# Большая грудь, широкий зад

Мо Янь

Мо Янь


Большая грудь, широкий зад


Мо Янь


Большая грудь, широкий зад

ПОЧТИТЕЛЬНО ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ

ДУШЕ МОЕЙ МАТЕРИ НА НЕБЕСАХ


ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Когда ранней весной 1995 года в комнатушке родного дома в деревне я написал на рукописи слова «Почтительно посвящаю эту книгу душе моей матери на Небесах», на глаза навернулись слёзы. При этом я понимал, что подобное посвящение может вызвать чьи-то насмешки, даже издевательства — ну и пожалуйста.

Для меня эта книга — дань не только моей матери, но и всем матерям Поднебесной. Понятно, что ныне реакцией на такие слова могут быть ещё большее зубоскальство и брань, — ну и пусть их. Воспитанная на феодальной морали мать в книге совершает немало поступков вопреки этой морали — поступков, неправильных и с политической точки зрения, любовь её бурлит, подобно рокочущему океану, необъятная, как земная твердь. Пусть этот образ матери немало разнится с образами матерей в произведениях прошлого, но всё же я считаю её великой матерью, более того — полагаю, что она ещё в большей степени воплощает материнское начало, расширяя существующие стереотипные представления.

Ещё один важный персонаж в книге — её сын-полукровка Шангуань Цзиньтун, рождённый от шведского миссионера и страдающий болезненным пристрастием к женской груди. Высокорослый и представительный, но слабовольный, он на всю жизнь остался духовным карликом, так и не сумев оторваться от груди матери. Этого героя истолковывали превратно, он не мог не вызвать споров. Десять с лишним лет назад я слышал и читал немало суждений о нём и считаю, что читатели оценили его верно. Вполне допускаю, что литература притягательна в том числе и тем, что её могут толковать превратно. Как писатель, я, в общем-то, не против того, чтобы рассматривать Шангуань Цзиньтуна как собирательный образ части современных китайских интеллигентов. И без всякой опаски признаю, что духовный мир Шангуань Цзиньтуна списан с меня, — ведь один уважаемый мною философ как-то сказал: «В глубине души каждого современного китайского интеллигента кроется маленький Шангуань Цзиньтун».

Пятнадцать лет пролетели как одно мгновение, но всё же повторная вычитка рукописи вызвала у меня глубокие раздумья. Да, я заметил немало шероховатостей и небрежностей, но должен признать, что такую книгу я уже не напишу. Во втором издании она сохранила изначальный вид, за исключением небольших сокращений и некоторого упорядочения. Кое-кто из друзей предлагал изменить название на «Цзиньтун и Юйнюй»,[1]

полагая, что это привлечёт больше читателей. Но книга «Большая грудь, широкий зад» живёт уже пятнадцать лет, так стоит ли что-то менять? Тем более, так мне кажется, первоначальное название уже не воспринимается как нечто ужасное. Разве в сегодняшнем мире оно может кого-нибудь отпугнуть?

28 ноября 2009 г.


ГЛАВНЫЕ ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мать

Шангуань Лу, детское имя Сюаньэр. В младенчестве лишилась матери, росла у тётки и дяди Юя Большая Лапа. Выдана замуж за Шангуань Шоуси, сына кузнеца. В конце жизни приняла христианство. Дожила до девяноста пяти лет.

Старшая сестра

Шангуань Лайди; дочь Матери и дяди Юя Большая Лапа. Была замужем за Ша Юэляном, родила дочь Ша Цзаохуа. После Освобождения[2]

насильно выдана за инвалида войны Бессловесного Суня. Позже полюбила вернувшегося из Японии Пичугу Ханя, в драке убила мужа и была казнена.

Вторая сестра

Шангуань Чжаоди. Отцом её считается Юй Большая Лапа; вышла замуж за командира антияпонского спецотряда Сыма Ку; мать двух дочерей — Сыма Фэн и Сыма Хуан. В бою с отдельным шестнадцатым полком смертельно ранена. Её дочери вскоре тоже были убиты по тайному приказу некой важной особы, проводившей левацкую политику «перераспределения земли».

Третья сестра

Шангуань Линди, известна также как Птица-Оборотень. Отцом её считается некий продавец утят (тайный соглядатай местных бандитов). Была страстно влюблена в Пичугу Ханя. Когда его услали на работы в Японию, повредилась рассудком, и её стали почитать как птицу-оборотня. Выдана замуж за бойца отряда подрывников Бессловесного Суня. При попытке взлететь упала с обрыва и разбилась. Двое её немых детей погибли от разрыва авиабомбы.

Четвёртая сестра

Шангуань Сянди. Родилась от бродячего шарлатана-доктора. В самое трудное время, чтобы спасти семью, продала себя в публичный дом, скиталась в чужих краях, о ней не было ни слуху ни духу. Во время «культурной революции» её вернули в родные места, отняли всё, накопленное за долгие годы, подвергли жестокой публичной критике и осуждению. Умерла от обострившейся застарелой болезни.

Пятая сестра

Шангуань Паньди. Родилась от собачьего мясника Толстяка Гао. В юности вступила добровольцем в отряд подрывников. Вышла замуж за политкомиссара Лу Лижэня, родила дочь Лу Шэнли. Была командиром санитарного отряда, начальником района, руководителем скотоводческого хозяйства. Сменила имя на Ма Жуйлянь.[3]

Во время «культурной революции» покончила жизнь самоубийством.

Шестая сестра

Шангуань Няньди. Родилась от просвещённого монаха храма Тяньци. Полюбила американского лётчика Бэббита, которого сбили японские истребители и спас отряд Сыма Ку. На второй день после свадьбы их захватил в плен отдельный шестнадцатый полк Лу Лижэня, но оба бежали. Некая вдова провела её в пещеру в горах, где скрывался Бэббит, там они и погибли.

Седьмая сестра

Шангуань Цюди. Родилась после того, как Мать изнасиловали четверо дезертиров. В детстве продана в приёмные дочери жене русского графа-белогвардейца. Впоследствии сменила имя на Цяо Циша. Закончила мединститут, причислена к «правым элементам» и сослана в деревню на исправительные работы. Во время голода переела соевых лепёшек и умерла.

Восьмая сестра

Шангуань Юйнюй. Сестра-двойняшка Шангуань Цзиньтуна, родилась от шведского миссионера Мюррея. Слепая от рождения, в трудные времена утопилась, не желая быть обузой для Матери.

Я (рассказчик)

Шангуань Цзиньтун, единственный сын Матери. Страдает болезненным, до умопомрачения, пристрастием к женской груди. После окончания средней школы работал в госхозе. Осуждён на пятнадцать лет за некрофилию. После начала реформ, отсидев срок, вернулся домой, поработал заведующим отдела по связям с общественностью в птицеводческом центре «Дунфан», созданном женой его племянника Попугая Ханя. Впоследствии стал председателем совета директоров созданной на деньги Сыма Ляна компании «Единорог. Большой мир бюстгальтеров». Стал жертвой мошенничества, всё потерял, в конце концов оказался в полной нищете и пал духом, так ничего и не добившись в жизни.

Шангуань Шоуси

Кузнец, муж Матери. Импотент, он вынуждал её рожать от других. Убит японцами.

Шангуань Фулу

Кузнец, отец Шангуань Шоуси. Убит японцами.

Шангуань Люй

Жена Шангуань Фулу, заправляла в семье Шангуань. Вела себя как деспот, под старость впала в слабоумие и была убита взбешённой Матерью при попытке причинить вред Шангуань Юйнюй, восьмой сестре.

Сыма Тин

Старший хозяин Фушэнтана, самой богатой усадьбы Даланя. Стал деревенским головой, председателем Комитета поддержки.[4]

Впоследствии в качестве носильщика участвовал в Хуайхайском сражении,[5]

его заслуги были отмечены наградами.

Сыма Ку

Младший брат Сыма Тина, второй хозяин Фушэнтана, муж Шангуань Чжаоди. Во время антияпонской войны командир отряда националистов из «Хуаньсянтуань» — Союза за возвращение родных земель. Был схвачен коммунистами, бежал, сдался властям; расстрелян после открытого суда.

Сыма Лян

Сын Сыма Ку и его третьей наложницы. После того как семью Сыма вырезали японцы, рос у Матери. Убежал из дому, скитался в чужих краях, стал крупным бизнесменом в Южной Корее. С началом реформ вернулся на родину, вложил деньги в строительство. Вёл разгульную жизнь, нажил неприятностей, впоследствии скрылся.

Ша Юэлян

Муж Шангуань Лайди (старшей сестры). Во время антияпонской войны был командиром отряда стрелков «Чёрный осёл». Сдался японцам, стал командиром Бохайского гарнизона, командиром бригады марионеточных войск в Северном Китае. После разгрома бригады батальоном подрывников покончил жизнь самоубийством.

Ша Цзаохуа

Дочь Ша Юэляна и Лайди. Её растила мать вместе с Цзиньтуном и Сыма Ляном. Испытывала глубокие чувства к Сыма Ляну. Скиталась, стала профессиональной воровкой. После возвращения Сыма Ляна в родные края из-за его отказа жениться на ней покончила жизнь самоубийством, выбросившись из окна.

Пичуга Хань

Возлюбленный Шангуань Линди (третьей сестры). Понимал язык птиц, умело ловил их; мастер ушу и прекрасный стрелок из лука. Угнан в Японию на работы, бежал в горы. Пятнадцать лет прожил в пещерах, потом вернулся в Китай, в родные места. Жил в семье Шангуань. Между ним и старшей сестрой, Лайди, которую тиранил Бессловесный Сунь, зародилась любовь. Лайди в драке убила Суня, Пичугу тоже осудили по этому делу. Когда его везли под конвоем на исправительные работы в Цинхай,[6]

он выпрыгнул из поезда и погиб.

Мюррей

Шведский миссионер; из-за частых военных смут остался в уезде Гаоми, в дунбэйской[7]

глубинке; служил в христианской церкви в деревне Далань, научился бегло говорить по-китайски, хорошо ладил с местными жителями. Полюбил Шангуань Лу, стал отцом Цзиньтуна и Юйнюй. Не выдержав издевательств отряда стрелков «Чёрный осёл», бросился с колокольни и погиб.

Попугай Хань

Сын Пичуги Ханя и Лайди. После гибели родителей рос у Матери. С началом реформ вместе с женой Гэн Ляньлянь основал птицеводческий центр «Дунфан», обманом получил в банке крупную сумму, растратил её; позже осуждён.

Лу Лижэнь

Известен также как Цзян Лижэнь. Позже сменил имя на Ли Ду. Политкомиссар антияпонского отряда подрывников, затем отдельного шестнадцатого полка, начальник и заместитель начальника уезда Гаодун, заведующий агрохозяйством. В трудные времена умер от обострившейся болезни сердца.

Лу Шэнли

Дочь Лу Лижэня и Шангуань Паньди. В детстве жила у Матери, потом родители забрали её к себе в уездный город, чтобы она могла учиться. После начала реформ стала управляющей Даланьским филиалом Индустриального и коммерческого банка, мэром Даланя, осуждена и расстреляна по обвинению в коррупции.

Сунь Буянь

(Бессловесный Сунь)

Старший внук тётушки Сунь, соседки семьи Шангуань, немой от рождения. Был помолвлен с Шангуань Лайди. После того как она сбежала с Ша Юэляном, вступил в батальон подрывников Восьмой армии.[8]

Позже взял в жёны Птицу- Оборотня, Шангуань Линди. После 1949 года участвовал в войне в Корее, геройски сражался, вернулся инвалидом. С помощью властей женился на вдовствующей Лайди. Узнав о связи Лайди с Пичугой Ханем, в гневе полез в драку и получил от Лайди смертельную рану.

Цзи Цюнчжи

Учительница Шангуань Цзиньтуна. В 1957 году причислена к «правым элементам». С началом реформ стала первым мэром Даланя; несгибаемая коммунистка.


КНИГА ПЕРВАЯ


Глава 1

С кана,[9]

на котором недвижно возлежал пастор Мюррей, было видно, как полоска красного света упала на розоватую грудь Девы Марии и пухлое личико Младенца у неё на руках. От постоянных дождей прошлым летом крыша дала течь, на написанной маслом картине остались желтоватые потёки, а на лицах Девы Марии и Христа застыло отсутствующее выражение. В ярко освещённом окне, раскачиваясь от лёгкого ветерка, повис на тонких серебряных нитях паучок-сичжу. ««Утром приносит счастье, вечером — богатство», — сказала однажды, глядя на такого паучка, эта красивая бледная женщина. Какое мне может быть счастье?» В голове промелькнули привидевшиеся во сне причудливые формы небесных тел, на улице протарахтели тележные колёса, издалека, с болотистых низин, донеслись крики красноголовых журавлей, недовольно заблеяла молочная коза. За окном, шумно тыкаясь в оконную бумагу, хлопотали воробьи. В тополях за двором перекликались сороки — «птицы счастья». «Видать, сегодняшний день точно какой-то счастливый». Сознание вдруг заработало чётко и ясно: в лучах ослепительного света откуда ни возьмись явилась она, эта красивая женщина с огромным животом. Её губы беспокойно подрагивали, словно она хотела что-то сказать. «Ведь на одиннадцатом месяце уже, сегодня точно родит». Пастор мгновенно понял, что стоит за паучком и криками сорок. Он тут же сел и спустился с кана.

С почерневшим глиняным кувшином в руках пастор Мюррей вышел на улицу за церковью и увидел Шангуань Люй, жену кузнеца Шангуань Фулу, которая, согнувшись, мела улицу перед кузницей метёлкой для кана. Сердце заколотилось. Дрожащими губами он еле слышно произнёс: «Господи… Господи всемогущий…», — перекрестился одеревеневшей рукой и, неспешно зайдя за угол, стал наблюдать за этой рослой, дебелой женщиной. Она молча и сосредоточенно сметала прибитую утренней росой пыль, аккуратно выбирая и отбрасывая мусор. Двигалась она неуклюже, но движения были исполнены невероятной силы, и золотистая метёлка из стеблей проса казалась в её руках игрушечной. Собрав пыль в совок, она примяла её большой ладонью и выпрямилась.

Не успела Шангуань Люй свернуть в свой проулок, как позади послышался шум, и она обернулась, чтобы посмотреть, в чём дело. Покрытые чёрным лаком ворота Фушэнтана, самой богатой усадьбы в округе, широко распахнулись, и оттуда выбежали несколько женщин. В каком-то рванье, с лицами, вымазанными сажей. С чего бы так выряжаться фушэнтановским? Всегда щеголяли в шелках и бархате и никогда не появлялись на людях ненапомаженные и ненарумяненные. Из конюшни напротив усадьбы на новенькой коляске с резиновыми шинами и с навесом из зеленоватой ткани выехал кучер по прозвищу Старая Синица. Коляска ещё не остановилась, а женщины одна вперёд другой стали забираться в неё. Кучер присел на корточки перед влажным от росы каменным львом и молча закурил. Из ворот широким шагом вышел старший хозяин Сыма Тин с дробовиком в руках. Двигался он бодро и проворно, как молодой. Кучер торопливо вскочил, не сводя с него глаз. Сыма Тин выхватил у него трубку, пару раз шумно затянулся и поднял глаза к розовеющему рассветному небу.

— Трогай, — велел он, зевнув. — Жди у моста через Мошуйхэ, я скоро.

Держа вожжи в одной руке и кнут в другой, кучер повернул коляску. Женщины у него за спиной громко переговаривались. Кнут щёлкнул в воздухе, и лошади рысью тронулись. Зазвенели медные бубенцы, и коляска покатила, поднимая облако пыли.

Сыма Тин остановился посреди улицы, беспечно помочился, напрудив целую лужу, крикнул что-то вслед удалявшейся коляске и, прижав к груди дробовик, стал карабкаться на придорожную сторожевую вышку три чжана[10]

высотой, сооружённую из девяноста девяти толстых брёвен. На небольшой площадке наверху был укреплён красный флаг. Ветра не было, и влажное полотнище безжизненно свесилось с древка. Шангуань Люй видела, как управляющий, вытянув шею, вглядывается на северо-запад. Со своей длинной шеей и выпяченными вперёд губами он походил на пьющего гуся. Белая перистая пелена то проглатывала его, то выплёвывала обратно, а кроваво-красные отблески предрассветной зари окрашивали лицо яркими бликами. Шангуань Люй казалось, что его красное, как петушиный гребень, лицо покрыто слоем солодового сахара — блестящего, липкого, даже глаза режет, если долго смотреть. Двумя руками Сыма Тин поднял дробовик высоко над головой. Донёсся негромкий щелчок: это ударник стукнул о капсюль. Сыма Тин торжественно ждал — долго, очень долго. Ждала, задрав голову, и Шангуань Люй, хотя у неё уже болела шея, а от тяжёлого совка ныли руки. Сыма Тин опустил ружьё и надул губы, как обиженный ребёнок.

— Ах, тудыть тебя! — честил он ружьё. — Ещё и не стреляешь!

Он снова поднял его и нажал курок. Грянул выстрел, из дула вырвался яркий язычок пламени и высветил красным лицо Сыма Тина. От резкого звука разлетелась висевшая над деревней тишина, и в один миг всё небо залили яркие краски солнечного света, будто стоявшая на облачке фея рассыпала вокруг мириады чудесных лепестков. У Шангуань Люй даже сердце заколотилось от восторга.

Всего лишь кузнецова жена, в кузнечном деле она была гораздо искусней мужа, и от одного вида железа и огня кровь у неё бурлила и быстрее бежала по жилам. На руках вздуваются мускулы, словно узлы на пастушьем биче, чёрное железо ударяет по красному, искры во все стороны, одежда пропитана потом, он течёт струйками меж грудей, и всё пространство между небом и землёй полно бьющим в нос запахом железа и крови.

А там, наверху, Сыма Тина чуть отбросило отдачей. Во влажном утреннем воздухе повис дым и пороховая гарь. Сыма Тин раз за разом обходил помост, набирал полную грудь воздуха, и его громкий крик разносился по всему Гаоми: «Земляки! Японские дьяволы идут!»


Глава 2

Циновки и соломенная подстилка кана свёрнуты и отодвинуты в сторону. Высыпав пыль из совка прямо на глиняную кладку, Шангуань Люй с беспокойством глянула на невестку, которая постанывала, держась за край лежанки. Выровняв на кане пыль, негромко предложила:

— Давай, забирайся.

Под её нежным взглядом полногрудая и широкозадая Шангуань Лу затрепетала всем телом. Она смотрела на исполненное доброты лицо этой женщины, и пепельно-бледные губы жалко тряслись, словно она хотела что-то сказать.

— Опять нашла нечистая сила на этого паразита Сыма, палит из ружья с утра пораньше! — проворчала урождённая Люй.[11]

— Матушка… —

с трудом выдавила из себя Шангуань Лу.

— Ну, милая невестушка, покажи уж, на что способна, — негромко сказала Люй, отряхивая ладони от пыли. — Коли опять девчонку родишь, даже мне негоже будет твою сторону брать!

Две слезинки выкатились из глаз роженицы. Закусив губу, она собралась с силами и, поддерживая тяжёлый живот, забралась на голую глиняную кладку кана.

— Ты по этой дорожке не раз хаживала, давай сама потихоньку управляйся. — Одной рукой Люй положила на кан сложенную белую тряпицу, другой — ножницы и, нахмурившись, нетерпеливо добавила:

— Свёкор твой с отцом Лайди чёрную ослицу обихаживают, первый раз жеребится, надо мне присмотреть.

Шангуань Лу кивнула. Донёсся ещё один выстрел, испуганный лай собак и обрывки громких воплей Сыма Тина: «Земляки, бегите скорее, не успеете — конец!..» Словно в ответ на эти крики начались толчки в животе. Страшная боль прокатывалась по телу, будто каменный жёрнов; пот, казалось, выступил изо всех пор, заполнив комнату едкой вонью. Она сжала зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу крик. Сквозь слёзы виделась густая чёрная грива свекрови. Та опустилась на колени перед домашним алтарём и вставила три алые сандаловые палочки в курильницу богини Гуаньинь.[12]

Вверх потянулись струйки ароматного дыма.

