут быть плотью и ты, словно сотворенный из воды, сможешь устремляться к любой гавани подобно дождевому облаку. Цинъи в театре – это не просто одна из многих женских ролей, можно даже сказать, что суть этого персонажа определяется не полом, а каким-то абстрактным смыслом, он имеет специфическую ауру, у него присутствует стойкое осознание себя, понимание пути, он способен воплотить лучшие из природных наклонностей. Так или иначе, женщиной становятся не в результате взросления, женская суть определяется не годами, и прохождение жизненных этапов, таких как замужество, рождение ребенка, его вскармливание, тут вовсе ни при чем. Женщина является таковой по сути, ею невозможно ни научиться, ни разучиться быть. Цинъи – это практически эфемерный персонаж, другими словами, это женщина внутри женщины, ее высшая сущность. Персонаж цинъи – это не что иное, как пробный экзамен на то, являешься ли ты женщиной по сути. Если да, то тебе будет комфортно стоять на сцене и исполнять арии, которые сопровождаются соответствующими движениями глаз и рук, так называемые представление и игру ты будешь воспринимать как естественные проявления повседневной жизни, в которой ты делаешь все точно так же – так же разговариваешь, так же ходишь. Если же в тебе нет этой женской сути, даже у себя дома на диване или на кровати ты все равно останешься неловкой актрисой. Ты будешь играть и играть непохоже, чем больше будешь играть, тем менее будет похоже. В соответствии с вышеизложенным то же самое можно сказать и об амплуа хуалянь, в котором воплощается стопроцентный мужчина, или, другими словами, заключенная в нем предельная мужская сущность. Мужчина должен быть простым, все его душевные и физические состояния передаются посредством какой-либо из масок. Этот персонаж упростился донельзя, в нечто совсем гиперболизированное, став навеки устоявшимся и неизменным. Поэтому упадок оперы прежде всего объясняется тем, что захирели сразу два основных персонажа. И положение становится хуже день ото дня.

Создателю было нелегко среди людей сотворить хуаляня, так же нелегко ему было сотворить цинъи. Одним из Его творений цинъи стала Сяо Яньцю, а другим – Чуньлай.

В появлении Чуньлай Сяо Яньцю разглядела свет надежды. Чуньлай была абсолютным доказательством того, что Чанъэ преспокойно могла существовать в этом мире. Сяо Яньцю напоминала несчастную вдову, у которой только и осталось, что это единственное дитя. Лишь Чуньлай могла продлить аромат благовоний, зажженных когда-то Сяо Яньцю, она была последним Божьим подарком Сяо Яньцю, последним ее утешением. Чуньлай только-только исполнилось семнадцать, строго говоря, это был еще ребенок. Однако ребенком она не была, уже от самого рождения она была женщиной, женщиной, волнующей своим изяществом и нежностью, женщиной, чье очарование поражало многогранностью, женщиной с безупречными манерами, женщиной, один взгляд которой всю жизнь заставлял сердце томиться. Эти ее качества нельзя было относить на счет преждевременной зрелости, они были врожденными. Отметив этим летом семнадцатилетие, Чуньлай вступила в золотую пору цинъи. Если говорить о фигуре, то все было при ней без всяких отклонений. В линиях и движениях талии присутствовали природные грация и элегантность. Глаза сияли совершенно особым восхитительным одухотворением, она не просто смотрела на предметы, она их словно внимательно изучала, разглядывая со всех сторон. От этого казалось, что ее глаза светятся, что от них невозможно оторваться и что они наполнены необъяснимой печалью. Движения ее зрачков абсолютно соответствовали сценическим ухищрениям, какими бы театрализованными ни были способы актерской выразительности, она могла преподносить их просто как свой природный дар. В то же время у нее была и особенность другого рода, а именно умение воплощать на сцене движения, взятые из повседневной жизни. Ко всему этому стоит добавить, что Чуньлай весьма благополучно преодолела возраст, когда ломается голос. В ее случае это прошло как-то совершенно незаметно, в то время как у многих актеров этот этап ставит крест на всей их карьере. Казалось бы, только вчера, пока ты мылся в душе, с голосом был полный порядок, а буквально наутро прекрасного голоса уже как не бывало.

Этой девчушке Чуньлай повезло. Судьба для нее приготовила все самое хорошее. И хотя ей выпала роль резервной исполнительницы Чанъэ, никто не мог отрицать, что дух Эрлана уже озарил Чуньлай своим светом[44].

5

Обычно подготовка всего спектакля начинается с работы над вокально-декламационной частью. Но прежде чем будут готовы арии или декламации, задуманные куски следует разбить на бесчисленное количество отрезков и деталей. Всевозможные эмоции персонажей, такие как ненависть, гнев, радость, печаль, скорбь, скука, тщеславие, нужно воплотить в словах, звуках, мелодиях, ритмах, в движениях бровей и глаз, в улыбках, в позах актеров и в танце рукавов. Каждую из фраз – преобразовать в монолог, пение, декламацию, музыкальное сопровождение. И только после этого все элементы собираются воедино, подгоняются друг к другу, возвращаясь к изначально задуманной декламации или арии. Только проделав эту подготовительную работу, можно приступать к репетициям. Начинают с так называемых общих репетиций-разводок. Ведь один актер спектакль не сыграет, спектакль – это прежде всего выстраивание связей между персонажами. Когда большое количество актеров играет на одной сцене, между ними должен быть контакт, их действия должны отличаться согласованностью, взаимодополнением и соответствием. Репетиции-разводки как раз и обеспечивают решение этих задач. Но данными репетициями процесс подготовки спектакля не ограничивается. Вокально-изобразительные действия актеров должны исполняться с учетом их абсолютного взаимопонимания с оркестром и музыкантами, играющими партию ударных инструментов. Какой же это спектакль, если в нем отсутствует богатое музыкальное оформление? Чтобы обеспечить органическое музыкальное сопровождение, устраивают репетиции с оркестром. Но и этими репетициями дело не исчерпывается. После наступает черед репетиций в костюмах, с реквизитом и декорациями. Это уже практически генеральные репетиции, предполагается, что они проходят на сцене перед вымышленным зрителем. Во время этих выступлений актеры выходят в костюмах и, кому необходимо, в гриме, отражая в игре малейшие нюансы и детали. И только после проведения репетиций в костюмах наступает время, когда можно поднять занавес для созревшего спектакля.

Практически все, кто был задействован в спектакле, заметили, что с самого первого дня, когда только началась подготовка арий, Сяо Яньцю проявляла признаки чрезмерной безжалостной самоотдачи. Хотя и нельзя было сказать, что она утратила навыки игры, ей все-таки уже исполнилось сорок лет, и она двадцать лет не играла на сцене. Но то беспощадное рвение, с которым она отдавалась работе, имело мало общего с опрометчивой дерзостью молодых, которые, подобно вешним водам текущей на восток реки, перед самым впадением в море начинают кружиться в безудержном водовороте, демонстрируя лишь свою бессильную неуклюжесть и упертость. Такое напряженное барахтанье, такая никчемная показуха в результате оборачивается неконтролируемым падением. Течение времени также напоминает падение воды. Как бы ты ни старался, всегда будет ясно, что вылитую воду уже не воротишь, и какие бы усилия ты ни предпринимал, чтобы вытащить быка за хвост, тот все равно медленно и верно потянет тебя за собой.

До того момента как началась работа над вокально-декламационной частью, Сяо Яньцю уже успешно избавилась от четырех с половиной килограммов. При этом она свой вес не снижала, а, сказать точнее, выскребала. Преисполненная энтузиазма и страдания, она буквально собственными ногтями выковыривала лишний вес. То была настоящая война, скрытая война без пороха, но с потерями. Врагом Сяо Яньцю было сейчас ее собственное тело. В своем безумии отомстить она подвергала его ковровой бомбардировке и все время, пока бомбила, отслеживала ситуацию. Сев на диету, она сама для себя стала не только бомбардировщиком, но и отменным снайпером. С оружием наперевес, она сосредоточенно целилась в собственное тело. Именно оно превратилось в ее главную мишень. Заметив малейшее отклонение, она, не колеблясь, нажимала на спусковой механизм. Каждый вечер Сяо Яньцю становилась на весы, ее ежедневное требование к себе было вполне конкретным и строгим: обозначить заметное снижение веса. Она поставила перед собой обязательную задачу сбросить десять килограммов – именно такой результат мог возвратить ее в физическую форму двадцатилетней давности. У Сяо Яньцю была твердая уверенность в том, что, лишившись этих десяти килограммов, она сможет и свою жизнь возвратить на двадцать лет назад. Она вернется в прошлое, ее озарит тот же свет, и тогда отражаемая тень вновь вернется к прежним очертаниям, а сама она станет стройной, грациозной, изящной, и ей не будет равных в этом мире.

То была беспощадная затяжная война. Супы, сладости, сон и кипяток – вот четыре составляющих, воздержание от которых обеспечивает нормальный вес. Другими словами, еда и сон стали двумя главными пунктами на пути решения проблемы лишнего веса. И первое, что сделала Сяо Яньцю, она взяла под контроль свой сон. Ночной отдых она ограничила до пяти часов, остальное время суток она не позволяла себе не только лежать, но даже сидеть. Следующим ее ограничением стал прием пищи. Сяо Яньцю наложила запрет на еду питье и тем более – на употребление кипятка. Она перешла исключительно на дыни, арбузы и овощи, помимо которых, уподобившись алчной Чанъэ, жадно глотала лекарства.

Первый этап диеты принес немедленный результат, ее вес обвалился так же стремительно, как акции на бирже. Плоти в ней поубавилось, однако теперь неожиданно больше стало лишней кожи. Она складками обвисла на всем теле, напоминавшем теперь найденный кошелек, в котором на ощупь невозможно было обнаружить никаких сбережений. Лишние куски кожи несколько дезориентировали Сяо Яньцю, она заключила, что форма у человека превышает содержание. Этот факт произвел на нее странное, отвратительное и даже комично-жестокое впечатление. Хуже всего дело обстояло с лицом, дряблая кожа сделала Сяо Яньцю удивительно похожей на вдову. И, глядя в зеркало, Сяо Яньцю, подобно вдове, убивалась в рыданиях и отчаянии.

Но настоящий кошмар ждал ее впереди. Диета принесла Сяо Яньцю ожидаемый эффект, но теперь целыми днями она находилась в каком-то полубессознательном состоянии, естественно, причиной этого было недостаточное питание. Сил с каждым днем становилось меньше. Сяо Яньцю мучили головокружения, слабость, нервозность и тошнота, ее постоянно клонило в сон, к тому же, даже разговаривая, она все чаще начинала задыхаться. Когда завершился этап работы над вокально-декламационной частью «Побега на Луну», подготовка спектакля перешла на мучительную стадию общих репетиций-разводок. Физическое недомогание Сяо Яньцю все росло, голос утратил прежнюю основательность, уверенность и теперь не всегда ее слушался. Начались проблемы с дыханием, Сяо Яньцю ничего не оставалось, как петь сильным, но фальшивым голосом, что не лучшим образом отражалось на голосовых связках. Раз за разом создавалось ощущение, что арии поет совершенно другой человек.