«О Гуаньинь, бесконечно милосердная и сострадающая, помогающая в нужде и вызволяющая в беде, оборони и смилуйся, пошли мне сына…» Сжав обеими руками высоко вздымающийся, прохладный на ощупь живот и глядя на загадочный, сияющий лик богини, Шангуань Лу проговорила про себя слова молитвы, и из глаз снова покатились слёзы. Она сняла штаны с мокрым пятном и задрала как можно выше рубашку, чтобы полностью открыть живот и грудь. Устроившись на пыли, что принесла свекровь, она вцепилась в край лежанки. В промежутках между схватками проводила пальцами по взлохмаченным волосам и снова откидывалась на свёрнутую циновку.

В оконный переплёт был вставлен осколок ртутного зеркала, и в нём отражался её профиль: мокрые от пота волосы, потухшие раскосые глаза, прямая, бледная переносица, пересохшие, полные, безостановочно трясущиеся губы. Проникавшие через окно солнечные лучи падали на живот сбоку. Синеватые изгибы выступивших кровеносных сосудов вместе с неровными выпуклостями и впадинами выглядели пугающе. Она смотрела на свой живот, и мрачные чувства в душе сменялись светлыми, подобно небесам в разгар лета здесь, в Гаоми: то по ним несутся чёрные тучи, то они сияют прозрачной лазурью. Правда, ей даже страшно было опускать глаза на живот — такой он огромный, а растянувшаяся кожа, казалось, вот-вот лопнет. Однажды ей приснилось, что внутри у неё кусок холодного как лёд железа. В другой раз привиделась жаба, вся в пятнышках. Железо — ладно, напряглась, но вынесла, а вот при мысли о жабе тело всякий раз покрывалось мурашками. «Бодхисатва, оборони… Духи предков, защитите… Боги и демоны, какие ни есть, сохраните и пощадите, дозвольте родить здоровенького мальчика, чтобы всё было на месте… Сыночек, родненький, выходи давай… Правитель небесный и мать-земля, всевышние небожители и лисы-оборотни, помогите…» Так она просила и умоляла меж накатывающих одна за другой, раздирающих всё нутро схваток. Руки вцепились в циновку под головой, тело била дикая дрожь, глаза вылезли из орбит, взор застилала багровая пелена с раскалёнными добела полосами: они извивались, перекашивались и таяли, будто плавящиеся в печи нити серебра. Сдерживаться уже не было мочи, и изо рта вырвался крик. Он вылетел в окно, заметался по улице и проулкам, сплёлся верёвкой с воплями Сыма Тина, и это хитросплетение звука змейкой проскользнуло через торчащие из ушей седые волосы пастора Мюррея, высокого, сутулого, с шапкой рыжих волос на большой голове. Он в это время забирался по прогнившим ступеням лестницы на колокольню и, вздрогнув, остановился. В голубых глазах, вечно слезящихся, как у заблудшей овцы, и неизменно трогающих своей добротой, блеснул лучик радостного удивления. «Всемогущий Боже…» — пробормотал он с жутким дунбэйским акцентом, как говорят в Гаоми, и, перекрестившись большой красной пятернёй, стал карабкаться дальше. Поднявшись на самый верх, он ударил в покрытый зелёной патиной медный колокол, который когда-то висел во дворе буддийского монастыря.

В розовых лучах раннего утра поплыл унылый звон. После первого удара колокола, вслед ещё за одним криком о скором появлении японских дьяволов, у Шангуань Лу отошли воды. Вместе с запахом козлятины волнами наплывал то густой, то едва уловимый аромат цветков софоры. Перед глазами с удивительной чёткостью мелькнула рощица, где она в прошлом году предавалась любви с пастором Мюрреем, но из этих воспоминаний её вырвала свекровь, которая вбежала в комнату с высоко поднятыми, заляпанными кровью руками. Ужас какой-то: казалось, от них сыплются зеленоватые искорки.

— Не родила ещё? — услышала она громкий голос и чуть ли не со стыдом мотнула головой.

Голова свекрови подрагивала в ярком солнечном свете, и Шангуань Лу с удивлением заметила у неё в волосах седину.

— А я думала, уже.

Свекровь потянулась к её животу — большие костяшки пальцев, крепкие ногти, жёсткая кожа, вся будто в мозолях, даже на внешней стороне ладоней, — и страх только усилился. Хотелось отстраниться от этих привычных к железу, а сейчас перепачканных ослиной кровью рук, но сил не было. Руки бесцеремонно надавили на живот, от чего даже сердце перестало биться и по всему телу прокатилась волна ледяного холода. Не сдержавшись, Шангуань Лу несколько раз вскрикнула — не от боли, а от страха. Руки грубо ощупывали её, давили на живот, а под конец свекровь и вовсе хлопнула по нему пару раз, как по арбузу, будто расстроившись, что купила неспелый.

Наконец руки оставили её в покое и повисли в солнечном свете — тяжёлые, неудовлетворённые. Сама свекровь легко плыла перед глазами большой тенью, и только эти руки — реальные, могучие, — казалось, могли делать всё что угодно и с кем угодно. Её голос донёсся откуда-то издалека, словно из глубокого пруда, вместе с запахом ила и пузырями раков:

— …Зрелая дыня сама падает, как время придёт… Ничто её не остановит… Потерпи чуток, о-хо-хо… Неужто не боишься, что люди засмеют, неужто не страшно, что и твои дочки драгоценные будут потешаться над тобой?..

Одна из этих гадких рук снова опустилась на её торчащий живот и стала постукивать по нему: послышались глухие звуки, словно от отсыревшего барабана из козлиной кожи.

— Ну и неженки пошли нынче бабы! Я когда муженька твоего рожала, ещё и подошвы для тапок прошивала…

Наконец постукивание прекратилось, и рука убралась в тень смутным абрисом звериной лапы. Голос свекрови мерцал в полумраке, и волна за волной накатывался аромат софоры.

— Гляжу я на этот живот — ведь какой огромный, и знаки на нём особые, должен быть мальчик. Вот будет удача и для тебя, и для меня, для всей семьи Шангуань. Бодхисатва, яви присутствие своё! Правитель небесный, оборони! Ведь без сына ты всю жизнь как рабыня, а с сыном сразу хозяйкой станешь. Веришь ли в то, что говорю? Веришь или не веришь — дело твоё, вообще-то ты и ни при чём…

— Верю, матушка, верю! — преданно поддакнула Шангуань Лу.

В это время её взгляд упал на тёмные потёки на противоположной стене, и душа исполнилась невыразимых страданий. Она вспомнила, как три года назад, когда она родила седьмую дочку, Цюди, её муж, Шангуань Шоуси, так рассвирепел, что запустил в неё деревянным вальком и разбил голову, отсюда и потёки крови на стене.

Свекровь принесла и поставила рядом с роженицей неглубокую корзинку. Теперь её слова полыхали яркими языками пламени, отбрасывая красивые отблески:

— Повторяй за мной: «Ребёнок у меня в животе — бесценный сын», — говори быстрей!

В корзинке сверху нелущеный арахис. Лицо свекрови исполнено доброты, произносила она эти слова очень торжественно — этакая наполовину небожительница, наполовину любящая родительница, — и тронутая до слёз Шангуань Лу, всхлипывая, проговорила:

— У меня в животе — бесценный сын, я ношу сыночка… моего сыночка…

Свекровь сунула горсть орешков ей в руку и велела повторять: «Хуашэн,[13]

хуашэн, хуа-хуашэн, есть мужское, есть женское, гармония ян и инь». Шангуань Лу взяла орешки, благодарно бормоча за свекровью: «Хуашэн, хуашэн, хуа-хуашэн, есть мужское, есть женское, гармония ян и инь».

Шангуань Люй опустила голову, и слёзы ручьём полились у неё из глаз:

— Явись, бодхисатва, спаси и сохрани, правитель небесный, да снизойдёт премногое благословение на семью Шангуань! Лущи орешки и жди своего часа, мать Лайди, а у нас чёрная ослица должна принести мулёнка, он у неё первый, так что оставаться с тобой не могу.

— Ступайте, ступайте быстрее, матушка, — проговорила растроганная невестка. — Господи, спаси чёрную ослицу семьи нашей, дай ей благополучно разрешиться от бремени…

Шангуань Люй вздохнула и, пошатываясь, вышла из дома.


Глава 3

В пристройке горела закопчённая лампа, заправленная соевым маслом. Она стояла на каменном жёрнове, и тусклый язычок пламени беспокойно метался, пуская завитки чёрного дыма. Запах горелого масла смешивался с вонью ослиного навоза и мочи — дышать было нечем. Рядом с жёрновом стояло позеленевшее каменное корыто для ослов. Между жёрновом и корытом и лежала ослица семьи Шангуань.

Вошедшая Шангуань Люй могла различить лишь огонёк лампы.

— Кого родила-то? — донёсся из темноты обеспокоенный голос Шангуань Фулу.

Урождённая Люй скривила губы в сторону мужа и ничего не ответила. Она прошла мимо лежащей на земле ослицы и стоящего рядом с ней на коленях Шангуань Шоуси, который массировал ей живот, и в сердцах сорвала с окошка чёрную бумагу. И тут же яркие солнечные лучи высветили полстены золотыми ромбами. Потом она подошла к лампе и задула её. Запах горелого масла быстро пересилил зловоние. Тёмное лоснящееся личико Шоуси засияло золотистым блеском, маленькие чёрные глазки загорелись, как два пылающих уголька. Робко глянув на мать, он тихо проговорил:

— Матушка, бежать надо. Из Фушэнтана все убежали уже, скоро японцы здесь будут…

Люй бросила на него взгляд, в котором читалось: «Эх, был бы ты мужиком!», — поэтому он отвёл глаза и опустил вспотевшее лицо.

— Кто тебе сказал про японцев? — зло вскинулась она на сына.

— Да вот хозяин Фушэнтана всё стреляет да голосит… — пробормотал Шоуси, утирая пот. На руку ему налипли ослиные волоски; по сравнению с большой, мясистой ладонью матери она казалась маленькой, тонкой. Губы у него перестали трястись, как у ребёнка, ищущего грудь, он поднял голову и, прислушиваясь, насторожил изящные ушки:

— Матушка, батюшка, слышите?

В пристройку неторопливо вплывал хриплый голос Сыма Тина:

— Почтенные отцы и матери, дядья и тётки, зятья и невестки, братья и сёстры! Бегите, спасайтесь, переждите напасть в пустошах к юго-востоку, в посевах ячменя! Японцы скоро будут здесь — весть эта верная, никакие не выдумки. Земляки, не медлите ни минуты, бегите, плюньте на эти свои развалюхи-дома! Пока вы живы, и горы зелены; коли есть люди, то и мир не закончится. Бегите, земляки, пока не поздно…

— Матушка, слышала? — в испуге вскочил Шоуси. — Надо и нам бежать, что ли…

— Бежать… А куда бежать-то? — недовольно бросила урождённая Люй. — Тем, что в Фушэнтане, ясное дело, самый след бежать, а нам-то чего? Мы, семья Шангуань, кузнечным делом да крестьянским трудом зарабатываем, у нас ни недоимок по зерну, ни долгов по налогам в казну. Кто бы ни стоял у власти, наше дело подчинённое. Или японцы не люди? Да, они захватили Дунбэй, но куда им без нас, без народа, кто будет возделывать поля и платить аренду? Эй, отец, ты ведь глава семьи, верно я говорю или нет?

Шангуань Фулу разжал губы, обнажив два ряда крепких жёлтых зубов, но по выражению лица было не понять, улыбается он или хмурится.

— Тебе вопрос задали! — подняла голос Люй. — Что ощерился, зубы кажешь? Ну хоть жёрновом по нему катай, всё одно ничего не выдавишь!

— Мне-то почём знать! — бросил Фулу с кислым выражением на лице. — Скажешь «Побежали!» — побежим, скажешь «Нет», так и не побежим!

— Коли нету счастья, нету и беды, — вздохнула Люй. — А как беде прийти, от неё не уйти. Что замерли? Быстро на брюхо жмите!

Шоуси почмокал губами и, набравшись храбрости, спросил громко, но без особой уверенности:

— Так родила, нет?

— У настоящего мужчины должно быть что-то одно на уме. Твоё дело — ослица, нечего о наших женских делах переживать, — отрезала Люй.

— Она жена мне… — промямлил Шоуси.

— Никто и не говорит, что не жена.

— Чую, на этот раз мальчик будет, — не отставал Шоуси, давя на ослицын живот. — Пузо такое огромное, аж страх берёт.

— Эх, ни на что ты не годишься… — вздохнула его мать. — Спаси и сохрани нас бодхисатва.

Шоуси хотел сказать что-то ещё, но она глянула на него с такой досадой и ненавистью, что он прикусил язык.

— Вы тут занимайтесь, а я пойду посмотрю, что на улице делается, — заявил Фулу.

— А ну вернись! — Ухватив мужа за плечо, Люй пихнула его к ослице: — Тебе какое дело, что там на улице? — загремела она. — Ослицу давай пользуй, чтоб родила поскорее! О бодхисатва, правитель небесный, ведь какие всегда мужики были в роду Шангуань — гвозди зубами перекусывали, откуда у них такие дрянные потомки!

Фулу склонился над ослицей и, протянув такие же нежные и маленькие, как у сына, руки, стал массировать содрогавшееся в конвульсиях брюхо. Оба склонились над ней, разинув рот и стиснув зубы, — этакие товарищи по несчастью. Когда один нагибался, другой выпрямлялся, и наоборот. Так они и раскачивались, как дети на качелях. Соответственно, и руки у них еле скользили по шкуре ослицы. Ни тот ни другой силы не прикладывали, и массаж получался поверхностный, халтурный. Стоявшая позади Люй уныло покачала головой, потом ухватила мужа за загривок железной ручищей, как щипцами, приподняла и, рыкнув: «А ну, прочь!», — легонько подтолкнула, отчего пользующийся незаслуженной славой кузнеца Шангуань Фулу отлетел в угол и приземлился на мешок с кормом для скота.

— Подымайся! — рявкнула она на сына. — Путаешься только под ногами. Поесть-попить не дурак, а как работать — так и руки не поднять! Правитель небесный, что за наказание такое!

Шоуси вскочил, словно ему амнистию дали, и шмыгнул в угол к отцу. Чёрные глазки обоих шныряли по сторонам, а на лицах застыло туповатое, с хитрецой, выражение. Тут вновь донеслись крики Сыма Тина, и отец с сыном беспокойно заметались, будто им срочно понадобилось по нужде.

Не обращая внимания на загаженную землю, Шангуань Люй, сосредоточившись, опустилась на колени перед брюхом ослицы, закатала рукава и потёрла свои большие руки с режущим слух звуком — будто тёрла подошвы тапок одну о другую. Прижалась щекой к брюху и прищурилась, внимательно прислушиваясь. Потом погладила ослицу по морде и растроганно произнесла:

— Ну давай, милая, постарайся! Такая уж наша бабья доля, никуда от этого не денешься! — Потом, пропустив её шею между ног и изогнувшись, положила руки ей на брюхо и стала с силой толкать вперёд, словно строгая рубанком. Ослица жалобно вскрикнула, согнутые ноги судорожно распрямились, копыта задрожали, словно выбивая дробь на невидимых больших барабанах, и эти беспорядочные звуки эхом отразились от стен пристройки. Вывернув шею, она на какой-то миг подняла голову и тут же тяжело уронила её на землю. Казалось, упал кусок мокрого, клейкого мяса.

— Потерпи ещё немного, голубушка, нас ведь никто не заставлял рождаться женщинами, верно? Стисни зубы, поднатужься… Ну, поднатужься, милая… — негромко приговаривала Шангуань Люй.

Она прижала руки к груди, чтобы набраться сил, перевела дух и медленно, но настойчиво снова стала давить вперёд. Ослица корчилась в конвульсиях, из ноздрей у неё выступила желтоватая жидкость, голова со стуком моталась из стороны в сторону, а всё вокруг заливало водами вместе с жидким навозом. Отец с сыном в ужасе закрыли глаза.

— Земляки, конный отряд японских дьяволов уже выступил из уездного города, сведения у меня верные, не болтовня какая, бегите, а то поздно будет… — Преданные призывы Сыма Тина лезли в уши с необычайной отчётливостью.

Когда отец с сыном открыли глаза, Шангуань Люй сидела у головы ослицы и, глядя в пол, пыталась отдышаться. Белая рубашка насквозь промокла от пота, и на спине рельефно проступили лопатки. Между ног ослицы натекла лужица алой крови, а из родовых путей торчала тоненькая и слабенькая ножка мулёнка. Она смотрелась так неестественно, что казалось, кто-то злонамеренно засунул её туда.

У Люй сильно подёргивалась щека. Она снова приложила её к брюху ослицы и долго прислушивалась. Шоуси не сводил глаз с лица матери, отливавшего безмятежным золотистым цветом перезрелого абрикоса. Крики Сыма Тина без конца носились в воздухе, будто слетевшиеся на вонь мухи, которые то облепляли стену, то снова садились на шкуру ослицы. Шоуси била нервная дрожь, словно в предчувствии большой беды. Хотелось выскочить из пристройки, но духу не хватало. Казалось, стоит выйти за порог, как тут же попадёшь в лапы проклятых японских дьяволов — коротконогих и короткоруких; говорят, носы у них торчат, как головки чеснока, и глаза навыкате, словно бубенчики. А ещё они поедают у людей сердце и печень и пьют кровь. Сожрут ведь подчистую, ни косточки не оставят.

А сейчас, наверное, мчатся толпой по проулкам, преследуя женщин и детей, взбрыкивая и храпя, как жеребцы. Он покосился на отца, пытаясь обрести утешение и уверенность. Шангуань Фулу, эта насмешка над профессией кузнеца, сидел на мешке, бледный от страха, обхватив руками колени. Он беспрестанно раскачивался взад-вперёд и стукался спиной и затылком об стену. В носу у Шоуси почему-то защипало, и из глаз покатились слёзы.

Урождённая Люй кашлянула и медленно подняла голову.

— Что ж ты натворила, голубушка, — вздохнула она, поглаживая морду ослицы. — Ну как тебя угораздило выпростать сначала ногу? Разве не знаешь, глупая, что при родах перво-наперво должна идти голова?.. — На погасших глазах животного выступили слёзы. Люй вытерла их, звучно высморкалась и повернулась к сыну: — Иди за мастером Фань Санем. Эх, думала сэкономлю пару бутылей вина да свиную голову, но, видать, придётся потратиться. Ступай за ним!

Отпрянув к стене, Шоуси с отвисшей челюстью в ужасе уставился на ворота, ведущие в проулок.

— Там же полно японцев, там полно японцев… — промямлил он.

Взбешённая Люй вскочила, пересекла двор и распахнула ворота. Во двор ворвался свежий ветер, который в начале лета дует с юго-запада, неся с собой терпкий дух созревающей пшеницы. В проулке царила тишина и не было ни души, только в воздухе кружился целый рой чёрных бабочек — абсолютно нереальное зрелище. От чёрного пятна рябило в глазах, и Шоуси посчитал это недобрым знаком.


Глава 4

Ветеринар Фань Сань — он же Мастер-Лучник — жил на восточной окраине деревни, рядом с заросшей травой низиной, что тянулась на юго-восток до самой Мошуйхэ — Чернильной речки. Сразу за его домом начинался берег извивающейся на многие километры Цзяолунхэ — реки Водного Дракона. Под нажимом матери Шангуань Шоуси вышел из ворот, хотя ноги у него подкашивались. Раскалённый белый шар солнца, уже перевалившего за верхушки деревьев, заставлял ослепительно сиять с десяток цветных витражей на церковной колокольне, а на такой же высокой, как и колокольня, сторожевой вышке пританцовывал хозяин Фушэнтана Сыма Тин. Он уже охрип, но не переставал выкрикивать, что японцы скоро будут в деревне. На него, задрав головы и сложив руки на груди, смотрели несколько зевак. Шоуси остановился посреди проулка, соображая, как лучше добраться до дома Фань Саня. Пути было два: по главной улице и по берегу реки. Если идти по берегу, можно нарваться на свору чёрных псов семьи Сунь. Дом этой семьи, старая развалюха на северном конце проулка, был окружён невысокой стеной, в которой зияло множество проёмов. На ещё не обвалившихся участках обычно устраивались куры.