Сяо Яньцю и представить себе не могла, что выставит себя в роли настоящего шута, да еще и перед таким количеством людей. Когда она начала разбирать с Чуньлай одну из арий, ее голос вдруг прокололся, иначе говоря, сорвался. Для любого человека, который своим пением зарабатывает хлеб насущный, нет ничего хуже такого позора. Этот голосовой срыв оказался просто нечеловеческим, то был скрип стекла о стекло, визг взбудораженного хряка, седлающего свиноматку. По правде говоря, такой прокол не ахти какая невидаль, у многих актеров такое случалось, однако Сяо Яньцю – это все-таки Сяо Яньцю. Она не могла выдержать обращенных на нее взглядов, которые были подобны даже не ножам, а яду, и яд этот без кровопролития и боли хотел заполучить тебя живьем. Сяо Яньцю решила спасти свое положение. И сделать это ей нужно было прилюдно. Она как могла сохраняла невозмутимый вид и дала знак начать с того же места. Она сделала две попытки, но голос не желал ее слушаться. В горле у Сяо Яньцю неимоверно саднило, по нему словно карабкались тысячи червяков, ей хотелось прокашляться. Однако Сяо Яньцю сдерживала себя что было мочи и, плотно сжав зубы, пыталась подавить кашель глубоко в глотке. Сидевший рядом Бинчжан поднес ей стакан с чаем, при этом он нарочито непринужденно сказал присутствующим: «Надо бы попить, пусть немного попьет». Сяо Яньцю к стакану не притронулась, она ни за что не хотела этого делать. Она только взглянула на своего партнера, играющего роль Хоу И, и заявила: «Попробуем еще раз». На этот раз прокола не произошло, не дойдя до намеченной высокой ноты, она остановилась сама. Сяо Яньцю тяжело выдохнула, ситуация для нее сложилась тупиковая. Никто не осмеливался не то чтобы подойти и сказать ей что-нибудь, никто даже не мог посмотреть на Сяо Яньцю. А она изо всех сил старалась удержать ситуацию, которая все больше и больше выходила из-под контроля. Когда человек не в силах быстро спасти неприятное положение, в котором оказался, то сколько бы он ни старался выкарабкаться, его будет ждать обратный эффект. Сяо Яньцю переводила взгляд с одного на другого, а окружавшие ее, точно сговорившись, делали совершенно отстраненный вид, будто ничего не произошло. Но иногда в таком поведении гораздо быстрее угадываются тайные мысли, понимание без слов будет похуже, чем если бы все презрительно тыкали в тебя пальцем. Для очередной попытки исправить положение у Сяо Яньцю уже просто не осталось храбрости. Бинчжан, держа в руках чай, громко объявил: «Уважаемая Сяо Яньцю простудилась, на сегодня репетицию заканчиваем, да-да, заканчиваем». Сяо Яньцю со слезами на глазах уставилась на Бинчжана, она понимала, что он-то думал сделать как лучше. Но как же ей хотелось сейчас схватить его за шиворот и разок-другой врезать как следует.

В зале, где проходила репетиция, сразу стало пусто, остались только Сяо Яньцю и Чуньлай. Чуньлай тоже не осмеливалась посмотреть на свою наставницу, наклонившись, она делала вид, что собирает вещи. Сяо Яньцю долго наблюдала за Чуньлай: как же красив ее силуэт, а скулы и подбородок излучают блеск, словно сделаны из фарфора. С рассеянным видом Сяо Яньцю раз за разом задавалась вопросом: ну почему не ей самой выпала такая судьба? Чуньлай выпрямилась. Заметив, что с нее не сводят пристального взгляда, она испугалась. Вдруг Сяо Яньцю попросила ее подойти. Застывшая Чуньлай не тронулась с места. Сяо Яньцю снова обратилась к ней:

– Чуньлай, исполни тот отрывок, который только что пела я.

Чуньлай сглотнула – как она могла отважиться на это после того, что случилось? Она попыталась было отказаться. Но Сяо Яньцю никак не отреагировала, вместо этого она подвинула стул и уселась на него. Чуньлай пришла в замешательство, но, учитывая настрой наставницы и не имея никакой возможности увернуться, она взяла себя в руки, встала перед Сяо Яньцю и вошла в образ. Сидя на стуле, Сяо Яньцю внимательно следила за Чуньлай и слушала, как она поет. Вскоре ее внимание рассеялось, мельком она посмотрела в зеркало на стене, отражение беспощадно, словно на авансцену, выдвинуло ее вместе с Чуньлай. Волей-неволей Сяо Яньцю стала сравнивать себя с Чуньлай. Какой же старой она выглядела на ее фоне, можно даже сказать, безобразной. Ведь прежде и она была такой же, как Чуньлай, и куда все подевалось? Как ни жестоко это звучало, всякие состязания были бессмысленны. Она не могла мериться силами ни с другими, ни со своей собственной молодостью. Если хочется понять выражение «горы – не преграда для реки, которая все равно будет течь на восток», то его постепенно пояснит зеркало. Уверенность ускользала от Сяо Яньцю, точно стекающая вниз вода, для которой не существовало преград. Она вспомнила, как сначала обрадовалась новости о том, что может вернуться на сцену, но радость эта оказалась мимолетной, словно облако, и теперь от нее не осталось и следа. Сяо Яньцю покачнулась, казалось, что она готова была пойти на попятную, но не могла решиться. Хотя многое у Чуньлай еще нуждалось в шлифовке, в целом эта девочка могла превзойти ее уже в ближайшем будущем. Ведь она такая юная, у нее впереди еще столько лет. Вдруг Сяо Яньцю ощутила какое-то тягостное чувство, раз за разом душу застилала волна печали и боли. Она поняла, что завидует. А ведь считалось, что именно из-за зависти она двадцать лет терпела лишения, хотя на самом деле тогда она не завидовала Ли Сюэфэнь. Никогда в жизни она этого не испытывала, однако сейчас, в присутствии своей ученицы, она не могла взять себя в руки. Осознав свою зависть, она впервые испытала всю силу этого чувства и даже увидела кровопролитие. Сяо Яньцю яро ненавидела себя, она не могла позволить себе завидовать. Решив наказать себя, она что было силы впилась в ногу ногтями, чем сильнее она вонзалась, тем больше терпела, чем больше терпела, тем сильнее вонзалась. Странно, но пронзительная боль принесла ей чувство облегчения. Она поднялась с места, решив посвятить появившееся время репетиции с Чуньлай. Расслабляться, пусть даже самую малость, она считала непозволительным. Сяо Яньцю встала напротив Чуньлай. Она передавала ей свою технику из рук в руки, от движений талии до выражения глаз, шаг за шагом она направляла и корректировала ее. Сяо Яньцю во что бы то ни стало хотелось воплотить в Чуньлай саму себя двадцатилетней давности. Солнце село за горизонт. На окно падала огромная тень платана, поглаживая стекло, она докучала откровенной болтовней своей листвы. В зале становилось все темнее и тише. Они забыли включить свет и наедине друг с другом продолжали репетировать уже в сумерках. Раз за разом они отрабатывали каждое движение, не обходя вниманием ни один из суставов пальцев. Лицо Сяо Яньцю находилось всего в каких-то нескольких сантиметрах от лица Чуньлай, глаза которой так сверкали, что в темноте зала излучали удивительный свет, это было так пленительно-красиво. И вдруг Сяо Яньцю почудилось, что напротив нее стоит она сама, только двадцать лет назад, стройная и изящная. Сяо Яньцю растерялась, все происходило словно во сне, зыбкое видение напоминало отражение Луны в воде. Только что увиденное ускользало, оставляя чувство полной неопределенности. Сяо Яньцю остановилась и, присматриваясь, накрыла Чуньлай своим рассеянным, затуманенным взглядом. Чуньлай не могла понять, что творилось с ее наставницей, а потому она тоже, наклонив голову, уставилась на Сяо Яньцю. Та обошла Чуньлай сзади, одну руку подложила ей под локоть, а другой зажала в своих пальцах кончик поднятого мизинца Чуньлай. Оказавшись у левого уха Чуньлай, Сяо Яньцю практически уткнулась своим подбородком ей в щеку. Чуньлай ощутила влажное дыхание наставницы. Сяо Яньцю отпустила руки и неожиданно заключила Чуньлай в свои объятия. Движения ее были порывисты, крепко стиснув Чуньлай, Сяо Яньцю уперлась своей грудью ей в спину, прижав лицо к шее у затылка. Ошеломленная, Чуньлай не смела двинуться с места, застыв в своей позе, она даже боялась дыхнуть. Но уже через мгновение ее дыхание прорвалось наружу, она жадно глотнула воздух, и Сяо Яньцю ощутила, как мягко толкнулись груди Чуньлай о ее сцепленные руки. Медленными успокаивающими движениями она начала поглаживать Чуньлай: словно выплеснутая на стекло вода медленно растекалась во все стороны. Когда же пальцы Сяо Яньцю достигли поясницы Чуньлай, та наконец вышла из ступора и, не осмеливаясь кричать, тихо взмолилась: «Прошу вас, не надо».

Сяо Яньцю вдруг пришла в себя, она точно очнулась от глубокого сна. И сейчас же ее захлестнуло чувство ужасного стыда и печали, она и сама не могла объяснить, что это на нее только что нашло. Чуньлай подхватив сумку, ринулась вон, а Сяо Яньцю осталась стоять одна посреди зала. До нее доносился быстрый, суетливый топот спускавшейся по лестнице Чуньлай. Сяо Яньцю хотела было окликнуть ее, но что она ей скажет? Сяо Яньцю просто сгорала от стыда. На улице уже стемнело, но еще не до конца, все вокруг напоминало сон. Сяо Яньцю по-прежнему стояла, свесив руки, не понимая, где она вообще находится.

По дороге домой она ощущала необычайную странность прошедшего дня, странной казалась улица, свет от фонарей, и даже прохожие выглядели странно. Сяо Яньцю очень хотелось выплакаться, однако она не могла понять, над чем именно ей плакать. А в таком случае проливать слезы не так-то просто. В этот момент она почувствовала, как у нее засосало под ложечкой, желудок свело от голода, ей до умопомрачения захотелось есть, словно больше десятка невидимых рук в смятении куда-то тащили ее. Сяо Яньцю зашла в ближайший уличный ресторанчик. У нее была труднообъяснимая ненависть к заведениям подобного типа, а попросив меню, она намеренно выбрала блюда пожирнее. Получив заказ, Сяо Яньцю озлобленно проглотила три большие мясные тефтели. Она только и делала, что жевала и глотала, жевала и глотала, наконец наелась так, что ей даже трудно было дышать.

6

Чуньлай в присутствии Сяо Яньцю делала вид, что ничего не произошло, и репетиции продолжались, как и раньше. Единственное – Чуньлай старалась больше не смотреть в глаза Сяо Яньцю. Она воспринимала и делала все, что говорила и показывала ей наставница, но в глаза ей не смотрела. Ни при каких обстоятельствах. Сяо Яньцю и Чуньлай без слов понимали друг друга, однако это было не то взаимопонимание, которое отличает отношения матери и дочери. То было понимание двух женщин, которое препятствовало свободному, естественному общению на словах.

Сяо Яньцю и представить не могла, что ей будет настолько неприятно общество Чуньлай. У обеих словно появился огромный распухающий чирей: вроде и незаметный глазу, он доставлял все больше неудобств. Сяо Яньцю вернулась к прежнему питанию, но утомление не исчезало. Она не могла объяснить, откуда именно оно исходит, но чувствовала его способность расползаться. Утомление распространялось повсеместно, заполняя каждую клеточку ее тела. Уже несколько раз она хотела покинуть труппу, но ей не хватало решимости сделать последний смертельный шаг. Двадцать лет назад она уже испытала это ужасное чувство и теперь не решалась пережить его заново. Сяо Яньцю корила себя за проявленную когда-то слабость. Двадцать лет назад она должна была умереть. Когда у человека вырывают из жизни его золотые годы, это ранит больше, чем физическое убийство. Такая жизнь превращается в никчемное существование, желания превышают возможности, ты не в силах что-либо предпринять, в результате все это напоминает плачь без слез.

Чуньлай не проявляла никакой инициативы. Отныне она успокоилась. Как говорится, без ветра и трава не колышется, но от Сяо Яньцю держалась подальше, на расстоянии нескольких метров. Сяо Яньцю теперь побаивалась эту девочку, только не говорила об этом. Если Чуньлай будет продолжать вести себя в том же духе и останется безразличной, то жизнь Сяо Яньцю можно считать законченной, никакого шанса просить уступки у нее не было. Если Чанъэ не возродится в облике Чуньлай, то зачем она вообще преподавала все эти двадцать лет?

Сяо Яньцю переспала с директором фабрики. Делая этот шаг, она вполне понимала, на что идет. Все равно это случилось бы, рано или поздно. Сяо Яньцю по этому поводу особо не переживала, и кто рассудит, плохо это или хорошо, во всяком случае, она не первая и не последняя. Ведь кто такие директора? Это люди, у которых сперва появляется власть, а потом – деньги. И даже если бы он был отвратителен или принуждал ее, она не стала бы его ни в чем винить. А в ее случае об этом говорить не приходилось. Сяо Яньцю ничуть не смущал собственный поступок, по ней, так лучше открыто проявить инициативу, чем набивать себе цену. Уж если ставить спектакль, так чтобы зритель остался доволен.