Под началом тётушки Сунь была целая ватага из пяти немых внуков. Их родителей будто никогда и не существовало. Все пятеро то и дело забирались на стену, усаживаясь в проёмы будто в седла воображаемых скакунов. С палками, пращами или самодельными деревянными мечами и копьями в руках они, яростно посверкивая белками, провожали мрачными взглядами каждого проходящего по проулку — неважно, человека или животное. К людям они хотя бы какое-то уважение испытывали, а вот к животным — никакого. Будь то телёнок или кот, гусь, утка, курица или собака, стоило им заметить его, они вместе со своими собаками тут же бросались вдогонку, и деревенская улица превращалась в охотничьи угодья. В минувшем году они загнали и прикончили сорвавшегося с привязи мула из Фушэнтана и тут же при всех освежевали. Немало зевак собралось посмотреть, чем всё это закончится: Фушэнтан — семья солидная, двоюродный брат у них где-то полком командует, свояк — офицер полиции в городе, дома целый вооружённый отряд, который на всех страх наводит. Стоит хозяину Фушэнтана топнуть ногой, пол-уезда затрясётся. Взять и зарезать мула такой семьи средь бела дня — что это, если не самоубийство? А младший хозяин Фушэнтана Сыма Ку, великолепный стрелок с красным родимым пятном величиной с ладонь на лице, не только не достал пистолет, но вынул из кошелька пять серебряных даянов[14]

и роздал всем пятерым. С тех пор братья и вовсе удержу не знают, и любая птица в деревне, завидев их, проклинает родителей за то, что дали лишь два крыла.

Когда они с вызывающим видом восседали в своих «сёдлах», пять псов — чёрные, без единого волоска другого цвета, словно их вытащили из лужи туши, — лежали, лениво растянувшись у стены и прикрыв до щёлочек глаза, словно в полудрёме. К Шоуси, жившему с ними в одном проулке, братья Сунь и их псы питали явную нелюбовь. Оставалось только гадать, когда и где он провинился перед этими десятью злыми духами. Всякий раз, когда он заставал их верхом на стене, а псов лежащими под ней, ничего хорошего ждать не приходилось. Он всегда улыбался немым, но это не помогало, и свора чёрных псов всё равно летела к нему пятёркой стрел. Набрасывались они, чтобы попугать, и ни разу не укусили, но он испытывал при этом такой ужас, что при одном воспоминании кидало в дрожь.

Можно направиться на юг и добраться до дома Фань Саня по главной улице. Но это значит, что придётся идти мимо церкви, а там в это время перед воротами под покрытым колючками и испускающим терпкий запах цветущим желтодревесником наверняка сидит на корточках этот рослый здоровяк пастор Мюррей, рыжеволосый и голубоглазый, и доит свою старую козу, ту самую, у которой борода с тремя завитками. Большими красными ручищами, покрытыми редкими и мягкими золотистыми волосами, он тискает её набухшие красные соски, и белое до голубизны молоко звонкими струйками бьёт в тронутый ржавчиной эмалированный таз. Вокруг пастора с козой с жужжанием роятся красноголовые зелёные мухи. Терпкий запах желтодревесника вкупе с козьим духом и тем, чем несёт от Мюррея, — это жуткое зловоние, которое разносится в залитом солнцем воздухе и отравляет пол-улицы. А самое противное, добивал себя Шоуси, когда этот невыносимо провонявший пастор поднимает голову из-за козьего зада и бросает на тебя рассеянный взгляд, хотя на лице у него в этот момент светится доброжелательная и сострадательная улыбка. Но в улыбке губы пастора подёргиваются и обнажаются белые лошадиные зубы. При этом его толстые грязные пальцы осеняют мохнатую грудь крёстным знамением — аминь! Каждый раз у Шоуси всё внутри переворачивается, душу охватывают необъяснимые чувства; он поджимает хвост, как пёс, и спешит убраться прочь.

Собак возле дома немых он избегал, потому что боялся, а Мюррея с его козой — потому что противно. Ещё более противно потому, что его жена, Шангуань Лу, испытывает какие-то особо тёплые чувства к этому рыжему дьяволу, она его преданная последовательница, он для неё — божество.

После этих мучительных раздумий Шоуси решил всё же отправиться за Фань Санем, следуя на северо-восток, хотя его очень тянуло к вышке и глазеющим внизу зевакам. В деревне всё спокойно, если не считать Сыма Тина, который там, наверху, смахивал на дрессированную обезьяну. Страх перед японцами исчез, осталось лишь восхищение матерью: умеет же оценивать ситуацию!

Для отпора пятёрке злых псов он запасся парой кирпичей. С улицы донёсся пронзительный крик мула, где-то мать звала детей.

Приблизившись к двору Суней, он с облегчением увидел, что на стене никого нет и вокруг всё тихо: ни немых, оседлавших проёмы, ни кур на гребне стены, ни дремлющих под ней собак. Стена и так невысока, с проёма вообще весь двор виден как на ладони. Там шла настоящая бойня. Жертвами в этой бойне были одинокие, но гордые куры семьи Сунь, а устроила её сама старуха Сунь, женщина весьма умелая. Про неё говаривали, что в молодости она ловко ходила по крышам и перепрыгивала через стены, промышляла в округе грабежами да и замуж за печника Суня вышла, лишь когда ею всерьёз заинтересовался закон. Во дворе, на гладкой, отливающей белизной земле уже валялось семь куриных тушек, и следы крови вокруг обозначали места предсмертных трепыханий. Ещё одна курица с перерезанным горлом выпала из рук тётушки Сунь, стукнулась о землю, но, забив крыльями, вскочила на ноги и забегала кругами. Пятеро немых, голые по пояс, сидели на корточках под карнизом и тупо переводили взгляды с бегающей кругами курицы на бабку с ножом в руках. Выражение их лиц, движения были поразительно одинаковыми, даже глаза двигались как по команде. Репутация тётушки Сунь в деревне была известная, а сейчас на дворе орудовала сухонькая, сморщенная старушка. Но лицо, стать и движения ещё сохранили следы прошлого, и можно было представить, какой молодицей она была. Пятёрка псов сидела, сбившись вместе и подняв головы с такой безбрежной таинственностью и отрешённостью в глазах, что можно было лишь гадать, что у них на уме.

Происходящее во дворе Суней завораживало, как хорошая театральная пьеса. Зрелище это приковало к себе взгляд Шоуси и заставило его остановиться, забыть обо всех переживаниях, а самое главное — о поручении матери. Опершись на стену, этот низкорослый сорокадвухлетний мужичок полностью отрешился от всего, поглощённый открывшимся перед ним действом, и тут по нему мягко, как вода, острым, как ветер, лезвием драгоценного меча скользнул и чуть не снёс полмакушки ледяной взгляд тётушки Сунь. Немые и собаки тоже повернули головы в его сторону. Глаза немых аж сверкали от злобного возбуждения.

Собаки, наклонив головы, обнажили белые клыки и приглушённо зарычали. Шерсть на загривках встала дыбом. Словно пять стрел в натянутой тетиве, они могли в любой момент рвануться вперёд. «Пора убираться подобру-поздорову», — подумал Шоуси и в ту же минуту услышал величественное покашливание тётушки. Головы немых, которые, казалось, разбухли от возбуждения, вдруг расстроенно опустились, а псы покорно растянулись на земле, выставив перед собой передние лапы.

— Что поделывает твоя матушка, уважаемый племянник Шангуань? — донёсся до него спокойный голос.

Он не сразу и сообразил, что ответить: столько хотелось всего сказать, но он не мог вымолвить ни слова и, густо покраснев, лишь бормотал, как схваченный за руку воришка.

Тётушка усмехнулась. Ухватив большого петуха с красно-чёрным хвостом, она легонько поглаживала его блестящее шелковистое оперение. Петух беспокойно покрикивал, а она выщипывала из хвоста мягкие перья и бросала в мешок из рогоза. Петух ожесточённо вырывался и рыл когтями землю.

— У вас в семье девочки в ножной волан играть умеют? — спросила она. — Лучше всего играть в волан из перьев с живого петуха. Эх, вспомнишь, как бывало…

Глянув на Шоуси, она оборвала фразу и погрузилась в воспоминания. Глаза её вроде бы уставились в стену, а вроде бы глядели сквозь неё. Шоуси смотрел, не моргая и боясь даже вздохнуть. Наконец тётушка Сунь обмякла, словно сдувшийся шарик, блеск в глазах погас, и взгляд стал мягким и печальным. Она наступила петуху на ноги, левой рукой ухватила за основание крыльев, а большим и указательным пальцами правой сдавила шею. Петуху уже было не дёрнуться, и он перестал трепыхаться. Она принялась выщипывать плотно растущие тонкие пёрышки на шее, пока не показалась голая кожа. Согнув средний палец, щёлкнула петуху по горлу. Потом достала небольшой сверкающий кинжал в форме ивового листа, неуловимое движение — и из надреза на горле птицы сначала забила, а потом закапала чёрная кровь…

Держа в руке истекающего кровью петуха, тётушка неторопливо поднялась. Оглянулась по сторонам, словно что-то ища. Прищурилась от яркого солнечного света. У Шоуси всё поплыло перед глазами. В воздухе висел удушливый запах софоры.

— Пошёл ты! — Это был голос тётушки Сунь. Чёрный петух кувырнулся в воздухе и тяжело шлёпнулся посреди двора.

Шоуси протяжно вздохнул и медленно снял руки со стены. Он вдруг вспомнил, что надо идти за Фань Санем, чтобы тот помог чёрной ослице, и уже собрался было двинуться дальше, но петух вдруг забил крыльями и каким-то чудом встал на ноги. От одного вида выщипанного хвоста и безобразно торчащей гузки Шоуси охватила паника. Из перерезанной шеи текла кровь, гребешок — когда-то красный, а теперь иссиня-белый — свесился набок. Но петух изо всех сил старался поднять голову. Старался что было мочи! Голова то поднималась, то падала, безвольно болтаясь. После нескольких попыток ему таки удалось поднять её, но она качалась из стороны в сторону. Петух опустился на землю, в клюве и в ране на шее пузырилась кровь. Золотистыми звёздочками блестели глаза. Немного обеспокоенная тётушка Сунь вытерла руки о траву. Казалось, она что-то жевала, хотя на самом деле во рту у неё ничего не было. Вдруг она смачно сплюнула и крикнула собакам:

— Ату его!

Шангуань Шоуси так и шлёпнулся задом на землю.

Когда он встал, держась за стену, во дворе Суней летели во все стороны чёрные перья, гордого петуха уже разодрали в клочья, кровь была повсюду. Собаки по-волчьи грызлись за петушиные потроха. Немые хлопали в ладоши и по-дурацки хохотали. Тётушка сидела у порога и попыхивала длинной трубкой, будто в глубоком раздумье.


Глава 5

Привлечённые еле слышным запахом, семеро девочек семьи Шангуань — Лайди (Ждём Братика), Чжаоди (Зовём Братика), Линди (Приводим Братика), Сянди (Думаем о Братике), Паньди (Надеемся на Братика), Няньди (Хотим Братика) и Цюди (Просим Братика) — выскользнули из восточной пристройки, где они обитали, и сгрудились под окном Шангуань Лу. Семь головок с растрёпанными волосами, в которых застряли сухие травинки, заглядывали, пытаясь понять, в чём дело. Мать сидит, откинувшись на кане и неспешно пощёлкивая арахис, — вроде бы ничего особенного. Но вот этот запах — явно тянет из окна матери. Лайди, которой уже исполнилось восемнадцать, первой поняла, что происходит. Мокрые от пота волосы матери, прикушенная до крови нижняя губа, страшно подёргивающийся живот и полная комната мух. Руки, лущившие орешки, извивались от боли, а сами орешки крошились на мелкие кусочки.

— Мама! — вырвалось у Лайди, и к горлу подступили рыдания.

Вслед за ней маму стали звать и остальные шестеро сестёр. Все расплакались. Разревелась и самая младшая, Цюди. Неуклюже перебирая ножками, сплошь в укусах блох и комаров, она побежала в комнату. Лайди догнала её и подхватила на руки. Не переставая реветь, Цюди сжала кулачки и стала колотить сестру по лицу:

— К маме хочу… К маме…

В носу у Лайди защипало, к горлу подкатил комок, и горячие слёзы хлынули из глаз.

— Не плачь, Цюди, не плачь, — похлопывала она сестрёнку по спине. — Мама родит нам маленького братика, беленького такого, пухленького…

Из комнаты донёсся слабый стон Шангуань Лу, она отрывисто проговорила:

— Лайди… уведи сестёр… Они маленькие ещё, не смыслят ничего, сама, что ли, не понимаешь…

В комнате что-то загремело, и Шангуань Лу взвыла от боли. Пятеро девочек вновь сгрудились у окна, а четырнадцатилетняя Линди громко вскрикнула:

— Мама, мамочка!..

Лайди опустила сестрёнку на землю и рванулась в комнату на маленьких ножках, которые начали было бинтовать,[15]

но перестали. Споткнувшись о гнилой порожек, она задела кузнечные мехи. Они упали и разбили синюю фарфоровую чашу для подаяний, в которой держали корм для кур. В испуге вскочив, Лайди увидела бабку. Та стояла на коленях в дыму от ароматических палочек перед образом Гуаньинь.

Дрожа всем телом, Лайди поправила мехи, потом стала бестолково собирать осколки, будто так можно было вернуть разбитой чаше первоначальный вид или как-то загладить вину. Бабка стремительно вскочила. Она покачивалась из стороны в сторону, как старая перекормленная кобыла, голова у неё яростно подрагивала, а изо рта один за другим вырывались странные звуки. Лайди инстинктивно сжалась, обхватив голову руками и ожидая, что сейчас посыплются удары. Но ударов не последовало. Бабка лишь ухватила её за большое бледное ухо, подняла и выпихнула на улицу. С пронзительным воплем девушка шлёпнулась на позеленевшие кирпичи дорожки во дворе. Оттуда ей было видно, как бабка наклонилась и долго смотрела на осколки. Теперь она напоминала буйвола на водопое. Потом выпрямилась, держа осколки в руках, легонько постучала ими, и они откликнулись звонкими мелодичными звуками. Лицо бабки было сплошь изрезано морщинами, опущенные вниз уголки рта соединялись с глубокими складками, спускавшимися на нижнюю челюсть, которую, казалось, когда-то просто добавили к лицу.

Лайди бросилась на колени:

— Бабушка, избей меня до смерти!

— Избить тебя до смерти? — печально повторила урождённая Люй. — От этого чаша целее не станет. Это же фарфор династии Мин, времён правления императора Юнлэ,[16]

часть приданого вашей прабабушки. За неё можно было целого мула купить!

Мертвенно-бледная Лайди молила бабку о прощении.

— Замуж тебя выдать надо! — вздохнула Шангуань Люй. — Нет чтобы делами заниматься с утра пораньше, а ты носишься, как злой дух. Матери несчастной и той не даёшь помереть спокойно.

Лайди закрыла лицо руками и разрыдалась.

— А ты думала, хвалить буду за то, что ты мне посуду бьёшь? — недовольно продолжала бабка. — Убирайся-ка с глаз моих долой, забирай своих милых дармоедок-сестричек и отправляйтесь на Цзяолунхэ креветок ловить. И пока полную корзину не наберёте, лучше не возвращайтесь!

Лайди торопливо вскочила, подхватила малышку Цюди и выбежала за ворота.

Шангуань Люй шуганула туда же, за ворота, как кур, и Няньди, и всех остальных девочек, а потом швырнула в руки Линди узкогорлую корзину для креветок.

Прижав к груди Цюди, Лайди взяла за руку Няньди, та потянула за собой Сянди, Сянди потащила Паньди, а Линди одной рукой волокла Паньди, а в другой несла корзину. Так, друг за другом, с плачем и всхлипываниями семеро сестёр Шангуань направились по залитому солнцем проулку, где гулял западный ветер, в сторону Цзяолунхэ.

Проходя мимо двора тётушки Сунь, они почувствовали приятный запах. Из трубы поднимался белёсый дымок. Пятеро немых, как муравьи, таскали в дом дрова и солому, а чёрные псы в явном ожидании лежали у дверей, высунув красные языки.

Девочки забрались на высокий берег реки, и двор Суней стало видно как на ладони. Пятёрка немых их заметила. Старший подвернул верхнюю губу, над которой пробивались чёрные усики, и улыбнулся Лайди. Та залилась краской. Она вспомнила, как не так давно ходила на реку за водой и этот немой бросил ей в ведро огурец. Его хитроватая ухмылка показалась не злой и даже приятной, сердце впервые как-то странно забилось, и кровь прилила к щекам. Она посмотрелась в ровную, как зеркало, поверхность воды: лицо просто горело. Этот хрусткий огурец она потом съела и долго не могла забыть его вкус. Она подняла глаза на сияющую церковную колокольню и сторожевую вышку, на площадке которой золотистой обезьяной прыгал мужчина.

— Земляки, — кричал он, — конный отряд японцев уже выехал из города!

Внизу собралась целая толпа. Люди, задрав головы, смотрели на этого мужчину, который то и дело свешивался через перила, похоже, отвечая на вопросы собравшихся. Дав ответ, он выпрямлялся, обходил площадку и, сложив ладони рупором, снова кричал на всю округу, что японцы скоро войдут в деревню.

На главной улице показалась коляска на резиновых шинах. Откуда она только взялась — словно с неба свалилась или выросла из-под земли. Запряжённая тройкой лошадей, она мчалась под перестук двенадцати копыт, вздымая за собой жёлтое облако пыли. Разномастные лошади — одна желтоватая, как абрикос, другая тёмно-коричневая, как финик, а третья бледно-зелёная с желтизной, — откормленные, лоснящиеся, словно вылепленные из воска, завораживали взгляд. Позади коренного стоял, расставив ноги, смуглый человечек, и издалека казалось, что он сидит верхом. «Хэ, хэ, хэ!» — выдыхал он, щёлкая большим кнутом с красной кисточкой. Потом вдруг резко натянул вожжи, и лошади, протестующе заржав, остановились как вкопанные. И экипаж, и лошадей, и возницу накрыло облако пыли. Когда пыль осела, Лайди увидела слуг из Фушэнтана: они грузили в коляску оплетённые бутыли с вином и кипы соломы. На каменных ступенях при входе в усадьбу стоял высоченный детина и громко покрикивал. Одна из бутылей с громким стуком упала, затычка из свиного мочевого пузыря прорвалась, и дорогое вино потекло на землю. Двое слуг бросились поднимать бутыль, а подскочивший детина стал охаживать их плясавшей в его руках плетью. Те присели на корточки, обхватив головы руками и покорно принимая заслуженное наказание. Плеть летала, извиваясь, словно змея; повсюду разносился винный аромат. В просторах полей за деревней под ветром гнулись колосья пшеницы, прокатываясь золотыми волнами.

— Бегите, бегите! — неслись неумолчные крики с вышки. — Всем конец, коли не успеете!..

Многие вышли из домов и бесцельно копошились вокруг, как муравьи. Одни разгуливали, другие бегали, третьи стояли, застыв на месте. Кто двигался на восток, кто на запад, кто ходил кругами, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Ароматы со двора семьи Сунь становились всё явственнее, из дверей дома валил пар. Немых было не слышно и не видно, и во дворе царила тишина. Время от времени изнутри вылетала обглоданная кость, и пятёрка чёрных псов бросалась в драку. Победитель отбегал к стене, забивался в угол и начинал с хрустом глодать, а остальные заглядывали в дом, посверкивая красными глазами и тихонько повизгивая.

— Пойдём домой, — потянула старшую сестру за руку Линди.