Тем не менее Сяо Яньцю чувствовала себя отвратительно. И эти мерзкие ощущения никак не стирались. С той минуты, как они вместе отправились ужинать, и вплоть до момента, когда она наконец оделась, директор демонстрировал свою значимость и строил из себя спасителя. Раздевшись, Сяо Яньцю тут же поняла, что директор абсолютно безразличен к ее телу. Что бы это значило? Ведь в настоящем мире не было недостатка в молоденьких красотках, и будь его воля, сделай он только знак, и ему преподнесли бы какой угодно свежий товар. А тут перед ним разделась Сяо Яньцю. По его глазам было видно, что ее обнаженный вид не произвел должного впечатления. Сяо Яньцю ощутила, насколько неприятно ему было смотреть на ее исхудавшее тело. Директор даже не пытался это замаскировать. Вопреки этому, Сяо Яньцю надеялась, что он окажется каким-нибудь страстным развратником, похотливым дьяволом, тогда она разом продалась бы ему, но директор вел себя иначе. Забравшись на кровать, он возвеличился еще сильнее. Он вольготно развалился на пружинистом ложе и подбородком сделал знак Сяо Яньцю, чтобы она оседлала его сверху. Директор лежал себе, не проявляя никакой инициативы, так что Сяо Яньцю пришлось трудиться в одиночку. На каком-то этапе директор, похоже, стал испытывать явное удовольствие от действий Сяо Яньцю, в доказательство чего простонал, издавая звуки типа: «О, ер. О, ер». Сяо Яньцю так и не разобрала, что он хотел этим сказать. А через несколько дней, прежде чем Сяо Яньцю начала ублажать его, директор показал ей несколько иностранных порнофильмов. Тогда-то до нее и дошло, что он пытался вести себя в постели как иностранец. В этом смысле его поведение ярко демонстрировало тезис о приобщении Азии к процессу глобализации, именно так происходила его моментальная стыковка со всем миром. То, чем они занимались, нельзя было назвать любовью, это не тянуло даже на секс. Со стороны Сяо Яньцю это превратилось в какое-то непонятное угодничество и прислуживание. Она чувствовала себя полным ничтожеством. Уже несколько раз она намеревалась поставить точку в их отношениях, однако интимная сфера – вещь коварная, не всегда тут приходится считаться со своими желаниями. Когда Сяо Яньцю занималась любовью с Мяньгуа, то никогда не испытывала ничего подобного. Ублажая директора, она не переставала ругать себя за то, что как женщина она так низко пала.

Когда Сяо Яньцю первый раз возвращалась от директора, на улице накрапывал дождик, в глазах рябило от отражения машин и их огней на свежевымытых дорогах. Бешено мелькающие багряно-красные отсветы, казалось, возникали из ниоткуда, и было в этом что-то ужасно тоскливое. Глядя на пестроту дороги, Сяо Яньцю окончательно уверилась в том, что этим вечером ее уподобили проститутке. И пострадало от этого вовсе не тело. От чего же именно ей было не по себе, Сяо Яньцю не находилась с ответом. Свернув в проулок, она согнулась, силясь вызвать рвоту, но ее попытки не привели к желаемому, она издала только несколько звуков, которые вышли противными и неприличными.

Дочь уже спала. Мяньгуа, устроившись на диване, смотрел телевизор и ждал Сяо Яньцю. Войдя в квартиру, Сяо Яньцю даже не посмотрела на Мяньгуа. Она не хотела, чтобы их взгляды встретились, поэтому, опустив голову, прямиком направилась в ванную комнату. Сяо Яньцю намеревалась сразу принять душ, но, побоявшись, что такие поспешные действия могут вызвать подозрения, для начала присела на унитаз. Подождав немного, она так и не смогла справить какую бы то ни было нужду. Тогда Сяо Яньцю стала внимательно рассматривать свое нижнее белье на предмет оставленных пятен. Пройдясь по себе взглядом сверху донизу, Сяо Яньцю ничего не обнаружила и, успокоившись, вышла. Она чувствовала себя абсолютно вымотанной, но чтобы Мяньгуа этого не заметил, она приняла нарочито бодрый вид. Мяньгуа, который все это время продолжал сидеть на своем месте, не понял, отчего у Сяо Яньцю такое приподнятое настроение, и с глупой улыбкой спросил:

– Ты что, выпила? Так раскраснелась.

Сердце Сяо Яньцю трепыхнулось. Как бы вскользь она заметила:

– Вроде лицо не красное.

– Да красное, – настаивал Мяньгуа.

Сяо Яньцю не осмелилась развивать эту тему, а потому решительно перевела разговор, спросив про дочь. Мяньгуа ответил, что она уже давно спит. Сяо Яньцю было некомфортно, что Мяньгуа все стоял и стоял прямо перед ней, ей было невыносимо смотреть ему в глаза. Тогда она сказала:

– Давай уже ложись в постель, а я пойду помоюсь.

Она не сказала «иди спать», хотя, по сути, «ложись в постель» означало практически то же самое. Произнося эту фразу, Сяо Яньцю мельком взглянула на Мяньгуа, он, похоже, воодушевился и от предвкушения стал потирать руки. А у Сяо Яньцю вдруг ни с того ни сего засосало под ложечкой.

Готовясь принять душ, Сяо Яньцю настроила кран практически на кипяток, который с трудом можно было вытерпеть. Она хотела, чтобы ей было больно. Боль имела конкретную природу, ее можно было ощутить, она даже приносила какое-то удовлетворение, от которого веяло садомазохизмом. Сяо Яньцю то и дело обливала себя кипятком и терла что было мочи. Она вонзала свои пальцы прямо в плоть, словно силясь оттуда что-то выковырнуть или вытащить. Помывшись, Сяо Яньцю уселась на диван в гостиной. Кожа ее раскраснелась и, казалось, просто горела от жара. Было уже где-то одиннадцать часов, когда обернутый в полотенце к ней вышел Мяньгуа. Он еще явно не спал, на лице его играла вожделенная улыбка.

– Ты так странно себя ведешь, словно нашла кошелек с деньгами.

Сяо Яньцю на его замечание не откликнулась. Тогда Мяньгуа как-то некстати воскликнул:

– Сегодня же конец недели!

Сяо Яньцю похолодела, она вся напряглась и сидела не шелохнувшись. Мяньгуа присел к ней вплотную, так что его губы оказались прямо у ее правого уха. Воспользовавшись удобным положением, он начал посасывать ее мочку, в то время как его руки устремились уже в известном направлении. Сяо Яньцю и сама не ожидала, что так отреагирует на его действия. Она резко оттолкнула Мяньгуа, да с такой силой, что тот свалился с дивана. При этом она пронзительно закричала:

– Не трогай меня!

Этот прорезавший ночную тишину вопль прозвучал совершенно неожиданно и исступленно. Мяньгуа испуганно застыл на полу, в первую секунду он растерялся, однако теперь в нем вдруг взыграл гнев. Но поскольку стояла уже глухая ночь, он не решался взорваться. Сяо Яньцю, подобно раздутому парусу, выпятила грудь вперед. Она подняла голову, из глаз ее выкатились две слезинки:

– Мяньгуа, – произнесла она, глядя на мужа.

Этой ночью Сяо Яньцю не спалось. В кромешной тьме она лежала с широко открытыми глазами, единственное, что она могла разглядеть в этой ночи, была ее собственная жизнь. Один ее глаз разглядывал прошлое, а другой – будущее. Но в обоих глазах было одинаково темно. Несколько раз у Сяо Яньцю появлялась мысль протянуть руку к Мяньгуа, чтобы погладить его по спине, но все-таки она предпочла сдержаться. Она ждала, когда рассветет. Наконец рассвело, вчерашний день прошел.

За исключением репетиций, все остальное время Чуньлай пребывала в молчании и вела себя так же тихо, как вода в стакане. Когда выпадало свободное время, она привычно сидела в стороне одна. Длинные изогнутые брови приподняты, большие блестящие глаза внимательно следят за происходящим вокруг, в общем, вид у Чуньлай был кокетливый и самодовольный. Ее облик отличался спокойной, безмятежной красотой, в каждом движении отражалась податливость ивы, гнущейся на ветру. Однако если уж эта девочка начинала гнуть свою линию, то мало не казалось. Она могла сотворить бурю в стакане. Она преподнесла новость, которая стала настоящим ударом для Сяо Яньцю.

В тот день, когда подошло время для репетиции с оркестром, Сяо Яньцю неожиданно вызвал к себе Бинчжан. Лицо его не предвещало ничего хорошего, полный безысходности, он без всяких слов повел Сяо Яньцю к себе. Чуньлай сидела у него в кабинете и преспокойно листала свежий выпуск вечерней газеты. Увидев ее, Сяо Яньцю сразу заподозрила что-то неладное.

– Она решила уйти, – с лету объявил Бинчжан, входя в кабинет.

– Кто решил уйти? – обескураженно спросила Сяо Яньцю и, взглянув на Чуньлай, не понимая, что происходит, решила уточнить: – И куда ты собралась?

Чуньлай поднялась со своего места, как и прежде, она старалась не смотреть на свою наставницу. Оказавшись прямо перед Сяо Яньцю, она хранила молчание и только смотрела на носки своих туфель. Это напомнило Сяо Яньцю ее саму много лет назад, когда она точно так же стояла у больничной койки Ли Сюэфэнь. Однако ее личные переживания сейчас явно расходились с тем, что чувствовала Чуньлай. Чуньлай долго тянула с ответом, наконец она заговорила:

– Я собралась уходить. Уйти решила на телевидение.

Сяо Яньцю услышала сказанное, но не поняла. Она не находила логики в этих двух фразах. Она никак не могла уловить истинный смысл сказанного, а потому переспросила:

– Куда ты собралась?

Чуньлай напрямик раскрыла свои карты:

– Я больше не хочу играть в спектакле.

На этот раз Сяо Яньцю все поняла, она четко разобрала каждое ее слово. Сяо Яньцю спокойно приглядывалась к своей подопечной, медленно наклоняя голову. Потом тихо спросила:

– Что тебя не устраивает?

Чуньлай снова замкнулась. На выручку ей подоспел Бинчжан:

– На телевидении понадобилась ведущая. Чуньлай отправила свое резюме, это было еще месяц назад. Она уже прошла собеседование, и ее отобрали.

Сяо Яньцю вспомнила, что в те дни, когда уже шла работа над спектаклем, вечерняя газета действительно давала рекламу одной телестудии. С тех пор прошел месяц, и, как оказалось, эта девица втихомолку уже все решила. Сяо Яньцю, остолбенев, стояла около дивана, вдруг ее словно потянули, она пошатнулась. Сяо Яньцю овладело смятение. Она подалась было вперед к Чуньлай, чтобы положить руки ей на плечи, но, спохватившись, решила воздержаться. Глотнув воздуха, она вдруг закричала:

– Ты понимаешь, что говоришь?

Чуньлай бросила взгляд за окно, не проронив ни слова.

– Даже не думай об этом! – громко продолжала Сяо Яньцю.

– Я понимаю, что в меня зря было вложено столько сил. Но мне тоже было нелегко терпеть вплоть до сегодняшнего дня. Вы не должны чинить мне препятствия.

– Даже не думай!

– Тогда я брошу учебу.

Сяо Яньцю воздела руки, не зная, за что ухватиться. Она посмотрела сначала на Бинчжана, потом снова на Чуньлай и встряхнула руками. Потом она в смятении ухватилась за край одежды Чуньлай и тихо проговорила:

– Ты не можешь, ты вообще знаешь, кто ты?

Чуньлай, опуская веки, ответила:

– Знаю.

– Не знаешь ты ничего! – удрученно сказала Сяо Яньцю. – Ты не представляешь, насколько хорошо тебе подходит роль цинъи. Ты вообще понимаешь, кто ты?

Чуньлай скривила уголки губ, словно неслышно усмехнулась, и сказала:

– Я резервная исполнительница роли Чанъэ.

Сяо Яньцю, не обдумывая, выпалила:

– А если я договорюсь, чтобы ты исполняла основную роль, а я была бы в запасных, тогда ты останешься?

Чуньлай, отвернувшись, проговорила:

– Я не могу отбирать роль у своей наставницы.

Чуньлай вроде как оскорбилась, хотя в ее интонации все-таки появились нотки послабления. Сяо Яньцю схватила ее за руку и затараторила:

– Да нет же, ты ничего у меня не отбираешь! Ты даже не представляешь, насколько ты талантливая, а я это понимаю. Исполнять роль цинъи – задача не из легких, Небеса распорядились так, что тебе следует играть главную роль. Обещай мне, что сделаешь это! – Зажав ее руки в своих ладонях, Сяо Яньцю настоятельно требовала: – Дай мне обещание.

Чуньлай подняла голову и взглянула на свою наставницу. После стольких дней она впервые посмотрела ей прямо в глаза. Сяо Яньцю внимательно изучала взгляд Чуньлай, в котором появилась тень сомнения и некоторой готовности изменить свое решение. Сяо Яньцю сосредоточенно наблюдала за Чуньлай, боясь даже на мгновение отпустить ее взгляд. Бинчжан все это время тоже внимательно наблюдал за Чуньлай. Ему показалось, что в этих слабых уступках со стороны Чуньлай он начал разгадывать ее тайный умысел. По крайней мере, одно абсолютно вытекало из другого. Бинчжан знал наверняка, с чего следовало заводить разговор о Чуньлай. Он сделал Сяо Яньцю знак рукой, давая понять, что сейчас ей лучше уйти. Сяо Яньцю не двигалась. Пребывая в несколько нервозном состоянии, только когда Бинчжан дотронулся до ее плеча, она наконец вышла из ступора и повернулась к нему. Бинчжан тихо сказал:

– Тебе пока лучше выйти, лучше выйти.

Сяо Яньцю вернулась в зал, где проходила репетиция, издалека она стала наблюдать за окном кабинета Бинчжана. От этого окна теперь зависела ее судьба. Репетиция закончилась, все разошлись, и в опустевшем зале остался лишь одинокий силуэт Сяо Яньцю. Она томилась в ожидании результата. Заходящее солнце отбрасывало в пространство последние лучи, в которых виднелись зависшие в воздухе частички пыли, ярко-оранжевый отсвет наполнял зал необъяснимо приятным ощущением душевной теплоты. Листья деревьев словно увеличились в зареве заката, но их очертаний уже было не разглядеть. Сяо Яньцю, скрестив руки, ходила из одного конца зала в другой. Наконец она дождалась сигнала от Бинчжана, который высунул из своего окна голову и руку. Сяо Яньцю не могла разглядеть выражения его лица, но она заметила, что он ей машет. Бинчжан махал изо всех сил, наконец он даже сжал пальцы в кулак. Сяо Яньцю поняла его жест. Придерживаясь за тренажерный станок, она залилась слезами, потом медленно сползла по стенке вниз. Уже оказавшись на полу, Сяо Яньцю разрыдалась. Она целиком отдалась своим чувствам, в которых проявилось чудо спасения от великого бедствия. Сколько счастья было в этих слезах, сколько радости. Сяо Яньцю, опершись о стул, потом о его спинку, наконец уселась. Теперь, уже сидя на стуле, она спокойно плакала и тихо проникалась своим счастьем и радостью. Утирая слезы, она всерьез упрекала себя за то, что, когда возродилась их труппа, она не объяснила Чуньлай, что если та встанет на путь актрисы, то ей уже нельзя будет идти на попятную. А она сама, ей уже столько лет, ну о какой цинъи может идти речь в ее возрасте? И она еще метит на роль основного состава. Все складывается к лучшему! Так или иначе, Чуньлай уже доросла до нужного уровня, к тому же Чуньлай – это та же она, просто в другом обличье. Если только Чуньлай прославится, можно будет считать, что в ней продолжится и ее собственная жизнь. Размышляя в этом направлении, Сяо Яньцю вдруг почувствовала, что ей полегчало, у нее с души словно камень свалился. Она откажется, откажется от всего. Сяо Яньцю глубоко выдохнула и разом взбодрилась.

Снижение веса – это настоящая болезнь: уходит медленно, а приходит быстро. Не прошло и нескольких дней после снятия ею ограничений, как красная стрелка весов тут же очнулась, возвращая вес Сяо Яньцю к прежним параметрам и даже зашкаливая еще на полкилограмма, что было своего рода бонусом. Первое время Сяо Яньцю пребывала в состоянии умиротворения, но, набрав прежний вес, раскаялась. Казалось бы, свое счастье она уже держала в руках, и вот оно ускользнуло, конечно же, ей было отчего сокрушаться. Сяо Яньцю глядела на весы, и ее настроение падало тем ниже, чем выше ползла красная стрелка. Однако Сяо Яньцю не позволяла себе огорчаться, она не то чтобы просто противилась проявлению грусти, она вообще не допускала появления у себя тягостных мыслей, уничтожая их сразу, как только они появлялись. Дав обещание отказаться от основной роли, Сяо Яньцю поначалу предполагала, что сердце ее успокоится. Но не тут то было. Мысли о возвращении на сцену начали бередить ее душу с новой силой. Но ведь она лично в присутствии Бинчжана дала обещание отказаться от роли основного состава. Это обещание напоминало меч, Сяо Яньцю своими глазами наблюдала, как этот меч разрубил ее на две части: одна ее часть осталась на берегу, а другая была погребена под толщей воды. И в момент, когда одна Сяо Яньцю намеревалась вынырнуть на поверхность, другая Сяо Яньцю, нисколько не колеблясь, сталкивала ту ногой в воду. Одна чувствовала, как задыхается другая, а той, другой, оставалось лишь осознать бездушный замысел своего убийства. Глаза обеих переполняла алчность, в перекрещенных взглядах таилась злоба. Сяо Яньцю, в свою очередь, отчаянно боролась и с той и с другой и уже выбилась из сил. Она сделала свой выбор в пользу еды и теперь ела взахлеб, словно утопающий. С соответствующей скоростью увеличивался и ее вес. Возвращающиеся килограммы не только очищали путь для Чуньлай, они были самым надежным средством, останавливающим Сяо Яньцю на пути всякой борьбы. Впервые в жизни Сяо Яньцю обнаружила у себя такой аппетит, она ела прямо-таки за двоих. Коллеги Сяо Яньцю с самого начала наблюдали все те аномальные изменения, которые происходили в ее облике. И вдруг, в тот самый момент, когда ее диета стала приносить явный эффект, эта молчаливая женщина сорвалась. Никто не знал, что именно решила Сяо Яньцю, однако окружающие заметили, что на ее лице снова заиграл румянец, а во время пения у нее восстановилось правильное дыхание, голос укрепился. Кто-то предположил, что последней каплей для Сяо Яньцю стал тот прокол во время репетиции. Иначе бы эта волевая женщина никогда так резко не отступила. Но действительно странным казался не только отказ Сяо Яньцю от диеты. Практически все заметили, что с того момента, как «Побег на Луну» начали репетировать совместно с оркестром, Сяо Яньцю вдруг сама вырвалась из процесса. Вместо нее практически всегда пела Чуньлай, в то время как Сяо Яньцю брала стул и садилась напротив, подсказывая и направляя. Сяо Яньцю всем свои видом излучала радость, это выглядело как некоторый наигрыш, словно в их домашний холодильник поместилось солнце. Ей неизбежно приходилось нарочито приукрашивать свои чувства. Сяо Яньцю вкладывала в Чуньлай все свои силы, со стороны она уже походила не на актрису, а на режиссера, у которого, строго говоря, единственной подопечной была Чуньлай. Никто не понимал до конца, что происходит с Сяо Яньцю, что зреет в голове этой женщины и что из всего этого выйдет.

Когда Сяо Яньцю приходила домой, на нее разом наваливалась усталость. Эту усталость можно было сравнить с едким густым дымом придорожных костров, в которых сжигались влажные осенние листья. Дым, кружась и обволакивая, проникал прямо внутрь Сяо Яньцю. У нее, похоже, уставали даже глаза: взглянув на что-либо, она подолгу могла смотреть в одну точку, ленясь перевести взгляд. Время от времени она распрямлялась и пыталась сделать глубокий вздох, словно желая избавиться от дыма в груди. Однако все ее попытки продышаться не давали результата, так что, попробовав несколько раз, ей приходилось оставлять свои попытки.

Рассеянный вид Сяо Яньцю, разумеется, не ускользнул от Мяньгуа. Ее полумертвое состояние не могло не привлечь его внимания. Она уже два раза подряд отказывала Мяньгуа в постели, один раз проявив полную отрешенность, а второй – нервозность. У нее был такой вид, будто бы Мяньгуа вместо занятий любовью хотел разом перерезать ей глотку. Мяньгуа уже несколько раз делал ей неоднозначные намеки, но она их никак не воспринимала. Похоже, что сердце этой женщины разорвалось и ничто уже не могло привести ее в чувство.

7

Бинчжан застал Сяо Яньцю за ее занятиями с Чуньлай, когда те отрабатывали постановку поз. У Чуньлай вхождение в определенную картинную позу всегда было слабым местом. Ведь позы в китайской драме не только передают психологический портрет героя, но также беззвучно задают настрой всему спектаклю. У каждой позы есть свое логическое обоснование, свои эстетические черты. Самым сложным в постановке позы является соблюдение чувства меры, ведь само искусство – это не что иное, как действие в определенных рамках. Сяо Яньцю раз за разом показывала, как именно следует входить в образ. Обуздывая свои чувства, она довела свой голос чуть ли не до крика. Ей так хотелось продемонстрировать окружающим свою увлеченность процессом, пусть они видят, что все у нее в порядке, что она всем абсолютно довольна, что она ничуть не обижается и настроение у нее такое гладкое, словно по нему прошлись утюгом. Она не только является самой успешной актрисой, она еще и самая счастливая женщина в этом мире, а также самая любимая жена.

В это самое время мимо проходил Бинчжан, в зал он не зашел, а просто поманил Сяо Яньцю рукой из-за окна. На этот раз он вместо своего кабинета предложил пройти в зал заседаний. Именно там состоялась их первая встреча. В тот раз все прошло замечательно, и Бинчжан тешил себя надеждой, что и сейчас все будет хорошо. Для начала он осведомился о некоторых конкретных моментах их занятий, настроен он был доброжелательно, беседу вел неторопливо. Конечно же, обсуждать ему хотелось вовсе не репетицию, но у него уже вошло в привычку начинать разговор с окольных путей. Непонятно отчего, но директор труппы немного побаивался женщины, что находилась перед ним.

Сяо Яньцю села напротив Бинчжана, она вся превратилась в слух. От этой ее безоговорочной самоотдачи веяло некоторой меланхолией, казалось, что она ждет объявления приговора. Бинчжан, взглянув на Сяо Яньцю, заговорил еще более осторожно.

Наконец Бинчжан подвел беседу к Чуньлай, решив выложить все начистоту. Он пояснил, что основной причиной, по которой молодые люди покидают сцену, является их неверие в собственные силы, беспокойство за будущее, на самом же деле они не хотят уходить. Сяо Яньцю внезапно засмеялась и громко сказала:

– Да я ведь не против уступить ей, правда, я совершенно не против.

Бинчжан никак не прореагировал, а продолжал развивать собственный ход мыслей.

– Откровенно говоря, мне надо было сразу с тобою состыковаться. Тут в городе прошло два совещания, а я все откладывал разговор. – Бинчжан оправдывающе улыбнулся. – Ведь ты сама понимаешь, что другого выхода нет.

Сяо Яньцю сглотнула и, опережая Бинчжана, снова повторила:

– Я не против.

Бинчжан осторожно взглянул на Сяо Яньцю:

– Мы старались разрешить этот вопрос как можно более благоразумно, поэтому два раза специально собирались на административное совещание. И сейчас я хочу все еще раз обсудить с тобой, чтобы узнать твое мнение…

Сяо Яньцю неожиданно поднялась со своего места, да так резко, что даже сама испугалась. Она снова засмеялась:

– Я не против.