— Нет, — покачала головой Лайди. — Мы идём на реку за креветками. Вот родит нам мама братика и вдруг захочет поесть супа из наших креветок…

Выстроившись в шеренгу и держась за руки, девочки спустились к реке. В воде отражались их ладные фигурки и симпатичные лица. У всех крупные носы с горбинкой и большие, бледные, мясистые уши, такие же, как у матери. Лайди достала из-за пазухи гребень из персикового дерева и принялась причёсывать сестёр. На землю посыпалась соломенная труха. Все при этом морщились и попискивали. Потом расчесала волосы себе, заплела в толстую косу и закинула за спину. Кончик косы доставал ей до пояса. Убрав гребень, она закатала штанины, и открылись бледные округлые ноги. Потом скинула синие бархатные туфли, расшитые красными цветами. Сёстры во все глаза таращились на изуродованные бинтованием ступни.

— Что уставились? — вдруг вспыхнула Лайди. — Чего не видели? Не наберём креветок — не будет нам пощады от старой карги!

Сёстры быстро скинули туфли и закатали штанины, а малышка Цюди вообще осталась голышом. Стоя на илистом берегу, Лайди окинула взглядом неторопливые воды реки и мягко, послушно покачивающиеся на дне водоросли, среди которых играли рыбки. Низко над водой летали ласточки. Она зашла в реку и крикнула:

— Цюди остаётся на берегу креветок подбирать, остальные — в воду!

Девочки со смехом и визгом последовали за ней.

Когда удлинившаяся от бинтования пятка Лайди погрузилась в ил и нежные, как шёлк, водоросли коснулись ног, она ощутила какое-то удивительное, дотоле незнакомое чувство. Нагнувшись, она стала осторожно шарить руками у корней речной травы, где чаще всего прячутся креветки. Что-то маленькое вдруг забилось между пальцами, и её охватило радостное волнение. В руках трепыхалась и водила красивыми усиками скрюченная, почти прозрачная, величиной с палец креветка. Она бросила её на берег, и к ней с радостным воплем устремилась Цюди.

— Сестра, я тоже поймала!

— Сестра, и я поймала!

— И я!


Подобрать всех креветок двухгодовалой Цюди оказалось не по силам. Она споткнулась, шлёпнулась на попу и заревела. Несколько рачков добрались до реки и снова скрылись в воде.

Лайди подняла сестрёнку и стала отмывать попу от ила. От каждой пригоршни воды маленькое тельце вздрагивало, раздавался пронзительный визг, к которому примешивался бессмысленный в устах ребёнка набор грязных ругательств. Напоследок Лайди шлёпнула сестрёнку и отпустила. Та чуть ли не бегом взлетела на ровное место на берегу, схватила там ветку с прибрежных кустов и, покосившись на старшую сестру, снова разразилась ругательствами, как заправская скандалистка. Лайди не выдержала и рассмеялась.

Остальные сёстры уже ушли вверх по течению. На залитом солнцем берегу подпрыгивало несколько десятков креветок.

— Сестра, собирай быстрей! — крикнула одна из младших.

Лайди подняла корзину и обернулась к Цюди:

— Вот вернёмся домой, ужо доберусь до тебя, глупышка маленькая! — И принялась быстро подбирать улов.

Однообразное занятие позволило забыть о переживаниях, и она даже замурлыкала неизвестно откуда запомнившийся мотивчик:

— Нет у тебя сердца, матушка моя, за торговца маслом выдала меня…

Вскоре она поравнялась с сёстрами, которые вплотную друг к другу двигались вдоль берега, высоко подняв зад и почти касаясь подбородком воды. Они шарили вокруг, медленно продвигаясь вперёд. За ними, покачиваясь на поверхности помутневшей воды, плыли оторвавшиеся жёлтые водоросли. Выпрямлялись девочки — то Линди, то Паньди, то Сянди, — лишь поймав креветку. Все пятеро бросали их на берег почти без остановки. Лайди приходилось подбирать их чуть ли не бегом, за ней хвостиком еле поспевала Цюди.

Они и не заметили, как вплотную подошли к горбатому каменному мостику через реку.

— Выходите! — крикнула Лайди. — Всё выходите! Корзина полная, пора возвращаться.

Сёстры нехотя вышли на берег: руки белые от воды, ноги в красноватом иле.

«Сестра, почему сегодня в реке так много креветок? Сестра, а мама, наверное, уже родила нам маленького братика? Сестра, а японские дьяволы — они какие? Они правда маленьких детей едят? Сестра, а почему у немых всех кур перерезали? Сестра, а почему бабка нас всё время ругает? Сестра, а мне приснилось, что у мамы большой вьюн в животике…» Они засыпали Лайди вопросами, но она ни на один не ответила. Её глаза были прикованы к мосту, посверкивающему красноватыми бликами. Рядом с ним остановилась примчавшаяся из деревни коляска — та самая тройка на резиновом ходу.

Коротышка-возница сдерживал разгорячённых лошадей, и они, звонко цокая копытами и высекая из камня искры, ступили на мост. В коляску вскочили несколько полуголых мужчин, опоясанных широкими ремнями из воловьей кожи с медными бляхами, сверкающими на солнце. Лайди узнала их: это были охранники из усадьбы Фушэнтан. Сперва они выбросили из коляски кипы соломы, потом начали выгружать бутыли с вином — всего двенадцать. Возница стал поворачивать коренного, чтобы тот сдал назад, и поставил коляску рядом с мостом. Тут она увидела младшего хозяина, Сыма Ку, — он мчался со стороны деревни на велосипеде. Чёрный сверкающий велосипед всемирно известной немецкой марки, первый в Гаоми и во всём Дунбэе. Её дед, Шангуань Фулу, — этому всегда невтерпёж, — улучив момент, когда никто не видел, подержался как-то за ручку руля. Но это было прошлой весной, а сейчас жёлтые глаза младшего хозяина, казалось, метали голубые молнии. Он был в длинном халате из дорогого плотного шёлка поверх белых заграничных брюк, перевязанных на лодыжках синими ленточками с чёрными кистями, и в кожаных туфлях на белой каучуковой подошве. Ноги казались невероятно толстыми, словно штанины надули изнутри. Полы халата были заткнуты за белый шёлковый пояс с бахромой на обоих концах. С левого плеча у него спускалась узкая портупея из коричневой кожи. На ней висела кобура, из которой язычком пламени выглядывала полоска красного шёлка.

Под звуки заливистого звонка Сыма Ку летел на немецком велосипеде как ветер. Соскочив с него и сняв соломенную шляпу с загнутыми полями, он стал обмахиваться ею как веером, и красное родимое пятно у него на щеке смотрелось как горящий уголь.

— Живее! — громко скомандовал он. — Сваливайте солому на мост и поливайте вином. Поджарим этих собак!

Слуги принялись торопливо носить кипы соломы на мост, и через некоторое время там выросла куча в половину человеческого роста. Вокруг разлетались белые мотыльки, которых привезли вместе с соломой: одни попадали в реку на корм рыбам, другие стали добычей ласточек.

— Лей вино! — заорал Сыма Ку.

Слуги, кряхтя, стали таскать бутыли и открывать их. Забулькало прекрасное вино, по реке поплыл пьянящий аромат, под потоками вина шелестела солома. Много вина растеклось по каменной облицовке моста; оно скапливалось в лужицы, а потом стекало в реку подобно дождевым струям. Когда вылили все двенадцать бутылей, мост засиял, словно вымытый. Солома изменила цвет, а вино всё стекало с моста прозрачной завесой. Прошло ещё немного времени — одну трубку выкурить, — и на реке белыми цветами стала всплывать опьяневшая рыба. Младшие сёстры вознамерились было собрать её, но Лайди негромко одёрнула их:

— Не смейте заходить в воду! Сейчас домой пойдём!

Происходящее на мосту было необычно и притягательно, и они просто застыли на месте. В том числе и Лайди, которая звала сестёр домой, а сама не спускала глаз с моста.

Стоявший там Сыма Ку с довольным видом хлопал в ладоши, глаза у него блестели, а лицо расплылось в улыбке.

— Кто ещё смог бы придумать такой блестящий план! — похвалялся он перед слугами. — Никто, кроме меня, мать вашу! Ну-ка суньтесь теперь, гнусные япошки, узнаете, на что я способен.

Слуги одобрительно зашумели.

— Так что, поджигать, второй господин? — спросил один.

— Нет! Вот появятся, тогда и зажжём, — ответил Сыма Ку и в окружении слуг зашагал с моста.

Коляска повернула обратно в деревню.

Над мостом вновь повисла тишина, которую нарушала лишь капель стекающего вина.

Раздвигая заросли кустарника на склоне, Лайди с корзиной креветок в руке вела сестёр на гребень дамбы. Вдруг перед ней возникло смуглое худое лицо. Испуганно вскрикнув, она выронила корзину. Та спружинила на кусте и, подпрыгнув, покатилась вниз, к реке. Вывалившиеся креветки хлынули из неё вьющейся блестящей лентой. Линди устремилась за корзиной, остальные сёстры бросились собирать креветок. Боязливо отступив к реке, Лайди не спускала глаз со смуглого лица. На нём появилась извиняющаяся улыбка, и открылись два ряда зубов, сияющих подобно жемчужинам.

— Не бойся, сестрёнка, — послышался негромкий голос. — Мы партизаны. Давай без шума и постарайся побыстрее уйти отсюда.

Только теперь она разглядела в кустах на дамбе множество людей в зелёной форме. Они вжались в землю, лица и взгляды напряжены, у одних ружья, у других гранаты, а у некоторых лишь ржавые широкие мечи-дао. Смуглолицый, что улыбался ей белозубой улыбкой, в правой руке держал отливающий синевой пистолет, а в левой что-то блестящее и тикающее. Позже она узнает, что это карманные часы, по которым определяют время. А со смуглолицым они в конце концов будут спать под одним одеялом.


Глава 6

Входивший во двор Фань Сань был навеселе.

— Скоро японцы сюда заявятся, выбрала времечко ослица ваша! — недовольно ворчал он. — Хотя что тут говорить, её мой жеребец покрывал. Кто колокольчик на шею тигру повязал, тому и развязывать. Ты, Шангуань Шоуси, смотрю, молодцом, бережёшь репутацию. Хотя, тьфу, какая у тебя репутация! Я только из уважения к матушке твоей. Мы с твоей матушкой… — хохотнул он. — Она мне скребок изготовила — лошадям копыта подрезать…

Шоуси обливался потом и что-то бормотал, едва поспевая за Фань Санем.

— Фань Сань! — послышался громкий голос Шангуань Люй. — Тебя, как духа-покровителя, не дождёшься, ублюдок!

— Фань Сань явился! — приосанился тот.

Взглянув на распростёртую на земле чуть ли не при последнем издыхании ослицу, он тут же почти протрезвел.

— О-хо-хо, надо же так! Что раньше-то не позвали?

Скинув с плеча сумку из воловьей кожи, он нагнулся, потрепал ослицу по ушам и погладил по брюху. Потом повернулся к заду, потянул за торчащую из родовых путей ногу и, выпрямившись, печально покачал головой:

— Поздно, дрянь дело. Говорил я твоему сыну, когда он привёл её в прошлом году на случку: «Лучше с ослом этого вашего кузнечика спаривать». Так он и слушать не стал, жеребца ему подавай. А мой жеребец племенной, чистокровный японец, одно копыто больше её головы. Как забрался на неё, так она чуть не грохнулась: ну прямо петух воробьиху топчет. Но мой племенной — он племенной и есть, дело своё знает: зажмурился и знай себе охаживает кузнечика вашего. Да будь и чей другой жеребец, что с того? Тоже трудно рожала бы. Ваша для мулов не годится, ей только ослов и приносить, таких же кузнечиков, как сама…

— Фань Сань! — оборвала его рассерженная Люй. — Это и всё, что ли?

— Всё, всё. Что тут ещё говорить! — Он поднял сумку, закинул её на плечо и, снова утратив трезвость, пошатываясь, двинулся к выходу.

Но она схватила его за руку:

— Неужто вот так просто и уйдёшь?

— А ты разве не слыхала, почтенная, о чём хозяин Фушэнтана горланит? Скоро уже вся деревня разбежится! Так кто важнее — я или ослица?

— Верно, думаешь, не уважу тебя, почтенный Сань? Будет тебе две бутыли доброго вина и свиная голова. В этой семье я хозяйка.

— Знаю, знаю, — усмехнулся Фань Сань, глянув на Шангуаней — отца и сына. — Таких женщин, чтобы семью кузнеца как клещами держали да с голой спиной молотом махали, во всём Китае не сыщешь, экая силища… — И он как-то странно рассмеялся.

— Не уходи, Сань, мать твою, — хлопнула его по спине Люй. — Как ни крути, две жизни на кону. Племенной — твой сынок, ослица эта сноха тебе, а мулёнок у неё в животе — внучок твой. Давай уж, расстарайся: выживет — отблагодарю, награжу; не выживет — винить не буду, знать судьба моя такая несчастливая.

— Экая ты молодец: и ослицу, и жеребца в родственники мне определила, — смутился Фань Сань. — Что тут скажешь после этого! Попробую, может вытащу животину с того света.

— Вот это я понимаю, разговор. И не слушай ты, Сань, россказни этого полоумного Сыма! Ну зачем японцы сюда потащатся? К тому же этим ты благие деяния свои приумножаешь, а черти добродетельных стороной обходят.

Фань Сань открыл сумку и вытащил бутылочку с маслянистой жидкостью зелёного цвета.

— Это волшебное снадобье, приготовлено по тайному рецепту и передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Как раз для случаев, когда у скотины роды идут не так. Дадим ей, а уж если и после него не родит, то даже Сунь Укун[17]

не поможет. Ну-ка, подсоби, господин хороший, — махнул он Шангуань Шоуси.

— Я подсоблю, — сказала Шангуань Люй. — У этого всё из рук валится.

— Раскудахталась курица в семье Шангуань, что петух яиц не несёт, — проговорил Фань Сань.

— Если хочешь обругать кого, третий братец, так обругай в лицо, не крути, — подал голос Шангуань Фулу.

— Осерчал, что ли? — вскинулся Фань Сань.

— Будет пререкаться, — вмешалась Шангуань Люй. — Говори давай, что делать?

— Голову ей подними, — скомандовал Фань Сань. — Мне лекарство влить надо!

Люй расставила ноги, напряглась и, обхватив голову ослицы, приподняла её. Животное замотало головой, из ноздрей с фырканьем вылетал воздух.

— Выше! — прикрикнул Фань Сань.

Люй поднатужилась, тяжело дыша и тоже чуть не фыркая.

— А вы двое, — покосился на отца с сыном Фань Сань, — неживые, что ли?

Те бросились помогать и чуть не споткнулись об ослиные ноги. Люй закатила глаза, а Фань Сань только головой покачал. В конце концов голову подняли достаточно высоко. Ослица распустила толстые губы и ощерила зубы — длинные, жёлтые. Фань Сань в это время вставил ей в рот рожок из коровьего рога и влил зелёной жидкости из бутылочки.

Шангуань Люй перевела дух.

Фань Сань достал трубку, набил её, присел на корточки, чиркнул спичкой, прикурил и глубоко затянулся. Из ноздрей у него поплыл сизый дымок.

— Японцы уездный город заняли, — проговорил он. — Начальника уезда Чжан Вэйханя убили, а его домашних изнасиловали.

— Тоже Сыма наслушался? — уточнила Люй.

— Нет, мой названый брат рассказал. Он там живёт за Восточными воротами.

— Через десять ли[18]

правда уже не правда, — хмыкнула Люй.

— Сыма Ку отправил слуг на мост кострище устраивать, — вставил Шоуси. — И это, похоже, не выдумки.

— Чего серьёзного никогда от тебя не услышишь, — сердито зыркнула мать на сына, — а вот на выдумки горазд. Мужик ведь, детей целая куча, а всё не понять, голова у тебя на плечах или пустая тыква. Можно ведь поразмыслить: японцы — они же не без роду-племени, у каждого и отец, и мать имеется. Какая у них может быть вражда или ненависть к нам, простым людям, что они нам сделают? Бежать — так пуля всё одно догонит. А если прятаться, то до каких пор?

Отец и сын слушали, понурив головы и не смея пикнуть. Фань Сань вытряхнул пепел из трубки и прокашлялся:

— А ведь почтенная сестрица всё как есть по полочкам разложила, не то что мы — дальше своего носа не видим. После этих твоих слов прямо от сердца отлегло. И верно, куда бежать-то? Где прятаться? Я-то убегу, спрячусь, а своего осла, племенного своего куда дену? Они что две горы — где укроешь? На один день спасёшься, а на пятнадцать — не получится. Так что ну их, мать их ети! Нам бы сперва мулёнка вызволить, а там поглядим.

— Дело говоришь! — поддержала его Люй.

Фань Сань скинул куртку, затянул пояс и прочистил горло, словно мастер ушу перед схваткой.

— Вот и славно, Сань, вот и славно, уважаемый, — одобрительно кивнув, затараторила Люй. — После человека доброе имя остаётся, после дикого гуся — только крик. Спасёшь мулёнка — ещё бутыль с меня, буду в барабаны и гонги бить, славу тебе петь.

— Ерунда всё это, почтенная сестрица, — отмахнулся Фань Сань. — Разве не я позволил племенному обрюхатить вашу ослицу? Как говорится, что посеешь, то и пожнёшь. — Он обошёл ослицу кругом, потянул за торчащую маленькую ножку и пробормотал: — Ну что, родственница, вот и подошли мы с тобой к вратам ада. Туго тебе придётся, но ты уж не посрами почтенного Саня. Найдите-ка мне верёвку и жердину, — продолжал он, потрепав ослицу по голове. — Лёжа ей не родить, надо поднять, чтоб стояла.

Отец с сыном уставились на Шангуань Люй.

— Делайте, что велит почтенный Сань, — бросила она.

Те принесли что требовалось. Взяв верёвку, Фань Сань пропустил её под передними ногами ослицы, завязал вверху узлом и, скомандовал:

— Суй сюда жердину!

Шангуань Фулу повиновался.

— Ты сюда вставай, — указал ветеринар Шоуси. — А теперь оба нагнулись — и жердину на плечо!

Стоящие друг против друга отец с сыном наклонились и подставили плечи.

— Ну вот и славно, — удовлетворённо произнёс Фань Сань. — А теперь, не торопясь, по моей команде поднимаем, и чтоб выложились по полной. Получится — не получится, сейчас всё и решится. Больше эта животина вряд ли вынесет. Ты, сестрица, с заду становись, будешь помогать принимать, чтобы малыш не упал и не покалечился.

Он повернулся к ослиному крупу, потёр руки, разогревая, вылил всё масло из стоящей на жёрнове лампы на ладонь, растёр по рукам и выдохнул. Сунул руку в родовые пути, и ноги ослицы конвульсивно задёргались. Рука Фань Саня проникала всё дальше, пока не оказалась внутри по плечо, а щека прижалась к красноватому копытцу мулёнка. Шангуань Люй смотрела на него во все глаза с трясущимися губами.

— Так, господа хорошие… — выдавил Фань Сань приглушённым голосом. — Считаю до трёх, на счёт «три» поднимайте как можно выше. Тут речь о жизни и смерти идёт, так что не трусить и не отпускать. Ну, — нижняя челюсть у него почти упёрлась в ослиный зад, а глубоко проникшая внутрь рука, казалось, что-то ухватила, — раз, два, три!

Отец с сыном крякнули и с усилием начали выпрямляться. Тело ослицы повернулось, она оперлась на передние ноги, подняла голову, вывернула задние и поджала под себя. Вместе с ней повернулся и Фань Сань: теперь он лежал на земле чуть ли не ничком. Лица не видно, слышался лишь голос:

— Поднимай, поднимай же!

Яростно вытягивая тяжесть вверх, отец с сыном стояли уже почти на цыпочках. Люй подлезла под брюхо ослице и упёрлась в него спиной. С громким криком та встала на все четыре ноги. И тут же из родовых путей вместе с кровью выскользнуло что-то большое и липкое, попав прямо в руки Фань Саня, а потом мягко съехав на землю.