Бинчжан настороженно встал вслед за ней и недоверчиво осведомился:

– Они с тобой уже все обсудили?

Сяо Яньцю растерянно смотрела на Бинчжана, не понимая, кто и что именно с ней должен был обсуждать. Бинчжан, поджав нижнюю губу, не переставая моргал, будто что-то его сдерживало. В конце концов он набрался храбрости и сбивчиво заговорил:

– Мы специально дважды созывали совещание, мы собирались… было решено, что будет лучше, если с тобой поговорю я. Может так выйти, что весь объем твоих выступлений наполовину урежут. Конечно же, будет вполне логично, если ты окажешься против. Но все-таки как ты смотришь на то, чтобы половину спектаклей сыграла ты, а половину – Чуньлай?

Последующей фразы Сяо Яньцю уже не расслышала, но все сказанное до сих пор она поняла очень четко. Она словно неожиданно очнулась, ведь все это время единственным ее собеседником была она сама, и она уже все решила за других! А из руководства-то с ней еще никто не разговаривал! Как она вообще могла одна решить, сколько сезонов будет идти спектакль, что и кто именно будет в нем играть? Ведь окончательное решение принимает коллектив. Сяо Яньцю слишком много на себя взяла. Итак, каждому достанется по половине всех спектаклей, таково было вынесенное решение. Да и раньше коллектив обычно отдавал каждому исполнителю по пятьдесят процентов выступлений. Для Сяо Яньцю это оказалось более чем приятным сюрпризом, от такой неожиданной радости ее прошиб холодный пот, и она словно в забытьи повторяла:

– Я не против, правда же, я совершенно не против.

Такая радость со стороны Сяо Яньцю оказалась сюрпризом теперь уже для Бинчжана. Он осторожно изучал реакцию Сяо Яньцю, но, похоже, она не притворялась. Бинчжан незаметно выдохнул. Он был несколько потрясен, поэтому сразу не смог подобрать нужных слов одобрения. Уже потом Бинчжан, оставшись один, удивлялся, что за несколько десятков лет не нашлось человека, который бы предложил такой выход. Завершая разговор, он сказал:

– Твоя сознательность действительно повысилась.

Когда Сяо Яньцю возвращалась в зал на репетицию, она не могла сдержать слез радости. Она стала вспоминать тот вечер, когда Чуньлай огорошила ее своим решением уйти, стала вспоминать, что именно она ей сказала, уговаривая остаться. Вдруг Сяо Яньцю остановилась и оглянулась на двери зала заседаний. Ведь ту фразу о готовности отдать Чуньлай основную роль она произнесла в присутствии Бинчжана, однако он никому об этом не сказал. Очевидно, Бинчжан расценил ее слова не иначе как блеф. И сейчас Сяо Яньцю сама себе призналась в его правоте, самое большее, на что она была способна, давая клятвы, так это просто портить воздух. Никто не верил такой женщине, как она, да и сама она себе не верила.

В переходе вихрем кружился зимний ветер, очередной порыв поднял в воздух листок бумаги. Этот одинокий листок принял очертания ветра, передавая содержание его танца. Ничто, кроме ветра, не может объединить в себе форму и содержание. Это подвластно только ему. Зимний ветер хлестнул по глазам, Сяо Яньцю вздрогнула. Бумажный лист, что крутился в вихре, напомнил ей роль цинъи: легкий и неуловимый, он тем не менее стал рабом своего танца и вскоре был отброшен за угол. В ответ на новый порыв листок чуть задрожал, он словно пытался найти убежище и о чем-то умолял. В этом листке осязался каждый вздох ветра.

На улице становилось все холоднее, в то время как день премьеры все приближался. Директор табачной фабрики проявил все свое могущество, он оказался настоящим корифеем в области мобилизации средств массовой информации. Если поначалу в газетах появлялись лишь одиночные анонсы спектакля, то ближе к премьере градус заинтересованности начал расти, и тогда уже все СМИ стали рекламировать спектакль. В оживленных обсуждениях создавалось ощущение, что спектакль «Побег на Луну» уже вошел в повседневную жизнь и стал центром повышенного внимания со стороны всего общества. Журналисты создали своего рода порочный круг, заявляя всем, что «все с нетерпением ожидают». Когда же подошло будоражащее время обратного отсчета, то в соответствующем ключе стали появляться напоминания о стопроцентной готовности спектакля, единственной неясностью оставалась лишь конкретная дата премьеры.

Репетиция с оркестром близилась к концу. За первую половину дня Сяо Яньцю уже пятый раз бегала в туалет. Проснувшись ранним утром, она почувствовала, что с ней что-то не так, ее ужасно тошнило. Но это ее не слишком обеспокоило, прежде, когда она в большом количестве принимала таблетки для похудания, с ней уже случалось нечто подобное. Но когда Сяо Яньцю отправилась в туалет в пятый раз, то в голове у нее стала крутиться одна непонятная навязчивая мысль, что она не может что-то вспомнить, как будто она не сделала что-то важное. У Сяо Яньцю было ощущение, что ее буквально распирает изнутри, ей постоянно хотелось помочиться, но все попытки оказывались безуспешными. Пока Сяо Яньцю в очередной раз пыталась из себя что-нибудь выжать, она снова задумалась, о чем же могла забыть, но вспомнить не получалось.

Пока она мыла руки, снова подступила тошнота, в горле отрыгнулось чем-то кислым. Сяо Яньцю несколько раз отхаркнулась и вдруг замерла. Она вспомнила. Она наконец вспомнила. Теперь она поняла, что же так тревожило ее все эти дни. Ее моментально прошиб пот, стоя перед раковиной, она тщательно производила календарные подсчеты. С той первой встречи с Бинчжаном вплоть до сегодняшнего момента прошло ровно сорок два дня. Все это время она была озабочена исключительно репетициями, совершенно забыв о самых важных ежемесячных женских делах. Даже, сказать по правде, не то чтобы забыла, эти чертовы дни просто не пришли! Сяо Яньцю вспомнилась та сумасшедшая ночь с Мяньгуа сорок два дня назад. Ведь тогда она от радости забыла обо всем на свете и по небрежности поступилась всякими мерами предосторожности. Как так могло произойти, что ее клочок земли вдруг ожил? Как так случилось, что невзначай заброшенное семя он приютил, дыбы принести плод? У такой женщины, как она, и вправду не могло быть все абсолютно гладко. Только у нее вскружилась голова от счастья, как это счастье оказалось буквально на волоске, зато на поверхность позорно вылезло самое неожиданное. Сяо Яньцю подсознательно схватилась за низ живота. Обычная неловкость от ее нового положения вдруг переросла в еле сдерживаемый гнев. Премьера уже на носу, ну неужели она в тот вечер не могла не раздвигать ляжки? Сяо Яньцю уставилась на свое отражение, глядя в небольшое зеркало над раковиной. Точно портовая девка, она покрыла себя отборным матом: «Вот блядь, слабая на передок сучка!»

Проблема с животом превратилась для Сяо Яньцю в дело первостепенной важности. Подсчитывая срок, она чувствовала, как в икры проникает холодок. До премьеры оставались считаные дни, если ей станет плохо во время спектакля и она начнет блевать прямо на сцене, это будет конец. Значит, перво-наперво она должна сделать операцию. В этом случае она точно от всего избавится, и делу конец. С другой стороны, операция есть операция, вмешательство в организм непременно скажется на общем состоянии, потребуется достаточно длительный восстановительный период. Того и гляди, во время пения может случиться какой-нибудь срыв. Однажды, пять лет назад, Сяо Яньцю уже отходила от аборта. После всех манипуляций у нее больше двадцати дней наблюдалась ужасная слабость. Так что на операцию она пойти не могла, оставался прием специальных препаратов.

Благодаря лекарствам у нее без всякой шумихи произойдет выкидыш, она передохнет пару дней, и, скорее всего, все обойдется. Сяо Яньцю все еще стояла в оцепенении перед раковиной, вдруг она вышла из туалета и прямиком направилась к главному выходу. Она намеревалась урвать хоть какое-то время, при этом главным ее соперником была она сама. Если ей удастся выиграть хотя бы один день, то пусть будет так.

Сяо Яньцю сжимала в ладони шесть небольших капсул белого цвета. По рекомендации врача ей нужно было принять их в следующем порядке: сначала по одной утром и вечером, затем через день – сразу две капсулы утром, после чего тут же прийти на прием. Название для лекарства было подобрано поистине проникновенное – «Изъятие спрятанной жемчужины». Словно в животе у Сяо Яньцю завелась блестящая жемчужина, которая спокойно себе росла, и тут Сяо Яньцю вдруг решила изъять ее. Неудивительно, что в настоящее время поубавилось число поэтов и драматургов, видимо, все теперь трудятся над выбором названий для всевозможных пилюль. Глядя на маленькие капсулы на ладони, Сяо Яньцю почувствовала, как ее захлестнула волна страдания. На всем жизненном пути женщину сопровождают лекарства, начало этому было заложено еще Чанъэ, и она, Сяо Яньцю, никуда не могла деться, разве как только идти по ее стопам. Лекарства и вправду странная вещь, они вмешиваются в жизнь подобно удивительному заговору.

Дом Сяо Яньцю находился недалеко от клиники, поэтому она решила возвратиться пешком. Всю дорогу она злилась на саму себя, а еще больше – на Мяньгуа. К моменту возвращения домой ее чувства к Мяньгуа переросли в настоящую ненависть. Переступив порог, она даже не взглянула в его сторону. Сяо Яньцю не стала ни есть, ни мыться, а вместо этого, понурив голову, сразу отправилась спать.

Сяо Яньцю не стала брать отпуск, ведь, по правде говоря, выкидыш – это дело не для всех ушей, хорошо, если бы никто про такое и не узнал. Вот только она плохо переносила выписанное лекарство. Ее ужасно тошнило, все тело обмякло, словно она только что вернулась с полета на Луну. Она держалась из последних сил, но, так или иначе, репетицию на следующий день она все же выдержала. Однако в ней все больше зрела ненависть. На этот раз она, можно сказать, до мозга костей ненавидела Мяньгуа. Вечер следующего дня стал повторением предыдущего, разве что атмосфера накалилась сильнее. Сяо Яньцю пришла домой еще более суровая, с лицом темнее тучи, она снова не стала ни есть, ни пить, ни мыться, ни разговаривать, а просто молчком отправилась в постель. С их семьей происходило что-то странное. Зимняя стужа подступила к самому порогу, рьяно прорываясь сквозь щели дверного проема. Мяньгуа спокойно прислушался, он пребывал в полном недоумении и растерянности. Между тем Сяо Яньцю вовсе не спала. В ночной тиши Мяньгуа слышал ее тяжелые вздохи. Она набирала воздух полной грудью, а на выдохе пыталась сдержать свое дыхание, не издавая ни единого звука, словно стараясь, чтобы ее никто не услышал. Но кого ей было стыдиться? Мяньгуа тоже осторожно вздохнул. У них появились проблемы, причем самые что ни на есть настоящие. Мяньгуа увидел, как на его жизненном пути замаячила финишная черта.

Мяньгуа начал с любовью вспоминать былые дни. А когда человек познает сладость таких мечтаний, это означает приближение чего-либо к концу. Мяньгуа задумал обустроить свое семейное гнездо, когда Сяо Яньцю переживала самый ужасный период в своей жизни, оба они изначально не подходили друг другу. Теперь у супруги снова появилась возможность играть в спектаклях, она снова могла стать звездой. Воплощаясь в Чанъэ, Сяо Яньцю могла грезить только о полете на Небеса. И рано или поздно она там окажется. День ее бегства из низкого мира был не за горами. Мяньгуа припоминал всякие странности со стороны Сяо Яньцю в последние дни. Глядя в темноту ночи, он холодно усмехался.

Рано утром Сяо Яньцю приняла последние две капсулы и осталась дома спокойно ждать результата. В девять часов она, захватив с собой прокладки, отправилась в больницу. Врач особого внимания ей не уделил, но заставил выпить лекарство. На этот раз это были три белые таблетки шестиугольной формы. Сяо Яньцю разом их проглотила и, немного походив, присела на стул ждать дальше. Спустя некоторое время она понемногу стала ощущать в животе приступы боли, они учащались. Скрючившись на стуле, Сяо Яньцю тихо переводила дух. Тут мимо нее прошел врач и строго сказал:

– Что толку здесь сидеть? Результат будет часа через четыре. Нужно выйти побегать, попрыгать, что толку сидеть?

Сяо Яньцю направилась вниз, между тем у нее начались просто нестерпимые боли. Не в силах вытерпеть, она тешила себя лишь одной мыслью – найти какое-нибудь место, чтобы приткнуться и полежать. Но вернуться наверх к врачу она не решилась, торчать у самого входа ей тоже не хотелось, ведь здесь, того и гляди, можно было напороться на кого-нибудь из знакомых и опозориться на всю оставшуюся жизнь. Сяо Яньцю было уже совсем невмоготу, и, рассердившись, она направилась домой. Дома никого не оказалось, все соседи тоже куда-то ушли. Сяо Яньцю встала посреди гостиной и вдруг, вспомнив совет врача, решила, пока в доме пусто, попрыгать. Она сбросила обувь и, ухая, стала как можно выше подпрыгивать. Бухающие звуки от голых пяток напугали Сяо Яньцю. Казалось, такой грохот привлечет кого угодно. Прислушавшись на секунду к тишине, она продолжила свои прыжки, буханье возобновилось. Исходящий от пола гул оказывал на Сяо Яньцю бодрящее действие, ее боль усиливалась с каждым новым прыжком, и чем сильнее проявлялась боль, тем усерднее она прыгала. Прыжки и боль срослись воедино. Сяо Яньцю с каждым разом старалась прыгнуть еще выше, вдохновляясь все сильнее. Совершенно неожиданно Сяо Яньцю начала ощущать, что ее переполняют небывалое удовольствие и легкость. Такой неожиданный результат оказался для нее настоящим сюрпризом. Сяо Яньцю освободилась от пальто, сбросив его на пол, и стала отрываться по полной, прыгая прямо на нем. Ее волосы растрепались и теперь, словно десять тысяч рук, рассекали в танце пространство вокруг. Сяо Яньцю так хотелось кричать. Хотя она могла обойтись и без криков: ей вполне хватало того, что она вытворяла. Она уже совершенно забыла, для чего прыгает, сейчас ее интересовал только сам процесс, она прыгала уже просто на автомате, чтобы не прекратились эти гулкие звуки и сотрясение пола. Сяо Яньцю преисполнилась всеобщего удовлетворения, душа ее взмыла вверх и парила над землей. Она исчерпала все свои силы до самой последней капли и растянулась на полу, из глаз ее выступили слезы счастья.

Одна женщина, что работала в киоске на первом этаже дома, услышала странные звуки и, вытянув шею, пробормотала:

– Что это там такое происходит?

Ее муж, который как раз пересчитывал деньги, не поднимая головы, вздохнул и отреагировал:

– Да просто ремонт.

В полдень «жемчужина», что находилась внутри Сяо Яньцю, выкатилась. Началось кровотечение, но боли прекратились. Никаких болезненных ощущений и легкость во всем теле, до чего же пьянящими казались эти минуты долгожданного освобождения! Сяо Яньцю измоталась на нет. И теперь, лежа на кровати, она смаковала это смешанное чувство опьянения, легкости и утомления. Это был особый мир удовольствия, легкость оказывалась прозрением, утомление – красотой.

Сяо Яньцю уснула.

Она не знала, как долго длился ее сон; чего ей только не наснилось за это время, какие-то обрывки, зыбкие и подвижные, словно блики луны на воде, они никак не восстанавливались в памяти. Сяо Яньцю понимала, что все это сон, но никак не могла проснуться.

Громко хлопнула дверь, с работы вернулся Мяньгуа. Сегодня вечером он вел себя как-то странно, все валилось у него из рук, словно что-то ему мешало. Мяньгуа швырял и бросал все, что ни попадя, в разных местах то и дело раздавался грохот. Сяо Яньцю хотела было подняться и сказать ему что-нибудь, но из-за слабости решила оставить свои попытки. Повернувшись на другой бок, она продолжила спать.

Сяо Яньцю осознала всю серьезность положения дел в их семье. По правде говоря, в моменты, когда приходит такое осознание, дела зачастую уже заходят слишком далеко. Первой завела разговор дочь. В тот день вечером она специально выждала момент и, зайдя в санузел, спросила Сяо Яньцю, что в последнее время происходит с папой. На ее лице было написано полное непонимание, между тем, когда ребенок делает такой вид, это зачастую свидетельствует совершенно об обратном. Этот ее вопрос отрезвил Сяо Яньцю, во взгляде дочери она прочитала собственную растерянность, а также скрытую опасность для семьи. На следующий день сразу после репетиции она собралась с силами и поплелась на рынок, где купила большую курицу, а также нарезанный пластиками американский женьшень. На улице сейчас такой холод, а Мяньгуа с утра до вечера стоит на ветру, надо бы подпитать его. Да и ей самой подпитка не помешала бы. А уже после такой трапезы Сяо Яньцю обязательно с ним обо всем хорошо поговорит.

Когда Мяньгуа вернулся домой, лицо его было практически фиолетовым от холода, это все зимний ветер. Сяо Яньцю вышла его встретить. Она совершенно не осознавала, что определенно перегибает палку, изображая пылкость, ее поведение никак не вязалось с уже сложившимися у них привычками. Мяньгуа подозрительно взглянул на жену, в его отведенном взгляде отразилось еще больше подозрения. Дочь издалека посмотрела на родителей и предупредительно убралась в лоджию делать уроки. В гостиной остались только Сяо Яньцю и Мяньгуа. Сяо Яньцю бросила взгляд на лоджию, затем налила тарелку куриного супа и поставила ее на обеденный стол. Точно хозяйка низкоразрядного кабака, она стала приставать с уговорами:

– Покушай, на улице похолодало, давай-ка подкрепись. Куриный супчик, да еще и с американским женьшенем.

Мяньгуа, погрузившись на диван, не шевелился, только закурил. По его груди можно было заметить, что он усмехнулся, между тем на его лице вместо улыбки отразилось выражение некоторого удивления. Мяньгуа отбросил зажигалку на чайный столик и пробормотал:

– Подкрепись. Куриный супчик, да еще и с американским женьшенем. – Подняв голову, он продолжил: – что подкреплять-то? Если в такие холодные дни меня все равно по ночам гонят нарезать круги на улице?

Эти слова были оскорбительны. Сказав их, Мяньгуа сам понял это. Услышать такое было более чем неприятно, выходило, будто супруги жили вместе только ради постельных дел. Такое замечание укололо Сяо Яньцю в ее самое больное место. На самом деле Мяньгуа сказал не подумав, просто был не в духе, и эта фраза сама сорвалась с языка. Желая смягчить ситуацию, он решил улыбнуться, но на этот раз улыбка вышла еще более неправдоподобной, лицо перекосила зверская гримаса. Сяо Яньцю словно с головой окатили холодной водой, на поверхность вылезла самая неприглядная сторона их жизни. Сяо Яньцю стерпела.

– Не хочешь, как хочешь, – только и сказала она.

После этого она посмотрела на лоджию, ее глаза встретились с глазами дочери, но та тут же отвела взгляд, задрала голову и сделала вид, что о чем-то задумалась.

8

Генеральная репетиция прошла очень успешно. Большую часть спектакля играла Чуньлай. Только уже ближе к концу небольшой отрывок исполнила Сяо Яньцю, спев заключительную арию. Это было выдающееся событие – игра на одной сцене наставницы и ее ученицы. Бинчжан сидел во втором ряду зрительного зала, он старался не выказывать эмоций, внимательно наблюдая за представительницами двух поколений цинъи. Он испытывал сильный душевный подъем, чувства готовы были вот-вот вырваться наружу. Бинчжан перекинул ногу на ногу и без конца отбивал ритм пятью пальцами, напоминавшими спустившихся с гор веселых обезьянок. Ведь что из себя представляла их труппа несколько месяцев назад? А сейчас у них появился свой спектакль. Бинчжан радовался и за коллектив, и за Чуньлай, и за Сяо Яньцю, но за себя он радовался больше всего. Теперь у него были все основания, чтобы поверить в свою самую большую победу.

Сяо Яньцю не смотрела, как выступает Чуньлай, она сидела одна в гримерке и отдыхала. На самом деле ее ощущения нельзя было назвать однозначно приятными. Потом Сяо Яньцю пошла на сцену, где сразу начала исполнять арию «Лунные чертоги». Эта ария начинается после того, как Чанъэ, совершив побег на Луну, попадает в заточение в лунные чертоги. Во всем спектакле это самая длинная и красивая ария, ее напев эрхуан начинался со спокойного темпа маньбань, перетекающего в юаньбань, на смену ему приходил люшуй, который сменял иянский напев. Общая продолжительность арии составляла пятнадцать минут. Чанъэ оказывается в царстве небожителей, она уже миновала Млечный Путь, теперь звезды приблизились вплотную, и Чанъэ взирает сверху на мир людей. Ее душу терзает одиночество, а безграничные дали только усиливают чувство опустошенности. По милости Неба эта опустошенность проистекает из досады на то, что она сожалеет о содеянном. В ней одновременно борются, не уступая друг другу, раскаяние и одиночество. А вокруг темная, как ночь, Вселенная, мерцающие звезды и безбрежная пустота на века. Человек сам себе враг, все его помыслы не о том, чтобы быть человеком, а о том, как бы стать бессмертным. Человек является причиной, а отнюдь не следствием самого себя. Ах, человек, человек, где же ты? Ты так далеко, ты там, на земле; опустив голову, ты погрузился в думы. Люди вечно ошибаются со снадобьем, из-за чего потом уже не в силах вернуться в прошлое, взирают на все со стороны. У Чанъэ была такая судьба – выпить не то снадобье, это была судьба женщины, судьба человеческого существа. Такова уж людская доля: из ста лет отмеренного жизненного пути трудно получить тысячу.

В самом конце напева эрхуан исполнялся танец под флейту. В нем Чанъэ с флейтой в руках, якобы захваченной из земного мира, постепенно возносится ввысь, окруженная летающими вокруг небожительницами. Находясь в окружении фей, Чанъэ изображает беспомощность, страдание, раскаяние, безысходность и растерянность. Данная картинная поза завершает весь спектакль «Побег на Луну», после чего опускается занавес.

По изначальному замыслу Бинчжана, предполагалось, что на генеральной репетиции Сяо Яньцю и Чуньлай будут задействованы в спектакле равномерно. Но Сяо Яньцю с этим не согласилась. Она еще не могла ручаться за свое здоровье. Между тем Чанъэ после принятия снадобья начинает исполнять динамичную арию в быстром темпе куайбань, после которой следует танец струящихся рукавов шуйсю. Бешеные движения длинных рукавов разрастаются до предела, передавая сложную амплитуду их колебаний. И ария куайбаня, и танец струящихся рукавов требовали больших физических усилий. Понятное дело, что раньше их исполнение для Сяо Яньцю не составило бы труда, но только не сейчас. Ведь был только пятый день, после того как у нее случился выкидыш. И хотя вызван он был без хирургического вмешательства, кровопотеря оказалась очень большой, организм еще не окреп, дыхание подводило. Сяо Яньцю беспокоилась, что не сможет справиться с ролью, хорошо еще, что это была не премьера. И надо сказать, что она приняла мудрое решение, потому как после длинного танца под флейту, едва закрылся занавес, она упала на ковер, чем очень напугала находящихся рядом «фей». Хорошо еще, что сама Сяо Яньцю не потеряла самообладания. Усевшись, она с улыбкой сказала:

– Я просто споткнулась, ничего страшного.

Сяо Яньцю не вышла на поклон, а прямиком направилась в туалет. Ей было плохо, внизу все горело, она чувствовала, как из нее вытекает что-то горячее.

Когда Сяо Яньцю вышла из туалета, то у первого же поворота ее окружили. Впереди всех стоял Бинчжан, улыбаясь ей, он поднял вверх большой палец. Бинчжан пребывал в полном восторге от Сяо Яньцю, его восхищение было совершенно искренним, в глазах стояли слезы. Чанъэ в исполнении Сяо Яньцю и вправду была великолепна. Положив руку на плечо Сяо Яньцю, Бинчжан сказал:

– Ты вылитая Чанъэ.