Фань Сань обтёр морду мулёнка, перерезал ножом пуповину, завязал, отнёс его на место почище и вытер всего сухой тряпкой. В глазах Шангуань Люй стояли слёзы, она безостановочно повторяла:

— Слава богам неба и земли, благодарение Фань Саню.

Мулёнок, пошатываясь, встал на ноги, но тут же упал. Мягкая, как бархат, шёрстка, красные губы, словно лепестки розы.

— Молодец, — проговорил Фань Сань, помогая мулёнку встать. — Наша всё же порода. Племенной — мой сынок, а ты, малец, стало быть, внучок мне, а я тебе — дед. Почтенная сестрица, приготовь немного рисового отвара, покорми мою сноху-ослицу, она, почитай, с того света возвернулась.


Глава 7

Лайди кинулась было бежать, таща за собой сестёр, но успела сделать лишь несколько шагов, когда послышался резкий свист, похожий на птичий. Она задрала голову посмотреть, что за птица издаёт такие странные звуки, и тут сзади, на реке, раздался оглушительный взрыв. В ушах зазвенело, голова затуманилась. К ногам девочек шлёпнулся израненный сом, обдав их горячими брызгами. По желтоватой голове текли струйки крови, длинные усы слабо подрагивали, кишки вывалились наружу. Лайди, словно во сне, обернулась к сёстрам: они, застыв, уставились на неё. В волосах у Няньди застрял комок спутанных водорослей, похожий на коровью жвачку. К щеке Сянди прилипло несколько серебристых рыбных чешуек. Шагах в десяти река раскатывалась чёрными волнами, образуя водоворот, куда с шелестом падала поднятая взрывом горячая вода. Над поверхностью поплыла густая белая дымка, разнёсся сладковатый запах пороха. Лайди силилась понять, что происходит, и не могла, она чувствовала лишь панический страх. Хотелось закричать, но вместо этого из глаз посыпались крупные слёзы. «Почему так хочется плакать? Да и не плачу я вовсе. Отчего тогда слёзы? Может, это и не слёзы даже, а капли воды из реки?» В голове всё смешалось, а на представшей её глазам картине — посверкивающие балки моста, бурлящая мутная вода в реке, густые кусты, охваченные паникой ласточки, потерявшие дар речи сёстры — всё перепуталось и сплелось в бесконечную круговерть. Она глянула на малышку Цюди: рот приоткрыт, глаза зажмурены, на щеках полоски от слёз. Вокруг что-то всё время потрескивает: так лопаются пересохшие на солнце стручки фасоли. Заросли кустов на дамбе хранят тайну, тихонько шурша, будто там прячутся сотни маленьких зверушек. Ни звука от людей в зелёном, которых она только что видела. Ветви кустов тянутся вверх, золотистые монетки листьев чуть подрагивают. Неужели они так и прячутся там? А если да, то зачем? Пока она ломала над этим голову, откуда-то, словно издалека, донёсся сдавленный крик:

— Сестрёнки, на землю, быстро! Сестрёнки, ложись!..

Она оглядывалась, пытаясь определить, откуда этот крик, но перед глазами всё плыло и качалось. Казалось, где-то в мозгу ворочается нечто ракообразное, и от этого ужасно больно. С неба упало что-то чёрное и блестящее. С восточной стороны моста медленно вздыбился столб воды размером с буйвола и, поднявшись на высоту дамбы, рассыпался струями, подобно раскидистым ветвям серебристой ветлы. В нос ударила вонь пороховых газов, запахло речным илом, разорванной на куски рыбой и креветками. Уши заложило, она ничего не слышала, но, казалось, видела, как жуткие звуки расходятся волнами во все стороны.

В реку упал ещё один блестящий чёрный предмет, и вздыбился ещё один столб воды. На берег шлёпнулось что-то синее, с краями как собачьи клыки. Она нагнулась и протянула руку, чтобы поднять эту штуку. Из-под кончика пальца вылетел жёлтый дымок, и пронзившая его резкая боль мгновенно передалась всему телу. Вокруг всё снова загрохотало, словно эта обжёгшая руку боль вытеснила боль из ушей. Вода в реке шипела, над ней плыли клубы пара. В воздухе прокатывались хлопки разрывов. Трое сестёр ревели, разинув рот, трое других заткнули уши и зарылись в землю, выставив попы, как те глупые птицы, которые, спасаясь от преследования, прячут голову в песок и забывают обо всём остальном.

— Сестрёнки! — снова раздался громкий крик из кустов. — Быстро на землю! На землю и сюда ползите!

Лайди бросилась на землю и стала искать глазами кричавшего. Наконец она заметила его среди гибких веток красной ракиты. Этот был тот самый смуглолицый с белоснежными зубами. Он махал ей рукой:

— Сюда ползите, скорее!

В замутнённом мозгу будто образовалась щель, через которую полился сверкающий поток света. Тут она услышала ржание и, повернув голову, увидела золотистого жеребёнка с развевающейся огненной гривой — он устремился на мост с южного конца. Это был красавец жеребёнок из Фушэнтана. Уже не маленький, но и не взрослый, без уздечки, горячий, норовистый, полный юного задора. Завели его от племенного жеребца Фань Саня. Так что, если любимого племенного считать сыном Фань Саня, этот золотистый жеребёнок ему внук. Лайди знала этого жеребёнка, он ей нравился. Он то и дело проносился по проулку, вызывая бешеную ярость чёрной своры тётушки Сунь. Доскакав до середины моста, жеребёнок замер: то ли его остановила стена соломы, то ли пьянящий запах пропитавшего её вина. Наклонив голову, он сосредоточенно разглядывал солому. «Интересно, о чём он думает?» — мелькнуло в голове Лайди. Тут снова раздался резкий свист, и на мосту ослепительно сверкнула вспышка взрыва. Глазам стало больно, больнее, чем если долго смотреть на расплавленный металл, а грохот раскатился далеко вокруг. Жеребёнка разорвало на куски, и в кусты неподалёку упала его нога с обгорелой шёрсткой. Лайди замутило, кисловато-горькой волной к горлу подкатила тошнота. Голова заработала чётко и ясно. Глядя на оторванную ногу жеребёнка, она поняла, что такое смерть. От охватившего её ужаса руки и ноги затряслись, зубы застучали. Она вскочила и поволокла сестёр в кусты.

Они сжались вокруг неё, как шесть долек чеснока вокруг сердцевины, обхватив друг друга руками. Слева, совсем близко, уже знакомый голос что-то хрипло кричал, но вскоре его заглушила бурлящая в реке вода.

Она крепко прижимала к себе Цюди, чувствуя, как пылает лицо малышки. Река подуспокоилась, белая дымка понемногу рассеивалась. Свистящие чёрные штуковины, за которыми тянулись длинные хвосты, теперь перелетали дамбу и падали на деревню. Грохот разрывов, то усиливаясь, то затухая, сливался там в один протяжный гул. Слышались приглушённые женские крики, с треском обрушилось что-то большое. На противоположном берегу на дамбе ни души, лишь одиноко высится старое рожковое дерево. У самой кромки воды — плакучие ивы, опустившие в реку длинные нежные ветви. «Откуда прилетают эти странные страшные штуки?» — не покидала мысль. Размышления прервал хриплый мужской вопль. В просветах между ветвями показался младший хозяин Фушэнтана. Он въезжал на мост на велосипеде. «Зачем его понесло туда? Из-за жеребёнка, наверное. Но в одной руке у Сыма Ку горящий факел. Стало быть, жеребёнок, размётанный по мосту и окрасивший своей кровью воды реки, ни при чём». Велосипедист резко затормозил, и факел полетел на пропитанную вином солому на середине моста. Вспыхнувшее пламя весело побежало во все стороны. Сыма Ку развернул велосипед, но времени вскочить в седло уже не оставалось, и он побежал, толкая велосипед перед собой. Голубоватые язычки пламени преследовали его по пятам, а изо рта по-прежнему рвался странный вопль. Бах! — что-то будто треснуло, и соломенная шляпа с загнутыми полями птицей слетела с головы Сыма Ку в реку. Отбросив велосипед, он согнулся в три погибели, споткнулся и растянулся на мосту. Бах! Бах! Бах! — затрещало снова, будто хлопушку запустили. Сыма Ку пополз, прижимаясь к мосту и извиваясь, как большая ящерица, и быстро исчез. Треск прекратился. Голубое пламя уже охватило весь мост, посредине оно вздымалось выше всего, но дыма не давало. Вода под мостом посинела. Дышать стало тяжело, грудь сдавило, в носу пересохло. Жар накатывался волнами, с присвистом, как порывы ветра. Ветки покрылись каплями, словно их пробил пот, листья скручивались и увядали.

— Япошки поганые, так и разэтак сестёр ваших! — неслась из-за дамбы громкая ругань Сыма Ку. — Лугоуцяо[19]

вы перешли, а вот перейдите-ка Холунцяо — мост Огненного Дракона! — И он расхохотался.

Он ещё хохотал, когда над идущей вдоль противоположного берега дамбой показалась целая цепочка желтоватых кепи. Потом выросли фигуры в такой же форме, стали видны головы лошадей, и вот уже выстроилось несколько десятков всадников на могучих скакунах. Даже за несколько сотен метров Лайди разглядела, что они, как две капли воды, похожи на жеребца почтенного Фань Саня. «Японские дьяволы! Это японские дьяволы! Вот они и явились…»

Кавалеристы не пошли на охваченный пламенем каменный мост, а стали боком, сталкиваясь друг с другом, спускаться по дамбе к реке. Слышалась громкая непонятная речь, ржание, конники входили в реку. Сначала скрылись лошадиные ноги, потом они зашли по брюхо. Японцы сидели в сёдлах, не горбясь, выпрямив спины и высоко подняв головы. В ярком солнечном свете лица сливались в одно белое пятно, было не разобрать ни носов, ни глаз. Лошади тоже высоко несли головы — казалось, что они идут рысью. Вода в реке напоминала разбавленный сироп, от неё шёл сладковатый запах. Голубые брызги, которые поднимали тяжело продвигающиеся вперёд конники, походили на язычки пламени, они лизали лошадям брюхо, заставляя тянуть вверх большие головы. Лошадиные хвосты были наполовину в воде, японцы покачивались в сёдлах, держа поводья обеими руками. Вытянутые в стороны прямые ноги в стременах напоминали иероглиф «восемь». Одна гнедая кобыла остановилась посреди реки, подняла хвост и навалила целую кучу. Седок беспокойно послал её вперёд, тронув бока каблуками. Но та дальше не шла, тряся головой и шумно грызя удила.

— Бей их, братцы! — раздался крик из кустов слева, и тут же что-то треснуло, словно порвался шёлк. Потом зазвучали хлопки — раскатистые и звонкие, отрывистые и глухие. В реку с шипением шлёпнулось что-то чёрное, оставив после себя шлейф белого дыма. Раздался взрыв, поднявший ещё один столб воды. Сидевший на гнедой японец странно подпрыгнул, потом откинулся назад, всплеснув коротенькими ручками, и из груди у него хлынула чёрная кровь. Она забрызгала всю голову лошади и стекала в реку. Гнедая встала на дыбы, из воды показались измазанные чёрным илом копыта и широкая, мощная блестящая грудь. Когда копыта снова опустились в воду, подняв волну, всадник уже навзничь лежал на крупе. Японец на вороном вошёл в воду головой вниз. Ещё одного всадника вышибло из седла, и он повис, покачиваясь, на шее коня, обхватив её руками. Съехавшее с головы кепи прижало к лошадиной шее, из уха сочилась струйка крови. На реке всё смешалось, потерявшие всадников лошади с ржанием поворачивали обратно. Остальные кавалеристы пригнулись в сёдлах, обхватив лошадиные бока ногами, навели на кусты блестевшие смазкой карабины и открыли огонь. С фырканьем и шумом разгребая ил и толщу воды, больше десятка лошадей вырвались на мелководье. От их крупов, от красных из-за ила копыт и хвостов во все стороны разлетались мириады брызг, и с самой середины реки за ними тянулись длинные-длинные сверкающие полосы.

Вырвавшийся вперёд пегий жеребец с белой звёздочкой на лбу уже был недалеко от дамбы. Копыта тяжело и неуклюже, с плеском и шумом рассекали мелководье. Сидевший на нём бледный японец направил коня на кусты. Прищурившись и сжав зубы, он левой рукой похлопывал его по крупу, а в правой высоко занёс отливающий серебром длинный меч. Лайди могла разглядеть даже капли пота у него на кончике носа, густые ресницы коня, слышала рвущееся из его ноздрей дыхание и ощущала кисловатый запах конского пота. На лбу пегого вдруг полыхнул красноватый дымок, и все четыре ноги застыли на скаку. Блестящую шкуру покрыли бесчисленные глубокие складки, ноги коня подкосились, и он вместе со всадником рухнул на землю у самых кустов.

Остальные японцы поскакали по мелководью на восток, к тому самому месту, где Лайди с сёстрами оставили обувь. Там они повернули и начали забираться на дамбу через кусты. Потом отряд пропал из виду, и она стала смотреть туда, где упал жеребец. Его большая голова была перепачкана чёрной кровью и илом, а голубой глаз печально глядел в небесную лазурь. Наполовину придавленный бледный всадник лежал, уткнувшись лицом в ил. Голова вывернута набок, рука вытянута в сторону воды, словно он хотел что-то вытащить оттуда.

Когда-то гладкое, сверкавшее под солнцем мелководье теперь было изрыто копытами. Посреди реки плыл на боку вороной. Труп медленно несло и крутило течением, и наконец он перевернулся кверху брюхом, а все четыре ноги с подковами величиной с половину глиняного кувшина задрались к небу. Зрелище это было недолгое: под журчание воды ноги снова опустились в реку до следующей возможности указать в небеса. Большую гнедую кобылу, которая так впечатлила Лайди, уже унесло вместе со всадником далеко вниз по течению. «Может, она решила заглянуть к большому племенному почтенного Фань Саня…» Почему-то Лайди решила, что эта гнедая — племенная, что она жена этому жеребцу и провела в разлуке с ним много лет.

Солома на мосту ещё горела, и над лизавшими её теперь жёлтыми языками пламени стелился густой белый дым. Синеватый настил моста выгибался дугой, вздыхая, покряхтывая и постанывая. Казалось, охваченный огнём мост превратился в большую змею, у которой крепко приколочены голова и хвост, и она извивалась от боли в тщетных попытках вырваться. «Бедный мост, — расстроилась Лайди. — И бедный немецкий велосипед! Единственная современная техника в Гаоми и во всём Дунбэе, а теперь обгоревшие, искорёженные обломки». Нос забивали пороховая вонь, запах горелой резины, крови и ила, раскалённый воздух казался липким. Она чувствовала, что вся эта гадость переполняет грудь и в любой момент может вырваться наружу. Но хуже было другое: от искр, прилетавших с волнами раскалённого воздуха, стали с треском вспыхивать капли, от жара выступившие на ветках. Схватив в охапку Цюди, Лайди велела сёстрам бежать вон из кустов. На дамбе пересчитала их. Все на месте: перемазанные сажей лица, босые ноги, помутневшие глаза, пылающие от жара уши. Таща за собой сестёр, она спустилась по склону дамбы, и они бросились к заброшенному участку, где, как она слышала, раньше стоял дом какой-то мусульманки. Теперь на развалинах разрослись дикая конопля и дурнишник. Когда они бежали по стеблям конопли, ей показалось, что ноги сделаны из теста, — так больно кололись стебли. За ней, спотыкаясь и подвывая, следовали сёстры. Наконец, обессиленные, они сели на землю и обняли друг друга. Младшие зарылись лицом в одежду старшей, Лайди же, не опуская головы, испуганно смотрела на полыхающий на дамбе пожар.

Из моря огня, объятые пламенем, с душераздирающими воплями стали вылетать те самые люди в зелёной форме.

— На землю! По земле катайтесь! — услышала она знакомый голос.

Он первый скатился по склону дамбы, как огненный шар. За ним последовал ещё десяток. Огонь они сбили, но одежда и волосы курились синеватым дымком. От красивой изумрудно-зелёной, как молодые листочки, формы почти ничего не осталось. Она липла к телу чёрными драными лоскутами. Один боец не стал кататься по земле. Он кричал от боли, но продолжал бежать.

Бежал он как раз туда, где сгрудились девочки, — к большой яме с грязной водой. Из воды торчали толстые, как деревья, водяные растения с красноватыми стеблями, мясистыми листьями светло-жёлтого цвета и нежными розовыми соцветиями. Объятый пламенем боец рухнул туда, и брызги разлетелись во все стороны. Из травы по краям ямы повыскакивали маленькие лягушата — у них лишь недавно отвалились хвосты. С водяных растений вспорхнули белоснежные бабочки, откладывавшие яйца на нижней стороне листьев, и пропали в солнечном свете, словно поглощённые жаром. Огонь на теле бойца потух; он лежал, весь чёрный, голова облеплена толстым слоем ила, на щеке извивается маленький червяк. Где глаза и где нос — не разобрать, виден лишь рот, исторгающий полный боли крик:

— Мама, мамочка, как больно!.. Умираю…

Изо рта у него выскользнула маленькая золотистая рыбка. Барахтаясь, он взбаламутил дно, и из ямы поднялось жуткое зловоние.

Товарищи его лежали ничком — кто стонал, кто извергал ругательства. Их оружие валялось на земле. Лишь один, худой и смуглолицый, держал в руке пистолет.

— Братцы, — волновался он, — быстро выбираемся отсюда! Японцы скоро будут здесь!

Обожжённые продолжали лежать как лежали, словно не слыша. Лишь двое поднялись, шатаясь, но, сделав пару неверных шагов, снова рухнули на землю.

— Разбегаемся, братцы! — кричал смуглолицый, пиная в зад лежащего рядом.

Тот чуть прополз вперёд, кое-как встал на колени и взвыл:

— Командир… Глаза… Я ничего не вижу…

Теперь она наконец знает, что смуглолицего зовут Командир. И тут он закричал:

— Братцы, дьяволы наступают!

Действительно, с востока по гребню дамбы двумя колоннами надвигались волной прилива две дюжины японских конников. Дамба ещё пылала, но отряд держал строй, лошади следовали друг за другом почти вплотную. У проулка семьи Чэнь передний всадник повернул вниз по склону, остальные последовали за ним. Пройдя рысью по краю покрытого золотистым песком участка за дамбой — его, ровный и твёрдый, семья Сыма использовала для просушки зерна, — они перешли в размашистый галоп и развернулись в одну линию. Высоко подняв сверкающие на солнце узкие и длинные мечи, японцы стремительно, как ветер, с громким боевым кличем понеслись на врага.

Командир, не целясь, выстрелил из пистолета по летящим в атаку конникам — из дула закурился белёсый дымок. Отбросив пистолет, он, припадая на одну ногу и петляя, как заяц, побежал туда, где прятались сёстры Шангуань. Его нагнал большой жеребец розово-жёлтой масти. Сидевший в седле японец резко нагнулся и рубанул, целясь в голову. Командир упал, голова осталась невредима, но мечом снесло кусок правого плеча. Отрубленная плоть взлетела в воздух и упала. Лайди своими глазами видела, как этот кусок размером с ладонь запрыгал по земле, точно лягушка, с которой содрали кожу. Вскрикнув от боли, командир несколько раз перевернулся на земле и недвижно застыл. Уложивший его японец повернул коня к рослому детине с большим мечом. На лице у того читался страх, он слабо взмахнул мечом, целясь вроде бы коню в голову, но тот в прыжке сбил его с ног копытами. Всадник тут же наклонился и одним ударом раскроил здоровяку череп, заляпав мозгами свои галифе. Вскоре все десять партизан, выбежавших из кустов, обрели вечный покой. Японцы отпустили поводья, и кони, ещё возбуждённые атакой, продолжали гарцевать по трупам.

В это время из редкой сосновой рощицы на западе от деревни показался ещё один конный отряд. За ним следовало множество пехотинцев в хаки. Соединившись, конники направились по дороге, что вела к деревне. Туда же пчелиным роем устремились и пехотинцы в круглых стальных касках, с воронёными винтовками за плечами.