Сяо Яньцю бессильно улыбнулась. Вдруг она увидела Чуньлай и директора фабрики. Чуньлай прильнула к нему, подняв лицо, и буквально светилась от радости. Она шла и что-то ему говорила. Директор бравой походкой вышагивал вперед, выглядел он весьма одушевленно, ни дать ни взять приехавшая инкогнито выдающаяся личность. Директор тепло улыбался и попутно кивал в знак согласия. В их поведении Сяо Яньцю интуитивно уловила странные симптомы, сердце ее застучало. Она усмехнулась и пошла им навстречу.

В день премьеры «Побега на Луну» выпало много снега. И с раннего утра сразу после снегопада на ясном небе засияло солнце. Яркие лучи осветили город, все было белым-бело до рези в глазах. Снег покрыл город, превратив его в огромный торт с толстым-толстым слоем сливок. Он выглядел воздушным, аппетитным и создавал особо праздничное, сказочное настроение. Сяо Яньцю, лежа на кровати, спокойно взирала через застекленную лоджию на улицу, где красовался этот огромный торт. Она еще не вставала и никак не могла взять в толк, почему у нее все никак не проходит кровотечение. Она чувствовала ужасную слабость, пыталась восполнить силы отдыхом. Она намеревалась сэкономить силы, приберечь их на спектакль, на каждый жест, на каждое движение, на каждое слово и фразу.

Ближе к вечеру от пышного торта не осталось и следа. Эта картина создавала ощущение оконченного пира с валяющимися на столе объедками. Снег частично растаял. Проталины зияли чернотой, грязью, выглядели уродливо и даже зловеще. Сяо Яньцю вызвала такси и пораньше приехала в театр. Гримеры и рабочий персонал уже собрались на своих местах. Сегодняшний день был необычным, это был самый важный день в жизни Сяо Яньцю. Отпустив машину, она первым делом обошла кругом всю сцену, все проверяя и попутно общаясь с техническими работниками. После этого она прошла в гримерную, заодно осмотрела бутафорию и спокойно устроилась перед туалетным столиком.

Глядя на свое отражение в зеркале, Сяо Яньцю медленно восстанавливала дыхание. Внимательно рассматривая себя, она вдруг подумала, что сегодня похожа на невесту из древности. Ей нужно со всей тщательностью сделать прическу и нарядиться, чтобы во всем блеске предстать на свадьбе. Она понятия не имела, кто ее суженый, ее голову словно накрывала красная накидка. Неожиданно Сяо Яньцю охватил такой приступ паники, что она потеряла самообладание. За красным покрывалом скрывалась двойная загадка: с одной стороны, сама невеста никого не могла увидеть, а с другой – сама она превращалась в загадку для окружающих. Находиться под красной накидкой означало обоюдную тайну, которая рождала волнение, сердцебиение и смятение.

Сяо Яньцю сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Потом она накинула балахон и, управившись с завязками, вытянула руки. Взяв тональный крем, она выдавила его на левую ладонь и стала равномерно наносить на лицо, шею, плечи и тыльную сторону рук. Распределив основу, Сяо Яньцю смазала нужные места вазелином. Когда гример передал ей красную краску, она аккуратно средним пальцем дотронулась до глаз и переносицы. Изучив себя под разными углами, она осталась довольна и приступила уже к нанесению грима. Начала Сяо Яньцю с румян. После распределения на отмеченных местах краска тут же обрела яркий и свежий оттенок, и в зеркале стал вырисовываться образ цинъи. Теперь пришел черед глаз. Кончиком пальца Сяо Яньцю оттянула веко и, направив его к виску, стала подводить глаза и брови. Закончив, она опустила руку: кожа век тут же обвисла, но нарисованные глаза остались на выбранном для них месте, это выглядело одновременно странно и обворожительно.

Завершив собственноручный грим, Сяо Яньцю передала себя в руки мастера. С помощью влажной фиксирующей повязки тот начал придавать форму ее бровям. Сяо Яньцю даже почувствовала некоторую боль, когда уголки ее глаз стали снова подгонять вверх. Гример несколько раз обвил голову Сяо Яньцю лентой и вплотную подтянул под нее кожу, теперь устремленные вверх внешние уголки глаз больше не опадали. Глаза Сяо Яньцю повторяли очертания летящей чайки, отчего она стала похожа на лисицу из легенд про оборотней, облик ее стал еще более живым и соблазнительным. Закончив с бровями, гример перешел к щекам, наклеив на каждую по большому диску, и лицо Сяо Яньцю вмиг преобразилось, став похожим на очищенное яйцо. Теперь, когда ей приделали челку, надели на волосы специальную сеточку, парик, украшения, в зеркале тут же отразился яркий образ цинъи. Сяо Яньцю пристально смотрела на себя, не в силах поверить, что стала такой красивой. Определенно, то был кто-то другой, из другого мира. Но к Сяо Яньцю все-таки пришло осознание, что это она сама. Она выпятила грудь, наклонила в сторону голову и тут неожиданно обнаружила, что в гримерной собрался народ. Все устремили свои взгляды на одну точку и внимательно разглядывали ее, не веря собственным глазам. Сяо Яньцю увидела Чуньлай, которая оказалась рядом, все это время она была здесь. Застыв на месте, та не могла поверить, что незнакомка перед ней на самом деле ее наставница Сяо Яньцю, с которой они жили бок о бок. Наставница казалась волшебницей, превратившейся в другого человека. Сяо Яньцю мельком взглянула на Чуньлай. Она знала, что чувствует в данный момент эта маленькая женщина. Она увидела, что ее подопечная завидует ей. Сяо Яньцю молчала, сейчас она находилась в процессе перевоплощения. Единственной, на ком она сейчас сосредоточилась, была она сама, уже совершенно другая женщина из совершенно другого мира. То была Чанъэ.

Занавес открылся. Красная накидка была сдернута. Сяо Яньцю распустила длинные рукава. Невеста приготовилась сама себя выдать замуж. Как такового жениха не было. Ее женихом был весь этот мир, ее женихами были все эти люди. Взгляды каждого из них были прикованы к одной-единственной невесте. Сяо Яньцю стояла наизготове, зазвучали гонги и барабаны.

Сяо Яньцю и представить не могла, что спектакль пройдет так быстро. Ей показалось, что он только-только начался, она буквально на несколько минут покинула этот мир, как ей пришлось снова в него возвращаться. Поначалу она переживала, что не вынесет нагрузок, поэтому первые секунды на сцене была несколько зажата. Но очень быстро она полностью избавилась от скованности. Выражая свои переживания, изливая свою душу, она в конце концов забыла, кем является на самом деле, забыв даже про Чанъэ. Огромный клубок невыраженных страданий она тонкой непрерывной нитью вытягивала из себя, в итоге попадая в их путы. Она полностью обнажилась перед этим миром, а он, восхищенный, кричал ей «браво». Сяо Яньцю все больше уходила в другую реальность, все сильнее отдавалась своим страстям, и, казалось, уже не было обратного пути. Это были два часа радости, два часа слез, два часа полной гаммы переживаний, два часа сумасшедшего душевного полета, это были два пьянящих, с легкой грустинкой часа, два часа своеволья и помешательства. Все это было сравнимо разве что с двумя часами экстаза в постели. Тело Сяо Яньцю полностью откликалось на ее умонастроения, она вся раскрылась, разбухла, разрослась, увлажнилась, обмякла, расслабилась, наполнилась. Готовая вот-вот раствориться и излиться, она пребывала в высшей точке экзальтации. Сяо Яньцю ощущала себя перезревшей виноградиной, готовой от самого слабого укола с долгожданным удовольствием излиться вязким соком. Но спектакль закончился, конец игре, всему конец, от «той женщины» не осталось и следа, Сяо Яньцю безжалостно возвратили с Небес на Землю. Однако она никак не могла выйти из роли, ее было не остановить, ее тело на это не отзывалось. Не в силах перевоплотиться обратно, она и дальше хотела петь и играть. Сяо Яньцю не сразу сообразила, что уже вышла на поклон, после чего на нее черным лицом посмотрел занавес, он был закрыт. Это было сравнимо с тем, как если бы в момент приближения оргазма мужчина неожиданно вынул из нее свое орудие. Сяо Яньцю находилась в отчаянии, ей так хотелось выкрикнуть в зрительный зал:

– Не уходите, умоляю вас, вернитесь, скорее вернитесь!

Но зрители разошлись, все было кончено. Сяо Яньцю не то чтобы не устала, просто ей больше некуда было выплеснуть свои силы. Испытывая жгучее чувство тоски, она собиралась с мыслями, куда бы ей податься. Пребывая в абсолютно потерянном состоянии, она направилась за кулисы. Там стоял Бинчжан, похоже, он поджидал ее. Раскинув свои руки, Бинчжан радостно встречал ее у выхода. Сяо Яньцю подошла к нему и, обиженная, точно ребенок, бросилась к нему на грудь. Зарывшись в его объятиях, она беззвучно рыдала. Успокаивая, Бинчжан все хлопал и хлопал ее по спине. Он все понял, и глаза его непрерывно моргали. Никто не знал, что было на уме у Сяо Яньцю, никто не знал, что ей больше всего хотелось сделать в тот момент. Да и сама она вряд ли могла дать ответ. Чанъэ улетела, оставив Сяо Яньцю одну в этом мире. Сяо Яньцю почувствовала, что ей нужен мужчина, чтобы отдаться ему, забыв обо всем на свете. Вдруг она подняла голову, весь ее грим размылся, она походила теперь больше на черта, Бинчжан испугался. Он никак не ожидал, что Сяо Яньцю может сказать ему такое. Только сейчас он понял, что совершенно не понимал этой женщины. Между тем Сяо Яньцю, холодно посмотрев на Бинчжана, сказала:

– Завтра тоже буду играть я. Обещай мне. Завтра на сцену выйду я!

Сяо Яньцю играла четыре спектакля подряд. Она не уступала. Что там говорить о собственной ученице, она бы родным отцу с матерью не уступила. Основная и запасная роли тут были ни при чем. Она считала только себя единственной и неповторимой Чанъэ. Сяо Яньцю совершенно не замечала, как за эти несколько дней изменилось настроение коллектива, она не замечала косых взглядов коллег, ее это не волновало. Как только наступало время, отведенное на грим, она спокойно усаживалась перед туалетным столиком и начинала свое перевоплощение.

Ясная погода держалась четыре дня, после чего небо снова заволокли тучи. Во вчерашнем прогнозе погоды прозвучало, что сегодня во второй половине дня ожидается снежная буря. И действительно, после обеда поднялся ветер, хотя снега пока не было. Сяо Яньцю снова чувствовала упадок сил, все ее тело словно связали веревкой, она еле-еле передвигала ноги. Примерно после трех часов пополудни у Сяо Яньцю поднялась высокая температура, а кровянистых выделений, как ей показалось, стало больше, и они не прекращались. Жар усиливался. Она чувствовала, как раз за разом по ее спине прокатывается холодная волна, а спереди на ноге, похоже, вылезла еще одна вена, которая, сильно проступив и набухнув, ни с того ни с сего начала ныть. Это обеспокоило Сяо Яньцю, и она направилась в больницу на прием к гинекологу. Она рассчитывала, что ей выпишут лекарство, она его примет, но, каков бы ни был результат, свое вечернее выступление она отменять не будет. Однако на этот раз врач не поспешил отделаться лишь лекарством, задав ей ряд вопросов, он вынул большой опросный лист и стал тщательно его заполнять. Держался он весьма серьезно, ничего пугающего или успокаивающего не говорил, так что сам его вид не предвещал ни плохого, ни хорошего. Наконец он спросил:

– Почему вы дотянули до такого состояния? У вас внутреннее заражение, посмотрите, какое у вас кровотечение. – Через некоторое время он добавил: – Нужно делать операцию. Лучше всего, если вы прямо сейчас ляжете в больницу.

Сяо Яньцю даже не стала вступать в дискуссию, вместо этого она грубо ответила:

– Я не лягу, – потом вдогонку спросила: – А можно подождать с операцией?

Врач посмотрел на нее поверх очков:

– Здоровье не ждет.

– Я не лягу, – был ответ Сяо Яньцю.

Врач вытащил рецепт, что-то быстро, размашисто написал и сказал:

– Для начала нужно снять жар. А чтобы срочно сбить температуру, нужно прокапать два флакона, потом уже посмотрим, что делать дальше.

Воспользовавшись свободной минуткой перед капельницей, Сяо Яньцю завернула в холл и мельком взглянула на часы. Не сказать, что времени у нее было предостаточно, но более или менее терпимо. К пяти часам ее прокапают, потом она что-нибудь перекусит и в половине шестого побежит в театр, так что ничего отменять не понадобится. Может, это и к лучшему – пока будет лежать под капельницей, она как следует отдохнет; в любом случае она уже в больнице.

Сяо Яньцю никак не ожидала, что сможет так крепко заснуть в процедурном кабинете, она пребывала в какой-то сонной одури. Сначала она лишь просто закрыла глаза, собираясь отдохнуть, но, пригревшись под действием обогревателя, взяла и заснула. Сяо Яньцю чувствовала себя утомленной, у нее держалась высокая температура, к тому же окно в кабинете было занавешено, поэтому комнатное освещение совершенно дезориентировало ее. Очнувшись ото сна, Сяо Яньцю почувствовала, что ее словно освободили от пут, ей стало намного легче. Она спросила, который час, когда ей сказали, глаза ее застыли от ужаса. Она выдернула иглу и, не успев даже прихватить сумку, побежала к выходу.

На улице уже стемнело, в воздухе беспорядочно кружился снег. Неоновый свет дальних фонарей, вокруг которых безудержным хороводом кружились огромные снежные хлопья, сделал их похожими на назойливых шлюх. А высокие здания стали напоминать важных клиентов, которые в создавшейся световой иллюзии то исчезали, то появлялись. Сяо Яньцю сломя голову помчалась ловить такси. Все такси были заняты, и максимум, что они могли сделать, это заносчиво просигналить, проезжая мимо. Сяо Яньцю так спешила, что совершенно забыла о своем недуге, она изо всех сил махала рукой, пытаясь поймать машину, при этом держалась весьма бодро. То и дело она бежала, кричала и семафорила водителям.

Когда Сяо Яньцю ворвалась в гримерную, Чуньлай была уже загримирована. Они обменялись взглядами, Чуньлай не проронила ни слова. Во время занятий Сяо Яньцю всячески ей покровительствовала, но теперь, когда на Чуньлай был грим, существовала уже другая реальность, ты – не ты, а он – не он: казалось, что вокруг одни незнакомцы и никого слушать не нужно. Сяо Яньцю рывком схватила гримера, ей так хотелось во всеуслышание заявить и гримеру, и всем остальным: «Только я могу быть Чанъэ, только я одна!» Но она этого не сказала. Губы ее дрожали, она не могла говорить. В этот миг она мечтала лишь о том, чтобы к ней с Небес спустилась богиня Сиванму и вручила ей пилюлю бессмертия. Сяо Яньцю достаточно было просто проглотить пилюлю, и без всякого грима она тут же превратилась бы в Чанъэ. Но матушка Сиванму не появилась, и пилюли бессмертия Сяо Яньцю никто не дал. Она снова посмотрела на Чуньлай: загримированная, та была прекраснее небожительницы. Вот она, настоящая Чанъэ. В этом земном мире настоящей Чанъэ не существовало. Благодаря гримеру ею мог стать кто угодно.

Послышались звуки гонгов и барабанов. Сяо Яньцю проводила взглядом Чуньлай, которая направилась к выходу на сцену. Открылся занавес, в центре третьего ряда Сяо Яньцю увидела директора табачной фабрики. Он, как подобает сильным мира сего, сидел и с легкой улыбкой степенно аплодировал. Глядя на него, Сяо Яньцю успокоилась. Она твердо осознала, что ее Чанъэ в этот миг умерла. В эту снежную ночь, когда Сяо Яньцю было сорок лет, Чанъэ перестали мучить угрызения совести. Причина ее смерти оставалась неясна, скончалась Чанъэ на сорокавосьмитысячном году жизни.

Сяо Яньцю вернулась в гримерную и безмолвно села перед туалетным столиком. В зрительном зале послышались крики «браво», между тем в гримерной нарастала тишина. Сяо Яньцю смотрела на свое отражение, ее взгляд напоминал лунный свет осенней ночью, который щедро проливался на землю. Она не соображала, что делает. Словно зомби, она достала сценический костюм и накинула на себя. Потом взяла тональную основу под макияж и, выдавив ее на ладонь левой руки, начала равномерно и аккуратно наносить на лицо, шею и руки. Закончив с макияжем, она попросила гримера придать форму бровям, обернуть голову, прикрепить челку, надеть украшения. Потом она взяла в руки свою флейту. Все это время Сяо Яньцю оставалась абсолютно хладнокровной и спокойной. Однако это ее спокойствие внушало гримеру такой страх, что по спине у него то и дело проползали мурашки. Он испугался и в страхе уставился на нее. Между тем Сяо Яньцю ничего особого не сказала и не сделала, она просто открыла дверь и направилась прямо на улицу.

Сяо Яньцю вышла навстречу буре в одном тонком костюме. Она прошла к главному входу в театр и встала под уличным фонарем. Взглянув на заснеженную дорогу, она сама себе отсчитала такт, размахивая зажатой в руке флейтой. И вот она запела, то снова была ария в напеве эрхуан, которая начиналась с медленного темпа маньбань, постепенно перетекая в юаньбань, затем в люшуй и наконец в иянский напев. Повсюду кружились хлопья снега, ко входу в театр неожиданно стали стекаться люди, весь путь перекрыли машины. Народ все прибывал, пробка из машин продолжала расти, но это сопровождалось немой сценой. И людей, и машины сюда словно занесло ветром, они приземлились здесь так же беззвучно, как снежинки. Сяо Яньцю, похоже, никого не замечала. Зрительный зал в театре вновь взорвался аплодисментами. Пока Сяо Яньцю кружилась в танце и пела, кто-то заметил нечто странное. И тут народ увидел, как что-то капает с низа ее штанов. В свете фонаря это что-то было черного цвета, падая на снег, капли одна за другой прожигали в нем черные отверстия.

# Примечания

1

В Китае пощечина самому себе считается протестом в ответ на несправедливое оскорбление или унижение. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Образное название семейного очага.

3

Имеется в виду Линь Дайюй – героиня романа Цао Сюэциня «Сон в красном тереме».

4

В традиционном Китае в честь верных жен и добродетельных вдов возводились почетные арки.

5

Героиня романа, повествующего о горькой судьбе проститутки Древнего Китая.

6

Героиня танской новеллы «Повесть об Инъин».

7

Героиня древнекитайских легенд.

8

Гуншэн — ученый, отличившийся в Древнем Китае на экзаменах первой ступени и зачисленный в столичное государственное училище.

9

Перевод Л. Д. Позднеевой.

10

«Тунань» в переводе с древнекитайского означает «устремляться на юг».

11

Чоу Юньфат (Чжоу Жуньфа, р. 1955) – известный китайский киноактер.

12

Тан Боху (Тан Инь, 1470–1523) – китайский художник, каллиграф и поэт династии Мин.

13

Чжугэ Лян — знаменитый полководец III в. н. э., известный своей мудростью и смекалкой.

14

Имеется в виду китайский Новый год.

15

1 цзинь равен 0,5 кг.

16

Герои революционного спектакля «Шацзябан».

17

«Кунфуянь» — дорогой сорт изысканной китайской водки.

18

«Кунфуянь» — дорогой сорт изысканной китайской водки.

19

Вид китайских ресторанов, в которых посетители сами участвуют в приготовлении блюд, бросая в кипящий котел выбранные ингредиенты.

20

Имя Сяо Саньцзы дословно можно перевести как «третья малышка». В китайских семьях детям зачастую дают домашние имена, в которых содержится порядковое числительное, означающее очередность рождения ребенка.

21

Строки, переделанные на основе стихотворения Ду Фу «Весенней ночью радуюсь дождю»:

Добрый дождь —
Свою он знает пору
И приходит вовремя,

Весною.
Вслед за ветром
Он уйдет не скоро,
Землю
Влагой напоив живою.

(Пер А. И. Гитовича)

22

Лаошэн — амплуа актера, исполняющего роли стариков и пожилых людей.

23

Чанъэ — в древнекитайской мифологии жена стрелка И, богиня Луны. Согласно мифу, тайком приняла снадобье бессмертия, полученное ее мужем у Сиванму («владычицы Запада»), и унеслась на Луну.

24

В китайском театре манипулирование струящимися рукавами призвано дополнять создаваемый актером образ.

25

Даобань — вводная ария в спокойном произвольном темпе, состоящая, как правило, лишь из одной фразы, исполняется до выхода на сцену действующего лица.

26

Цинъи — подвид женского амплуа дань в пекинской опере, который условно характеризуется как «добродетельная женщина в скромных синих одеждах».

27

Сад Лиюань («Грушевый сад») – первая в Китае императорская музыкально-танцевальная школа, учрежденная во времена династии Тан императором Сюань-цзуном (713–755). Название получила от местечка Лиюань близ тогдашней столицы Китая – Чанъаня. Школа готовила актеров для представлений, разыгрывавшихся при дворе. В нее принимались лучшие китайские музыканты, а также дворцовые служанки. Впоследствии термин «Грушевый сад» стал синонимом понятий «театр», «театральные круги», «драма».

28

Тунчуй хуалянь — подвид амплуа раскрашенных лиц хуалянь, отважный мужской персонаж, обычно отрицательный, в исполнении которого основную часть занимают пение и фехтование медным боевым молотом тунчуй.

29

Сюйшэн (бородатый шэн) – амплуа положительного исторического героя.

30

Даомадань — подвид женского амплуа дань в пекинской опере, исполнительница которого изображает героиню-фехтовальщицу и наездницу.

31

Сипи — один из типов китайских театральных мелодий.

32

Эрхуан — один из основных напевов в пекинской музыкальной драме.

33

Маньбань — ровный темп в 4/4, каждый такт = 40–56 (по метроному). Используется в лирических ариях.

34

Юаньбань — ровный темп в 2/4, каждый такт = 70–96 (по метроному). Используется для характеристики чувств действующего лица или рассказа о спокойном течении событий.

35

Люшуй (текущая вода) – темп в 1/4. В ариях с этим темпом нет остановок, разделяющих фразы, что обеспечивает беспрерывность речевого потока. Подходит для передачи легкого настроения или для выражения приподнятых эмоций.

36

Иянский напев — название получил от уезда Иян южной провинции Цзянси, представляет популярные мелодии XVIII–XIX вв. в пекинской музыкальной драме.

37

Пять амплуа в пекинской опере – шэн (мужчина), дань (женщина), цзин (раскрашенное лицо – персонаж с определенным темпераментом), мо (второстепенная роль, обычно это глупый старик из самых низов общества) и чоу (шут).

38

Данное изречение принадлежит К. Марксу. Полностью звучит так: «Если деньги, по словам Ожье, „рождаются на свет с кровавым пятном на одной щеке“, то новорожденный капитал источает кровь и грязь из всех своих пор, с головы до пят». Капитал, т. 1, гл. 24.

39

«Улянъе» — известный дорогой сорт водки, производимой в провинции Сычуань.

40

Хуадань — разновидность женского амплуа дань, кокетливое амплуа (веселая девушка в пестром наряде).

41

Хуашань — разновидность женского амплуа дань, драматическая (героиня в пестром наряде).

42

«Четыре великих дань» — четыре выдающихся актера пекинской оперы, выступавшие в женском амплуа: Мэй Ланьфан, Чэн Яньцю, Шан Сяоюнь и Сюнь Хуйшэн.

43

В оригинале использовано словосочетание «гнездо для яиц». Здесь автор демонстрирует игру слов, из-за которой у слова «яйцо» – идентичное звучание «дань», сходное со словом, означающим амплуа дань.

44

Эрлан, он же Лаолан, – божество-покровитель актеров и певиц.