Пожар на дамбе догорал, в небо поднимались клубы чёрного дыма. Невесть откуда взявшиеся полчища мух облепили трупы, превращённые конскими копытами в сплошное месиво, лужи крови на земле и забрызганные кровью листья растений. Кружились они и вокруг командира.

Перед глазами у Лайди всё плыло, веки отяжелели и слипались от этого странного, дотоле не виданного зрелища: отделённые от крупа, но дёргающиеся лошадиные ноги и головы с торчащими из них ножами; обнажённые мужские тела с повисшими между ног огромными причиндалами; человеческая голова — она каталась и квохтала, как курица-несушка. А ещё среди стеблей конопли прямо перед ней прыгали на тоненьких лапках крошечные рыбёшки. Но больше всего её перепугало другое: командир, которого она считала убитым, медленно поднялся на колени, нашарил свою отрубленную плоть, расправил этот кусок и приладил к зияющей ране. Но он тут же отвалился, скрывшись в траве. Командир схватил его и стал колотить о землю, пока тот безжизненно не застыл. Потом выдрал лоскут из своего рванья и плотно замотал в него непослушную плоть.


Глава 8

Шум во дворе вывел Шангуань Лу из забытья. И её охватило отчаяние: живот такой же надутый, а половина кана в крови. Собранная свекровью пыль превратилась в липкую, пропитанную кровью грязь, а неопределённость ощущений сменилась чёткостью и ясностью. Между балками беззвучно порхала летучая мышь с розоватыми крыльями, на чёрной стене медленно проступало синевато-красное лицо, и это было лицо мёртвого мальчика. Раздиравшая нутро боль притупилась, и она с удивлением обнаружила в промежности маленькую ножку с блестящими ноготками. «Всё, — мелькнула мысль, — конец мне пришёл». При мысли о смерти навалилась глубокая печаль, она уже видела, как её кладут в гроб из хлипких досок, свекровь смотрит зло и хмуро, муж мрачен и молчалив, и лишь семеро её девчушек плачут навзрыд…

Девчоночий плач перекрыл зычный голос свекрови. Шангуань Лу открыла глаза, и видение исчезло. Через окошко лился яркий свет, в комнату волнами проникал аромат софоры. Об оконную бумагу билась пчела.

— Ты, Фань Сань, погоди руки мыть, — говорила свекровь. — Эта наша невестка драгоценная так и не родила ещё. Только одна ножка и вышла. А вдруг и ей поможешь…

— Ну что ты несёшь, почтенная сестрица, надо же сказануть такое! Фань Сань по ослам да по лошадям доктор, какое мне у женщины роды принимать.

— Что у человека принимать, что у скотины — всё едино.

— Ты бы меньше языком болтала, сестрица, а лучше бы воды принесла. И не боялась бы потратиться, а послала бы за тётушкой Сунь.

— А ты будто не знаешь, что я не в ладах с этой старой ведьмой! — загрохотала свекровь. — Она в прошлом году курицу у меня стащила.

— Ну как знаешь, не моя жена рожает, а твоя невестка! — вывернулся Фань Сань. — Эх, мать-перемать, моя-то жена ещё в животе у моей тёщи корчится… Ты, почтенная сестрица, не забудь-ка про вино и свиную голову — я как-никак две жизни твоей семье спас!

В голосе свекрови зазвучали нотки печали:

— Ты уж смилуйся, Фань Сань! Как в прежние времена говорили, за всякое благодеяние, пусть и не сразу, награда будет. К тому же на улице вон стрельба какая! А ну как выйдешь и на японцев наткнёшься…

— Брось! — отмахнулся Фань Сань. — Столько лет живём в одной деревне как одна семья, вот я сегодня и делаю исключение из правил. Я тебе прямо скажу, хоть ты и твердишь, что человек или скотина — всё едино, но, в конце концов, жизнь человека превыше всего…

Шангуань Лу услышала шаги: кто-то направлялся в дом и при этом звучно сморкался. «Неужели свёкор с мужем да ещё этот хитрюга Фань Сань войдут сюда? Ведь я же голая!» От гнева и стыда перед глазами поплыли какие-то белые клочья, будто рваные облака. Она хотела было сесть и поискать одежду, чтобы прикрыться, но не смогла и шевельнуться.

Где-то за деревней раздавались громовые раскаты. В минуты затишья слышался таинственный и в то же время знакомый гул, словно откуда-то лезли бесчисленные зверюшки, словно что-то грызли бесчисленные зубы. «Да что же это за звук такой?» — мучительно размышляла она. Яркой вспышкой в мозгу высветилась картина десятилетней давности, когда во время особенно страшного нашествия саранча хлынула тёмно-красным валом, подобно наводнению, закрыв собой солнце, и сожрала подчистую всю листву и даже кору на ивах. Именно эта жующая саранча издаёт такой страшный звук! «Опять налетела саранча, — в ужасе думала она, погружаясь в пучину безнадёжности. — Пошли мне смертыньку, владыка небесный, исстрадалась уже… Господи Боже, Пресвятая Дева, ниспошлите милость, спасите душу мою…» — отчаянно молила она, взывая ко всем китайским и западным богам, и боль в сердце, да и во всём теле, казалось, отступила. Вспомнилось, как весной на лугу рыжеволосый и голубоглазый, по-отечески добрый уважаемый пастор Мюррей говорил, что китайский небесный правитель и западный Бог суть одно божество, как рука и ладонь, как лотос-ляньхуа и лотос-хэхуа. «Как петушок и дрючок», — стыдливо добавила она. Дело было в начале лета, и он стоял с этой мужественно вздыбившейся штуковиной в рощице софоры. Вокруг всё было усыпано прекрасными цветами, аромат пьянил, как вино. Она плыла, как облачко, как пушинка. Бесконечно взволнованная, смотрела она в серьёзное и святое, близкое и ласковое, улыбающееся лицо Мюррея, и глаза её наполнились слезами…

Она зажмурилась, и слёзы по морщинкам в уголках глаз стали скатываться на уши. Дверь в комнату отворилась, послышался негромкий голос свекрови:

— Ну, как ты тут, мать Лайди? Уж потерпи, дитя моё… Наша чёрная ослица принесла вот мулёнка, да такого живенького. Ежели ещё и ты родишь ребёночка, то-то вся семья Шангуань будет довольна. Дитя моё, что можно скрыть от отца с матерью, от доктора не скроешь, неважно, кто принимает роды — мужчина или женщина. Упросила вот господина Фань Саня…

Заботливые речи — такая редкость у свекрови — тронули душу. Открыв глаза, Шангуань Лу чуть кивнула туда, где расплывалось лицо урождённой Люй, большое, золотящееся. Та махнула в дверь:

— Почтенный Сань, заходи.

Лицо хитрюги Фань Саня, который старался выглядеть равнодушно-серьёзным, словно застыло. И тут в нём вдруг будто не осталось ни кровинки. Пряча глаза, словно увиденное испугало его, он выдавил:

— Почтенная сестрица, смилуйся и прости меня, не возьмётся Фань Сань за это дело, хоть убей.

И начал пятиться к двери, опустив голову и стараясь не смотреть на Шангуань Лу. В дверях он столкнулся с пытавшимся заглянуть в комнату Шоуси. Роженица успела заметить мелькнувшую в проёме крысиную мордочку мужа и почувствовала омерзение.

— Фань Сань, сукин ты сын! — гаркнула свекровь, бросаясь за ветеринаром.

Когда Шоуси снова просунул голову в дверь, Шангуань Лу собрала все силы, оперлась на локоть и, махнув рукой, выдавила ледяным тоном — неужели это она произнесла такие слова?!

— Подойди сюда, сучий потрох! — Давно ведь уже не чувствует к мужу ни вражды, ни ненависти — зачем ругать его? Называть его сучьим потрохом всё равно что оскорблять свекровь — ведь свекровь — сука, старая сука…

«Сука, старая ты сука, зубы скалить мне не смей, будешь скалиться, дружок, пыли слопаешь совок…» — всплыла в голове старая история о глупом зяте и тёще, она слышала её лет двадцать назад, когда жила у тётки: тогда непрестанно шли дожди и при этом стояла страшная жара. Гаоми ещё только начинался, жителей было немного, семья тётушки перебралась туда самой первой. Муж её здоровенный был детина, его ещё называли Юй Большая Лапа: кулаки с лошадиную подкову, взрослого мула мог свалить. Любил играть на деньги, руки вечно в зелени от медных монет… На току семьи Сыма Ку, где проходил сход против бинтования ног, Шангуань Люй на неё глаз и положила…

— Звала меня? — Шангуань Шоуси стоял возле кана, отвернувшись к окну, — ему явно было неловко. — Чего звала-то?

Она не без жалости смотрела на этого мужчину, с которым прожила двадцать один год, и душа вдруг исполнилась сожаления. Волной накатил аромат софоры…

— Этот ребёнок… он не твой… — тонким, как волосок, голосом проговорила она.

— Мать моих детей… — Губы Шоуси кривились, он чуть не плакал. — Ты уж не помирай… Сейчас за тётушкой Сунь пойду…

— Нет… — Она умоляюще взглянула на мужа. — Прошу тебя, позови пастора Мюррея.

Во дворе урождённая Люй с мукой на лице, словно отрывая кусок собственной плоти, вытащила из-за пазухи пакетик из промасленной бумаги в несколько слоёв, развернула и достала серебряный даян. Она крепко сжала его в кулаке — уголки рта опустились в устрашающей гримасе, глаза налились кровью. Подёрнутая сединой голова поблёскивала на солнце. В раскалённом от жары воздухе откуда-то плыли клубы чёрного дыма; с севера, от реки, доносился грохот и гул, в воздухе слышался свист пуль.

— Фань Сань, — заговорила она, чуть не плача, — видишь ведь, что человек умирает, и даже пальцем не шевельнёшь, чтобы помочь! Вот уж правду говорят: «Нет ничего ядовитее осиного яда и безжалостнее сердца лекаря». Но, как гласит пословица, с деньгами можно и чёрта жёрнов крутить заставить. Двадцать лет я хранила на груди этот даян, отдаю в обмен на жизнь невестки! — И она вложила монету в руку Фань Саня. Тот в ужасе отшвырнул её, словно кусок раскалённого железа. Лицо у него покрылось маслянистым потом, щёки задёргались, исказив лицо.

— Отпусти, почтенная сестрица… — взмолился он, закинув сумку на плечо. — В ножки кланяться буду…

Он побежал было к воротам, но тут увидел, что в них вваливается Шангуань Фулу. Голый по пояс, одной туфли нет, на костлявой груди, как зияющая гниющая рана, что-то зелёное, похожее на колёсную смазку.

— Где тебя носит, чтоб тебе околеть? — злобно накинулась на него Шангуань Люй.

— Что там, в деревне, брат? — разволновался Фань Сань.

Но тот, не обращая внимания ни на ругань жены, ни на вопрос Фань Саня, улыбался безумной улыбкой и издавал трясущимися губами звуки, похожие на быстрое постукивание куриных клювов о глиняную посуду. Ухватив его за подбородок, Люй покачала им туда-сюда и широко раздвинула рот. Из него потекла белая слюна с мокротой. Фулу закашлялся, сплюнул и наконец пришёл в себя.

— Так что там в деревне, папаша?

Бросив на жену горестный взгляд, он скривился и захныкал:

— Конный отряд японцев, они на дамбе…

Раздался устрашающий топот лошадиных копыт, и все, кто был во дворе, застыли. Над головами с криком пронеслась вспугнутая стая белохвостых сорок. Беззвучно рассыпался витраж на колокольне церкви, и осколки засверкали на солнце. Они разлетелись в разные стороны, и лишь потом донёсся грохот взрыва, волны от него раскатились глухо рокочущими железными колёсами. Мощной взрывной волной Сань Фаня и Фулу отбросило на землю, как стебельки риса. Урождённую Люй отшвырнуло спиной к стене. С крыши скатилась чёрная керамическая труба с орнаментом: она с грохотом упала на дорожку из синих плиток и разлетелась на куски.

Из дома, причитая, выбежал Шоуси:

— Матушка! Она умирает, умирает! Сходила бы ты за тётушкой Сунь…

Люй сурово глянула на сына:

— Кому суждено помереть, тот помрёт, как ни крути; а коли не судьба, так и смерть обойдёт стороной.

Все трое мужчин во дворе будто не до конца поняли сказанное и смотрели на неё со слезами на глазах.

— Сань Фань, осталось ли ещё у тебя этого вашего семейного снадобья? Коли осталось, влей моей невестке флакончик, а не осталось — то и хрен с ним. — Она не стала ждать ответа и, ни на кого не глядя, высоко подняв голову и выпятив грудь, нетвёрдой походкой направилась к воротам.


Глава 9

Утром пятого дня пятого лунного месяца тысяча девятьсот тридцать девятого года в Далане, самой большой деревне северо-восточного уезда Гаоми, Шангуань Люй, не обращая внимания на свистевшие в воздухе пули и доносившийся издалека оглушающий грохот разрывов артиллерийских снарядов, входила вместе со своим заклятым врагом тётушкой Сунь в ворота своего дома, чтобы принять тяжёлые роды у своей невестки Шангуань Лу. Именно в этот момент японские конники в поле У моста топтали копытами трупы партизан.

Трое мужчин во дворе — её муж Шангуань Фулу, сын Шангуань Шоуси, а также оставшийся у них ветеринар Фань Сань (он гордо держал стеклянный флакончик с зеленоватой маслянистой жидкостью) — стояли так же, как и до её ухода. К ним присоединился рыжий пастор Мюррей. В просторном китайском халате из чёрного сукна, с тяжёлым бронзовым распятием на груди, он стоял у окна Шангуань Лу и, задрав голову к солнцу, на чистом дунбэйском диалекте, на каком говорят в Гаоми, громко читал молитву:

— Всевышний Господь наш Иисус Христос! Господи Боже, благослови и сохрани верного раба Твоего и друзей моих в этот час страданий и бедствий, коснись святой рукой Твоей глав наших, даруй нам силу и мужество, да родят младенцев жёны их, да дадут козы много молока, да принесут куры много яиц, да ослепит пелена мрака глаза лихих людей, да не вылетят пули их, да занесут их не туда кони их, да сгинут они в болотах и топях… Господи, ниспошли всевозможные наказания на главу мою, дозволь принять беды и страдания всякой живой души…

Остальные стояли, молча и торжественно внимая молитве. По выражению лиц было видно, что они тронуты до глубины души.

Подошедшая тётушка Сунь с холодной усмешкой отпихнула Мюррея в сторону. Пастор пошатнулся, удивлённо уставившись на неё, завершил свою пространную Молитву торопливым «Аминь!» и осенил себя крёстным знамением.

Отливающие серебром волосы тётушки Сунь были гладко зачёсаны, собраны на затылке в плотный, ровный пучок и закреплены блестящей серебряной шпилькой, а по бокам заколоты палочками из полыни. Она была в белой накрахмаленной кофте с косыми полами, под одной из боковых застёжек, почти под мышкой, виднелся белый носовой платок. Чёрные штаны, подвязанные ремешками чуть выше лодыжек, туфли с белой подошвой, бирюзовым верхом и вышитыми на нём чёрными цветами.

От неё веяло свежестью и ароматом гледичии.[20]

Выступающие скулы, нос с горбинкой, тонкая линия губ, глубоко посаженные глаза, излучающие мягкий свет.

Вся она была словно не от мира сего и составляла резкий контраст с мощной и неуклюжей Шангуань Люй.

Взяв из рук Фань Саня флакончик с зелёной жидкостью, урождённая Люй подошла к тётушке Сунь и негромко спросила:

— Тут вот, почтенная тётушка, у Фань Саня снадобье для вспоможения при родах, не хочешь ли его использовать?

— Послушай, Шангуань! — От вежливого взгляда явно недовольной тётушки Сунь повеяло холодком, потом она обвела глазами стоявших во дворе мужчин. — Ты меня пригласила роды принимать или Фань Саня?

— Не сердись, почтенная! Как говорится, тот, кто при смерти, ищет врача, где только может; у кого молоко в груди, та и мать, — смиренно проговорила Люй, хотя было видно, что даётся ей это с трудом. — Конечно тебя. Кабы был другой выход, разве я осмелилась бы потревожить тебя!

— Так ты не станешь больше говорить, что я у тебя курицу украла? — как бы мимоходом бросила тётушка Сунь и продолжала: — Ежели хочешь, чтобы я роды принимала, пусть никто больше не суётся!

— Как скажешь.

Тётушка Сунь сняла обёрнутую вокруг пояса полоску красной материи и привязала к ставню. Затем лёгкой походкой направилась в комнату, но, дойдя до двери, обернулась к урождённой Люй:

— Следуй за мной, Шангуань.

Фань Сань подбежал к окну, схватил оставленный Шангуань Люй зелёный флакончик, запихнул в сумку и, даже не попрощавшись с отцом и сыном, вылетел за ворота.

— Аминь! — произнёс пастор Мюррей, перекрестился и дружески кивнул Шангуаням.

В комнате громко вскрикнула тётушка Сунь и послышались хриплые вопли роженицы. Шангуань Шоуси закрыл уши руками и осел на землю. Его отец заходил по двору кругами, держа руки за спиной. Ступал он торопливо, низко опустив голову, будто искал потерянное.

Пастор Мюррей устремил взгляд в полную облаков небесную синеву и снова принялся негромко читать молитву.

Из пристройки вышел, пошатываясь, новорождённый мулёнок с ещё не просохшей, лоснящейся шкуркой. Под непрестанные вопли Шангуань Лу вслед за ним показалась и его ослабевшая мать. Прижав уши, спрятав хвост между ног и опасливо косясь в сторону людей, она еле доковыляла до корыта с водой под гранатовым деревом. Но никто не обратил на неё внимания. Шангуань Шоуси рыдал, закрыв уши руками. Шангуань Фулу вышагивал круг за кругом. Пастор Мюррей молился с закрытыми глазами. Чёрная ослица опустила морду в воду и начала с хлюпаньем пить. Напившись, медленно подковыляла туда, где стебли гаоляна[21]

подпирали заготовленный впрок арахис, и принялась ощипывать их.


Запустив руку в родовые пути, тётушка Сунь высвободила другую ножку ребёнка. Роженица вскрикнула и потеряла сознание. Тётушка вдула ей в ноздри щепотку какого-то жёлтого порошка, потом взялась обеими руками за маленькие ножки и стала спокойно ждать. Шангуань Лу застонала и очнулась. Она несколько раз чихнула и резко дёрнулась всем телом, вся выгнулась, а потом тяжело рухнула обратно. Тут тётушка Сунь и вытащила ребёнка. Плоская и вытянутая головка отделилась от тела матери со звонким хлопком, с каким вылетает из орудия снаряд. Белую кофту тётушки Сунь забрызгало кровью.

На руках у неё лежал синюшный младенец — девочка.

Ударив себя в грудь, Шангуань Люй затряслась в беззвучных горьких рыданиях.

— Не реви! — рыкнула на неё тётушка Сунь. — Там, в животе, ещё один!

Живот роженицы сотрясался в страшных конвульсиях, хлынула кровь, и вместе с кровью, как рыбка, выскользнул ребёнок с мягкими рыжими волосками на голове.

Глянув на него и заметив между ног крохотную штучку, похожую на гусеницу шелкопряда, урождённая Люй шлёпнулась перед каном на колени.

— Жалость какая, и этот неживой, — с расстановкой произнесла тётушка Сунь.

У Люй всё поплыло перед глазами, и она стукнулась лбом о край кана. Опершись на него, она с трудом поднялась и, глянув на посеревшую, как пыль, невестку, с горестным стоном вышла из дома.

Во дворе висела пелена смерти. Её сын застыл на коленях, уткнувшись окровавленным обрубком шеи в землю, вокруг маленькими извилистыми ручейками растекалась кровь, а перед телом стояла его голова с застывшим выражением страха на лице. Муж лежал, уткнувшись зубами в плитки дорожки. Одна рука под животом, другая вытянута вперёд. Из зияющей на затылке раны — длинной и широкой — на дорожку выплеснулось что-то бело-красное. Пастор Мюррей, стоя на коленях и обхватив грудь руками, безостановочно бубнил что-то на непонятном языке. Два больших жеребца под сёдлами щипали стебли гаоляна, что подпирали запасы арахиса, а ослиха с мулёнком жались в углу двора. Мулёнок спрятал голову между ног матери, и лишь его голенький хвостик ходил змейкой туда-сюда. Один из японцев в форме цвета хаки вытирал платком меч, другой рубанул мечом по стеблям гаоляна, и вся тысяча цзиней[22]

арахиса, заготовленного семьёй Шангуань ещё в прошлом году, чтобы выгодно продать этим летом, с шелестом рассыпалась по земле. Жеребцы склонили головы и стали с хрустом уминать орешки, весело помахивая роскошными хвостами.

И тут земля ушла из-под ног Шангуань Люй. Она хотела рвануться вперёд — спасать сына и мужа, но рухнула навзничь всем своим грузным телом, как обрушившаяся стена.

Обойдя тело Люй, тётушка Сунь уверенным шагом направилась к воротам. Японец с широко посаженными глазами и клочковатыми бровями — тот, что протирал меч, — отбросил платок и встал у неё на пути. Подняв сверкающий меч, он нацелил его ей в грудь и выкрикнул что-то непонятное, но явно оскорбительное. Тётушка спокойно смотрела на него, чуть ли не с издевательской улыбочкой на лице. Она отступила на шаг, но японец тут же шагнул вперёд. Она отступила ещё на пару шагов, но солдат не отставал. Сверкающее остриё меча так же было направлено ей в грудь. Уступи такому цунь,[23]

так отхватит и целый чи,[24]

и тётушка Сунь, подняв руку, отвела меч в сторону, а потом в воздух взлетела её маленькая ножка и до невозможности изящным движением ударила японца по руке. Меч упал на землю. Тётушка подалась всем телом вперёд и закатила солдату оплеуху. Тот взвыл и схватился за лицо. К ней бросился другой японец. Он взмахнул мечом, целясь тётушке в голову, но она легко увернулась, железной хваткой вцепилась ему в запястье и тряхнула так, что и он выронил меч. Получил он и затрещину. Удар казался несильным, но физиономия у него тут же распухла.

Даже не повернув в его сторону головы, тётушка Сунь зашагала прочь. Один из японцев схватился за карабин — грянул выстрел. Она словно вытянулась вверх и упала в воротах семьи Шангуань.

Около полудня во двор ввалилась целая толпа японских солдат. Кавалеристы нашли в сарае корзину, собрали в неё арахис и вынесли в проулок кормить своих измотанных лошадей. Двое солдат увели пастора Мюррея. В комнату Шангуань Лу вслед за командиром японцев вошёл военный врач в очках с золотой оправой на белой переносице. Нахмурившись, он открыл саквояж, надел резиновые перчатки и ножом, отливающим холодным блеском, перерезал младенцам пуповины. Потом поднял мальчика за ноги вниз головой и шлёпал его по спине до тех пор, пока тот не разразился хриплым рёвом, как больной кот. Положив его, взялся за девочку и хлопал её таким же образом, пока она тоже не ожила. Затем смазал обоим пупки йодом и перебинтовал белоснежной марлей. В завершение всего он сделал Шангуань Лу пару кровоостанавливающих уколов. Всё время, пока он помогал матери и новорождённым, его снимал и так и сяк японский военный корреспондент. Через месяц эти снимки были опубликованы в японских газетах как подтверждение дружественных отношений между Японией и Китаем.


КНИГА ВТОРАЯ


Глава 10

После кровоостанавливающих инъекций матушка наконец пришла в себя. Прежде всего ей бросился в глаза крохотный петушок, торчавший у меня между ног гусеницей шелкопряда, и её потухший взгляд засиял. Она схватила меня и покрыла поцелуями, будто исклевала всего. Я хрипло разревелся, разевая рот и ища сосок. Получив грудь, я принялся усиленно сосать, но молока не было, чувствовался лишь привкус крови. Тут я заревел в голос. Рядом заплакала восьмая сестрёнка. Взяв нас обоих на руки, матушка с трудом спустилась с кана. Пошатываясь, она доковыляла до чана с водой, наклонилась и стала пить, как ослица. Задержала оцепенелый взгляд на лежащих во дворе трупах, на ослице с мулёнком, которые, дрожа, стояли возле арахиса. Во двор вошли сёстры. На них было жалко смотреть. Они подбежали к матери и, немного похныкав, без сил повалились на землю.


Японцы убили моего отца и деда, но спасли жизнь нам троим.


Впервые после этой страшной беды из трубы нашего дома закурился дымок. Матушка залезла в бабкин сундук, достала припрятанные там яйца, финики, кусковой сахар и пролежавший под спудом неизвестно сколько лет горный женьшень. Вода в котле закипела, закувыркались опущенные туда яйца. Матушка позвала сестёр, усадила вокруг большой миски и выложила в неё всё из котла:

— Ешьте, дети.

Потом покормила меня. Молоко у неё было просто изумительное — с привкусом фиников, сахара и яиц. Я открыл глаза. Сёстры восторженно разглядывали меня. Я ответил им туманным взором. Высосав грудь подчистую, я снова прикрыл глаза. Восьмая сестрёнка еле слышно плакала. Взяв её на руки, матушка вздохнула:

— А вот тебя и не надо бы.

Утром следующего дня раздались удары гонга.

— Земляки, — послышался в проулке осиплый голос Сыма Тина, хозяина Фушэнтана, — выносите из дворов тела погибших, выносите…

Матушка стояла во дворе со мной и восьмой сестрёнкой на руках, и из её груди вырывались громкие всхлипывания. Слёз не было. Кто-то из окруживших матушку сестёр вроде плакал, но тоже без слёз.

Во двор вошёл Сыма Тин с гонгом в руках. Глядя на этого похожего на высушенную люффу[25]

человека, трудно было сказать, сколько ему лет: изрезанное морщинами лицо, нос клубничиной, чёрные глаза, стреляющие по сторонам, как у ребёнка. Согбенная спина глубокого старика, вступившего в тот возраст, когда жизнь едва теплится, как свеча на ветру, а руки холёные, белые и пухлые, мясистые подушечки на ладонях. Словно пытаясь привлечь внимание матушки, он остановился всего в шаге от неё и изо всей силы ударил в гонг, который надтреснуто загудел. Матушка замерла на полувсхлипе, распрямила шею и с минуту даже перестала дышать.

— Какая жестокость! — деланно вздохнул Сыма Тин, оглядывая лежащие во дворе тела. Уголки рта, и губы, и щёки, и уши — всё выражало бесконечное горе и переполнявшее его негодование, однако нос и глаза всё равно выдавали злорадство и даже тайное ликование. Он подошёл к недвижному телу Шангуань Фулу, остановился на мгновение, потом направился к обезглавленному трупу Шангуань Шоуси. Склонился над отсечённой головой и уставился в потухшие глаза, будто пытаясь установить с ним эмоциональную связь. Из раскрытого рта у него непроизвольно капнула слюна. И если выражение на лице Шоуси было самым что ни на есть безмятежным, то тупая физиономия Сыма Тина выражала лишь жестокость.

— Не послушались меня. Почему не слушали, что я говорил, а? — бормотал он себе под нос, словно осуждая мёртвых. — Жена Шоуси, — начал он, подойдя к матушке, — я распоряжусь, чтобы их унесли: погода-то гляди какая. — Он задрал голову вверх. Матушка тоже взглянула на небо: свинцово-серое, тяжёлое, оно окрасилось на востоке кроваво-красной зарёй, которую уже начинали закрывать чёрные тучи. — Львы у наших ворот все мокрые, это дождь, скоро ливанёт. Если не убрать, замочит дождём, потом полежат на солнце, сама понимаешь… — гнусавил он.

Со мной и восьмой сестрёнкой на руках матушка опустилась перед ним на колени:

— Вдовой я осталась, почтенный, с детьми на руках, на тебя вся надёжа. Дети, поклонитесь дядюшке. — Сёстры встали перед Сыма Тином на колени, а он пару раз изо всей силы шарахнул по гонгу.

— Всё из-за этой сволочи Ша Юэляна, это он засаду устроил. Это ж всё равно что у тигра в заднице ковыряться! Вот японцы в отместку и пошли убивать простой народ. Вставайте, девочки, все вставайте, не надо плакать, не только в вашу семью пришла беда. Ну почему уездный начальник Чжан Вэйхань назначил деревенским головой меня? Сам сбежал, а деревенский голова остался. Всех его предков так и разэтак! — И тут же крикнул за ворота: — Эй, Гоу Сань, Яо Сы, что вы там копаетесь! Или большой паланкин за вами прислать и восемь носильщиков?

За согнувшимися в поклоне Гоу Санем и Яо Сы во двор вошли ещё несколько деревенских бездельников. Гоу Сань и Яо Сы, подручные Сыма Тина, были у него почётным караулом и свитой, силой и властью, с их помощью он и исполнял свои обязанности. Яо Сы держал под мышкой бухгалтерскую книгу в обложке из рисовой бумаги с потрёпанными краями, а за ухом у него торчал красивый карандаш в цветочек. Гоу Сань, поднатужившись, перевернул Фулу, и вздувшееся, почерневшее лицо покойника уставилось в затянутые багровыми тучами небеса.

— Шангуань Фулу, — протяжно пропел Гоу Сань. — Причина смерти — разбита голова. Глава семьи.

Яо Сы послюнил палец и стал листать свой гроссбух, пока не нашёл страницу с именем семьи Шангуань. Потом вытащил из-за уха карандаш, опустился на одно колено, пристроил книгу на другое, послюнявил кончик карандаша и вычеркнул имя Шангуань Фулу.

— Шангуань Шоуси… — проговорил Гоу Сань уже не так звучно. — Причина смерти — отделение головы от тела.

Матушка зарыдала.

— Отмечай, отмечай — понял, что тебе говорят, или нет? — командовал Сыма Тин. Но Яо Сы лишь нарисовал кружок[26]

вокруг имени Шангуань Шоуси, а причину смерти указывать не стал. Тут Сыма Тин огрел его по голове колотушкой от гонга: — Мать твою за ногу, как ты смеешь и с мёртвыми халтурить! Пользуешься тем, что я неграмотный?

— Не деритесь, господин. У меня в душе всё останется, тысячу лет не забуду, — плаксиво оправдывался Яо Сы.

— А ты столько жить собрался? Видали такого, тысячу лет прожить — черепаха, что ли? — выпучил на него глаза Сыма Тин.

— Да это я к слову, почтенный. А вы сразу спорить — с вами разве кто спорит! — И получил колотушкой ещё раз.

— Шангуань… — запнулся Гоу Сань, стоявший над Шангуань Люй, и повернулся к матушке: — Свекрови твоей родительская фамилия как? — Матушка лишь покачала головой.

— Люй ей фамилия, урождённая Люй! — постучал карандашом по своей книге Яо Сы.

— Шангуань Люй! — выкрикнул Гоу Сань и склонился, рассматривая тело. — Странно, ни одной раны, — пробормотал он, поворачивая голову за седоватые волосы. И тут изо рта у неё вырвался слабый стон. Гоу Сань резко выпрямился и застыл с вытаращенными глазами, потом попятился, тупо приговаривая: — Только что… только что мёртвая была…

Люй приоткрыла глаза, мутный взгляд блуждал, как у новорождённого.

— Мама! — вскричала матушка. Сунув меня и восьмую сестрёнку старшим сёстрам, она торопливо сделала пару шагов к бабке, но вдруг резко остановилась, почувствовав, куда направлен бабкин взгляд. Та смотрела на меня, лежавшего на руках у одной из сестёр.

— Братья и сёстры, — проговорил Сыма Тин, — почтенная тётушка ненадолго пришла в себя перед кончиной. Видать, решила взглянуть на ребёнка, посмотреть, мальчик ли это. — Под бабкиным взглядом мне стало очень неуютно, и я заревел. — Дайте ей взглянуть на внука, — продолжал Сыма Тин, — чтобы она покинула нас с миром.

Матушка взяла меня у сестры, опустилась на колени и подползла к бабке, с плачем поднеся меня к её глазам:

— Мама, ну не было у меня выхода, вот я и пошла на это…

Взгляд Шангуань Люй остановился на моей писюльке, и глаза у неё вдруг вспыхнули. Но тут в низу живота у неё пару раз треснуло, и разнеслась жуткая вонь.

— Всё, дух вон, — заключил Сыма Тин. — Теперь уж точно конец.

Матушка поднялась, на глазах мужчин расстегнула пуговицы на кофте и сунула мне в рот сосок. Ощутив на лице тяжёлую грудь, я тут же успокоился. А деревенский голова объявил:

— Шангуань Люй, жена Шангуань Фулу, мать Шангуань Шоуси, скончалась от разрыва внутренностей из-за потери мужа и сына. Вот так. Давайте, вытаскивайте!

Подошли несколько человек с железными крючьями. Но как только они начали прилаживать их к телу Шангуань Люй, та медленно, как старая черепаха, стала подниматься. Лучи солнца освещали большое раздувшееся лицо, жёлтое, как лимон, как новогодние пирожки-няньгао. С холодной усмешкой она встала, опершись спиной о стену, этакий непоколебимый утёс.

— Долго жить будешь, тётушка, — поразился Сыма Тин.

У всех, кто явился вместе с ним, носы и рты были замотаны белыми полотенцами, смоченными вином, чтобы отбить трупный дух. Они внесли во двор створку дверей, на которой ещё можно было разобрать иероглифы благопожелательной надписи дуйлянь.[27]

Четверо бездельников — теперь они выполняли роль деревенской похоронной команды — торопливо зацепили крючьями тело Шангуань Фулу и бросили на створку. Двое взялись за неё спереди и сзади и понесли за ворота. Одна рука покойника висела и раскачивалась, как маятник.

— Оттащите в сторону старуху у входа! — крикнул один из тех, кто нёс створку. Двое побежали туда.

— Это тётушка Сунь, жена печника! Как её здесь-то угораздило? — громко удивился кто-то. — Отнесите её в повозку! — Проулок загудел: там живо обсуждали эту новость.

Потом створку положили рядом с телом Шангуань Шоуси. Он лежал в той же позе, в какой его застала смерть. Отверстая рана взывала к небесам, на ней выступили прозрачные пузыри, будто внутри прятался краб. Похоронная команда замешкалась, не зная, как с ним быть.

— Ладно, давайте так, — произнёс один и занёс железный крюк.

— Не надо крючьями! — вскричала матушка. Она сунула меня старшей сестре и с плачем бросилась к безголовому телу. Она прилаживалась к голове и так и сяк, но когда казалось, что пальцы вот-вот коснутся её, рука тут же отдёргивалась.

— Будет тебе, сестрица, назад-то не приделаешь. Ты только глянь, что в повозке-то: есть и собаками обглоданные, одна нога осталась, так что вы здесь ещё хорошо отделались! — Из-за полотенца голос звучал глухо. — Давайте в сторону. Отвернитесь и не смотрите. — Он грубо обхватил матушку и отпихнул её к сёстрам. И предупредил ещё раз: — Всем зажмуриться!

Когда матушка с сёстрами открыли глаза, ни одного трупа во дворе уже не осталось.

Вслед за нагруженной доверху повозкой мы побрели по пыльной улице. Лошади походили на тех, что ранним утром видела старшая сестра: желтоватая, тёмно-красная и бледно-зелёная. Только теперь они шли, печально понурив головы, и шкура у них не блестела. Желтоватая коренная хромала на одну ногу и при каждом шаге выбрасывала голову набок. Возница одной рукой держался за оглоблю, в другой волочился кнут. Волосы у него с боков были чёрные, а посередине белые, и по форме это пятно напоминало синицу. По обеим сторонам дороги за повозкой следовали собаки с налившимися кровью глазами. Позади в облаке пыли брели родственники погибших. За ними вышагивал деревенский голова Сыма Тин со своей свитой. Кто нёс лопаты, кто крючья, у одного на плече был длинный бамбуковый шест с красной тряпицей наверху. Через каждые десять шагов Сыма Тин ударял в гонг, и родственники начинали причитать. Плакали, похоже, без особой охоты, и как только печальный звук гонга затихал, плач тут же прекращался. Будто не по близким людям горевали, а выполняли поручение деревенского головы.

Так, шагая за повозкой и время от времени поплакивая, мы миновали церковь с рухнувшей колокольней, прошли мимо мукомольного завода, который пять лет назад пытались запустить Сыма Тин и его младший брат Сыма Ку. Там до сих пор величественно возвышался, поскрипывая на ветру, десяток обветшалых ветряных мельниц. Справа от дороги осталось место, где двадцать лет назад японский коммерсант Мэсиро Мифунэ[28]

основал компанию, чтобы выращивать отборный американский хлопок, и гумно семьи Сыма, где выступал Ню Тэн-сяо, уездный начальник, призывавший женщин отказаться от бинтования ног. Наконец, свернув налево с дороги, проходившей по берегу Мошуйхэ, повозка выехала на открытое ровное место, которое простиралось до самых болот. Налетавший с юга влажный ветерок приносил запах гнили. В придорожных канавах и на мелководье раздавались глухие крики жаб, а от полчищ жирных головастиков даже цвет воды в реке изменился.

Теперь повозка двигалась быстрее. Синица нахлёстывал коренного, которому доставалось и по хромой ноге, повозка раскачивалась, от трупов исходило зловоние, а из щелей что-то капало. Плача уже не было слышно, родственники прикрывали носы и рты рукавами. Сыма Тин со своей командой протолкались вперёд и, ссутулившись, пошли рысью перед повозкой, оставив за спиной и нас, и разящий запах мертвечины. Собаки с бешеным лаем носились вокруг. Они мелькали среди колосьев, то исчезая, то вновь появляясь, подобно котикам в море. А уж какой будет пир у ворон и ястребов-стервятников! Казалось, сюда собрались все вороны в округе. Они чёрной тучей висели в воздухе, метались вниз-вверх с пронзительным радостным карканьем и то и дело ныряли к повозке. Опытные птицы выклёвывали мертвецам глаза, молодые и неопытные стучали твёрдыми клювами по черепам. Синица отгонял их кнутом, и каждый удар приходился не по пустому месту. Несколько ворон рухнуло на землю, и колёса превратили их в кровавое месиво.

Высоко в небе зависла восьмёрка ястребов. Эти тоже не прочь полакомиться мертвечиной, но от ворон с лицемерной заносчивостью держатся в стороне.

Из-за туч выглянуло солнце, и поля уже почти созревшей пшеницы засверкали ослепительным блеском. Ветер стих, и всё вокруг замерло; волны, катившиеся по пшеничным полям, будто задремали, и взору предстало простирающееся чуть ли не до края небес золотистожелтое плато. Несметное множество твёрдых остей пшеницы сверкало золотыми иглами.

Повозка тем временем свернула на узкую тропу посреди пшеничного поля, и вознице ничего не оставалось, как идти рядом. Обе пристяжные жались к коренной, но попеременно то одна, то другая сходила с дороги на поле. Они напоминали двух разыгравшихся мальчишек: то один вытесняет другого, то второй. Повозка катилась медленнее, а вороны становились всё нахальнее. Несколько десятков расселись-таки на трупах и, сложив крылья, принялись терзать мёртвую плоть. Синица уже не обращал на них внимания.

Пшеница в тот год уродилась больно хороша: стебли толстые, колосья пышные, полные зерна. Ости царапали брюхо лошадей и со скрежетом, от которого просто передёргивало, чертили по резиновым колёсам и бортам повозки. Мелькавшие в поле собаки бежали с закрытыми глазами — чтобы не выколоть. Направление они держали лишь по запаху.

Узкая тропинка заставила подрастянуться и нас. Никто давно уже не плакал в голос, не слышно было даже тихих всхлипываний. Если случалось, что ребёнок оступался по неосторожности, кто-нибудь из шедших рядом — пусть и не родственник — тут же протягивал руку. В этой почти торжественной сплочённой атмосфере дети, даже разбив губу, не роняли ни слезинки.

В поле по-прежнему царил покой, но какой-то напряжённый и тягостный. Иногда низко над землёй вспархивала вспугнутая повозкой или собаками куропатка и тут же исчезала в золотистом море пшеницы. С ости на ость вспышками молнии курсировали огненно-красные ядовитые пшеничные змейки, какие водятся только в дунбэйском Гаоми. Замечая эти вспышки, лошади вздрагивали всем телом, а собаки зарывались мордой между бороздами, не смея головы поднять. Полсолнца заволокло чёрной тучей, а вторая половина стала палить ещё жарче. На фоне раскинувшейся над полем черноты освещаемая солнцем пшеница полыхала жёлтым. Подул ветер, и миллионы колосьев затрепетали, как струны, тихим шёпотом передавая на своём тайном языке страшную весть.

Сначала по верхушкам колосьев нежно прошёлся ветерок с северо-востока, образовав в спокойной глади пшеницы журчащие ручейки. Ветер стал набирать силу, и это море уже перестало быть единым целым. Красная тряпица на шесте у идущего перед повозкой затрепетала. На северо-восточном краю неба на фоне словно залитых кровью туч изогнулась золотая змея, и глухо раскатился гром. На миг всё снова стихло, ястребы кругами спланировали вниз и скрылись в бороздах. Вороны же, словно подброшенные взрывом, с карканьем взлетели повыше. Налетевший бешеный порыв ветра вздыбил море пшеницы валами: одни покатились с севера на запад, другие — с востока на юг. Высокие, низкие, они теснились и сталкивались, образуя жёлтые водовороты. Море пшеницы словно закипело. Стаи ворон рассеялись. С шумом опустилась тонкая белёсая завеса дождя, и тут же посыпались большие, с абрикосовую косточку, градины. В один миг стало жутко холодно. Град бил по колосьям, по ногам и ушам лошадей, по животам мертвецов и по затылкам живых. На землю камнем упало несколько ворон — градом им пробило голову.

Матушка крепко прижала меня к себе и, чтобы уберечь мою неокрепшую головку, спрятала её в тёплую ложбинку меж грудей. Лишнюю с самого рождения восьмую сестрёнку мать оставила на кане в компании с потерявшей рассудок Шангуань Люй, которая пробиралась в западную пристройку и набивала себе рот ослиными катышками.

Защищаясь от дождя и града, сёстры скинули рубашонки и держали их над головой. Все, кроме Лайди, у которой уже чётко и красиво вырисовывались твёрдые, как неспелые яблочки, груди. Она закрыла голову руками, но тут же вся вымокла, а от налетевшего ветра мокрая рубашка прилипла к телу.

Преодолев этот многотрудный путь, мы наконец добрались до кладбища. Это был пустырь площадью десять му[29]

в пределах пшеничного поля, где перед несколькими десятками заросших травой могил торчали сгнившие деревянные таблички.

Ливень кончился, по сияющему ослепительной голубизной небу неслись рваные облака. Солнце палило нещадно. Градины, мгновенно растаяв, превращались в пар, устремлявшийся вверх. Побитая градом пшеница распрямлялась, но кое-где ей было уже не подняться. Прохладный ветерок быстро сменился невыносимым зноем, и казалось, пшеница на глазах наливается и желтеет.

Столпившись на краю кладбища, мы смотрели, как Сыма Тин меряет его шагами. Из-под ног у него выскочил кузнечик, и под нежно-зелёными надкрыльями мелькнули розоватые крылышки.

— Вот здесь! — крикнул Сыма Тин, остановившись рядом с усыпанной жёлтыми бутончиками дикой хризантемой, и топнул ногой. — Здесь и копайте.

К нему вразвалочку подошли семеро загорелых дочерна молодцов с лопатами. Они искоса переглядывались, словно оценивая друг друга и желая запомнить. Потом все взгляды устремились на Сыма Тина.

— Ну что уставились? Копайте! — рявкнул тот, отшвырнув гонг с колотушкой. Гонг упал в колышущиеся серебристые метёлки императы,[30]

спугнув ящерицу, колотушка — на заросли «собачьего хвоста». Сыма Тин вырвал у одного из молодцов лопату, вонзил в землю и, встав на неё, покачался, чтобы она вошла поглубже; с усилием выворотил пласт с корнями травы, развернулся всем телом на девяносто градусов влево, держась за ручку лопаты, потом резко крутанулся на сто восемьдесят градусов вправо и, крякнув, швырнул этот пласт, который перекувырнулся в воздухе, как мёртвый петух, на пышный ковёр из одуванчиков. — Быстро давайте! Не чувствуете, что ли, вонища какая? — скомандовал он, запыхавшись, и сунул лопату тому, у кого взял.

Работа закипела, земля вылетала на поверхность лопата за лопатой, яма постепенно приобретала очертания и становилась всё глубже.

Послеполуденный воздух дышал зноем, между небом и землёй стояло белое марево, никто даже не осмеливался поднять глаза к солнцу. От повозки воняло всё сильнее, и хотя все переместились на наветренную сторону, от тошнотворного запаха спасения не было. Снова заявились вороны: словно только что искупались, перья блестят как новенькие, отливая синевой. Сыма Тин поднял гонг с колотушкой и, не обращая внимания на зловоние, бегом направился к повозке.

— Сволочи пернатые, ну-ка, суньтесь! Мокрого места от вас не останется! — Он заколотил в гонг и запрыгал, изрыгая проклятия.

Вороны кружили метрах в десяти от повозки, галдя и роняя вниз помёт и перья. Синица попытался отогнать их шестом с красной тряпкой. Лошади стояли, плотно сжав ноздри и стараясь опустить тяжёлые головы пониже, отчего те казались ещё тяжелее. Вороны с отчаянным карканьем ныряли вниз. Несколько десятков птиц летали над самой головой Сыма Тина и возницы: круглые глазки, сильные жёсткие крылья, уродливые грязные когти — такое не забудешь! Люди отмахивались от птиц, но то и дело получали по голове твёрдыми клювами. Гонг с колотушкой и бамбуковый шест тоже достигали цели, их жертвы падали на зелёный травяной ковёр с вкраплёнными в него белыми цветочками и, подволакивая крыло, ковыляли в пшеницу прятаться. Но не тут-то было: из своего укрытая стрелой вылетали затаившиеся там собаки и раздирали их на клочки. В мгновение ока на траве оставались лишь разлетевшиеся перья. Высунув красные языки и тяжело дыша, собаки оставались ждать на границе поля и кладбища. Вороны разделились: одни продолжали атаковать Сыма Тина и возницу, а большинство с громким карканьем и гнусным восторгом набросилось на повозку: шеи что пружины, клювы что долото — раздирают мёртвую плоть, ай да запах, просто дьявольское пиршество! Сыма Тин и Синица в изнеможении рухнули на землю. Струйки пота исчертили толстый слой пыли на лицах, и их было не узнать.

Копавшие яму уже скрылись в ней, виднелись лишь их макушки; лопата за лопатой вылетала земля, белая и влажная, полная прохлады.

Один из могильщиков выбрался из ямы и подошёл к Сыма Тину:

— Господин голова, уже до воды докопали.

Сыма Тин вперил в него остекленевший взгляд и медленно поднял руку.

— Гляньте, господин голова. Глубина что надо.

Сыма Тин показал ему согнутый указательный палец.

Тот непонимающе уставился на него.

— Болван! — не выдержал Сыма Тин. — Подними меня!

Тот торопливо нагнулся и помог ему встать. Сыма Тин со стоном отряхнул кулаками одежду и с помощью могильщика вскарабкался на холмик свежевыкопанной земли.

— Мама дорогая! — охнул он. — Быстро вылезайте, идиоты, вы мне так до самого Жёлтого источника[31]

докопаете.

Могильщики стали один за другим выбираться из ямы и тут же, выкатив глаза, зажимали носы.

— Подымайся! — пнул возницу Сыма Тин. — Давай сюда повозку. — Тот даже ухом не повёл. — Гоу Сань, Яо Сы, этого сукина сына сбросить в яму первого!

Отозвался лишь Гоу Сань — он был среди могильщиков.

— А Яо Сы где? — удивился Сыма Тин.

— Да его давно уж и след простыл, улизнул, мать его, — злобно выругался Гоу Сань.

— Выгоню, как вернёмся, — решил Сыма Тин и пнул возницу ещё раз: — Сдох, что ли?

Возница поднялся и бросил страдальческий взгляд в сторону повозки, стоящей у края кладбища. Вороны на ней сбились в кучу, то взлетая, то снова садясь с невыносимым гвалтом. Лошади склонились к самой земле и спрятали морды в траве. На спинах у них тоже было полно ворон. Кишмя кишели они и в траве, судорожно заглатывая добычу. Две вороны не поделили что-то скользкое и тащили, каждая на себя, будто перетягивали канат. Ни той ни другой было не взять верх, они цеплялись когтями за траву, били крыльями, вытягивали шеи так, что перья вставали торчком, обнажая красную кожу, и казалось, что головы вот-вот оторвутся. Их добычу ухватила появившаяся неизвестно откуда собака, и не пожелавшие уступить ей вороны кубарем покатились по траве.

— Смилуйся, господин голова! — бухнулся возница в ноги Сыма Тину.

Тот поднял кусок земли и швырнул в ворон. Те даже не шелохнулись. Тогда Сыма Тин подошёл к родственникам погибших и, умоляюще глядя на них, пробормотал:

— Вот такие дела, такие дела… Думаю, вам всем надо возвращаться домой.

Все замерли. Матушка первой опустилась на колени, а за ней с жалобным плачем и остальные.

— Дай им упокоиться с миром, почтенный Сыма! — взмолилась матушка.

И вся толпа разноголосо подхватила:

— Просим, просим… Упокой их с миром! Мою мать! Моего отца! Моего ребёнка…

Сыма Тин склонил голову, по шее у него ручейком струился пот. В отчаянии махнув рукой, он вернулся к своей команде и негромко проговорил:

— Значит, так, братва: вы под моим покровительством немало дел натворили — кражи, драки, вдовушки оприходованные, могилы ограбленные… Много в чём повинны перед небом и землёй. Но, как говорится, войско обучают тысячу дней, а ведут в бой единожды.[32]

Вот сегодня нам и нужно довести это дело до конца, даже если вороны выклюют нам глаза или вышибут мозги. Я, деревенский голова, сам поведу вас, и ети восемнадцать поколений предков того, кто попробует отлынивать! Как справимся, всех угощаю вином! Теперь вставай-ка, — закончил он, поднимая возницу за ухо, — и гони сюда повозку. Ну, приятели, бери в руки что есть и вперёд!

И тут из золотых волн пшеницы вынырнули трое загорелых молодцов. Когда они подошли поближе, все увидели, что это трое немых внуков тётушки Сунь. Голые по пояс, в коротких штанах одинакового цвета. Самый высокий со свистом рассекал воздух длинным гибким мечом; другой, ростом пониже, держал в руке меч-яодао с деревянной рукояткой; а у самого маленького был клинок с длинной ручкой. В вытаращенных глазах светилась ненависть, они что-то мычали и жестикулировали. Лицо Сыма Тина посветлело.

— Молодцы, ребята, — потрепал он их по голове. — Там, в повозке, ваша бабушка и братья, хотим мирно похоронить их, да вороньё не даёт, глумится, спасу нет. Ну словно подлые япошки эти вороны, так их и этак, мы все на них поднялись! Я понятно говорю?

Откуда-то вынырнул Яо Сы и повторил это на языке глухонемых. У немых загорелись гневом глаза, выступили слёзы, и они, размахивая оружием, ринулись на ворон.

— Ах ты, хитрый чёрт! — Сыма Тин потряс за плечо Яо Сы. — Где пропадал-то?

— Не суди строго, голова, — ответствовал Яо Сы. — За троицей этой ходил.

Немые вскочили на повозку, сверкающие мечи тут же окрасились кровью, и на землю повалились изрубленные вороны.

— За мной! — заорал Сыма Тин.

Все, как один, бросились вперёд, и битва с воронами началась. Проклятия, звуки ударов, карканье, хлопанье крыльев — всё смешалось в воздухе, наполненном трупной вонью, запахом пота, крови, сырой земли, ароматом пшеницы и полевых цветов.

Истерзанные тела кое-как свалили в яму. Пастор Мюррей стоял на холмике свежевырытой земли и тянул нараспев:

— Господи, спаси души страдальцев сих… — Из голубых глаз катились слёзы, стекая по багровым рубцам, оставленным на лице плетью, на изодранное чёрное одеяние и на тяжёлый бронзовый крест на груди.

Сыма Тин стащил его с холмика:

— Отошёл бы ты в сторонку и передохнул, почтенный Ма. Сам-то ведь чудом в живых остался.

Яму начали закидывать землёй, а пастор, пошатываясь, подошёл к нам. Солнце уже садилось, и фигура пастора отбрасывала на землю длинную тень. Глядя на него, матушка чувствовала, как под тяжёлой левой грудью колотится её сердце.

Когда солнечные лучи окрасились в пурпур, на кладбище вырос огромный могильный холм. Сыма Тин махнул родственникам, и они, встав перед холмом на колени, начали отбивать поклоны. Кое-кто слабо всхлипнул для порядка. Матушка предложила всем в знак благодарности поклониться в ноги Сыма Тину и похоронной команде. Но тот забубнил, что в этом нет нужды.

В лучах кроваво-красного заката процессия двинулась в обратный путь. Матушка с сёстрами поотстали, а позади всех нетвёрдыми шагами тащился Мюррей. Все шли разрозненными группками, и шествие растянулось почти на целый ли. Тёмные тени идущих косо ложились на поля, окрашенные в золотисто-красный цвет. В тишине сумерек раздавались тяжёлые шаги, слышался шелест пшеничных колосьев, овеваемых вечерним ветерком, и всё это перекрывал мой надрывный рёв. Печально заухала большая сова. Она только что продрала глаза, проспав целый день под пологом шелковицы, возвышающейся посреди кладбища. От её криков сжималось сердце. Матушка остановилась, обернувшись, бросила взгляд на кладбище — там по земле стелилась пурпурная дымка. Пастор Мюррей нагнулся к седьмой сестрёнке, Цюди, и взял её на руки:

— Бедные дети…

Звук его голоса растаял, и со всех сторон многоголосым хором на все лады завели свою ночную песню мириады насекомых.


Глава 11

На праздник середины осени[33]

нам с сестрёнкой как раз исполнилось сто дней. Утром матушка взяла нас на руки и отправилась к пастору Мюррею. Выходившие на улицу ворота церкви были плотно закрыты, на них кто-то намалевал грязные ругательства. Мы прошли проулком к заднему дворику и постучали в калитку, за которой открывался большой пустырь. К деревянному колу рядом с калиткой была привязана костлявая коза. Её вытянутая морда — с какой стороны ни глянь — больше походила на ослиную или верблюжью, чем на козью, а временами даже на старушечье лицо. Подняв голову, она смерила матушку мрачным взглядом. Матушка потрепала ей бороду носком туфли. Коза протяжно проблеяла и снова принялась щипать траву. Во дворе раздались шаги и кашель пастора. Матушка откинула железный крюк, калитка со скрипом приотворилась, и она скользнула внутрь. Мюррей запер калитку, обернулся, простёр свои длинные руки и заключил нас в объятия, приговаривая на прекрасном местном диалекте:

— Крошки мои милые, плоть от плоти моей…

В это время по дороге, которой мы шли на похороны, к деревне двигался Ша Юэлян во главе недавно созданного им отряда стрелков «Чёрный осёл». С одной стороны дороги среди колосьев пшеницы высились метёлки гаоляна, с другой подступали разросшиеся по берегам Мошуйхэ камыши. Палящее солнце и обильные ласковые дожди сделали своё дело: вся зелень этим летом бурно пошла в рост. Осенний гаолян с мясистыми листьями и толстыми стеблями ещё не колосился, но уже вымахал в человеческий рост. Маслянисто-чёрные камыши, превратившись в белый пух, усыпали всё вокруг. Осень ещё не вступила в свои права, но небо уже светилось той, особой, лазурью, а солнечные лучи были по-осеннему мягки.

Все двадцать восемь бойцов Ша Юэляна ехали на одинаковых чёрных ослах из уезда Улянь, холмистого края на юге провинции. Большеголовые, мощные, крепконогие, эти ослы уступали лошадям в резвости, но необычайная выносливость позволяла им делать большие переходы. Выбирал Ша Юэлян из восьмисот с лишним голов — молодых, полных сил, некастрированных, горластых. Отряд чёрным струящимся потоком растянулся по дороге, окутанной молочно-белой дымкой; бока животных блестели на солнце. Когда показались разрушенная колокольня и сторожевая вышка, Ша Юэлян натянул поводья и остановился. Шедшие следом ослы продолжали упрямо напирать. Обернувшись и окинув взглядом бойцов, Ша Юэлян приказал всем спешиться, умыться самим и помыть ослов. С серьёзным выражением на худом смуглом лице он сурово отчитывал нерадивых. Содержанию в чистоте лица и шеи, мытью животных он придавал большое значение.

— Сейчас, — заявил он, — когда антияпонские партизанские отряды возникают повсюду, как грибы после дождя, наш отряд должен своим внешним видом превзойти все другие, чтобы в конечном счёте занять всю территорию дунбэйского Гаоми. Авторитет в глазах и сердцах простого народа можно завоевать, когда следишь за тем, что говоришь и делаешь.

После его зажигательных речей сознательность бойцов резко повысилась. Они скинули куртки, развесили на камышах, забрели на мелководье и принялись мыться, плескаясь и брызгаясь. Свежебритые головы сверкали на солнце. Ша Юэлян достал из ранца кусок мыла, разрезал его и роздал бойцам с наказом помыться как следует, чтобы ни пылинки не осталось. Сам тоже зашёл в реку и, склонившись к воде плечом, на котором красовался огромный багровый шрам, принялся оттирать шею от грязи. Отряд мылся, а чёрные ослы занимались каждый своим делом: кто с безразличным видом жевал листья камыша, кто щипал гаолян, кто покусывал зад соседа, кто стоял в глубокой задумчивости, вызволяя из потайного кожаного мешочка колотушку во всю длину и постукивая ею себя по брюху.

Между тем матушка вырвалась из объятий Мюррея:

— Ребёнка задавишь, ослина этакий!

Тот обнажил в извиняющейся улыбке ровный ряд белоснежных зубов. Протянул к нам красную ручищу, потом вторую. Я засунул в рот палец и загукал. Восьмая сестрёнка лежала как деревянная кукла, не издавая ни звука и не шевелясь. Она была слепая от рождения.

— Смотри, тебе улыбается, — сказала матушка, поддерживая меня рукой. Я очутился в больших влажных лапах пастора, его лицо склонилось надо мной: рыжие волосы на голове, светлая поросль на подбородке, большой крючковатый, как у ястреба, нос и светящиеся состраданием голубые глаза. Тут спину мне пронзила резкая боль, я, раскрыв рот, высвободил палец и разревелся. Слёзы полились ручьём, потому что боль проникала до костей. Влажные губы пару раз коснулись моего лба — я чувствовал, что они трясутся, — и изо рта резко пахнуло луком и вонючим козьим молоком.

Пастор сконфуженно вернул меня матушке:

— Напугал, что ли? Точно, напугал.

Матушка подала ему восьмую сестрёнку, взяла меня и стала похлопывать и баюкать, приговаривая:

— Не плачь, не плачь. Ты не знаешь, кто это? Ты его боишься? Не надо бояться, он хороший, он твой родной… твой родной крёстный…

Колющая боль в спине не проходила, я уже изорался до хрипоты. Матушка расстегнула кофту и сунула мне в рот сосок. Я ухватился за него, как утопающий за соломинку, и стал отчаянно сосать. У хлынувшего в горло молока был привкус травы. Боль не проходила, я выпустил сосок и снова раскричался. Вконец расстроенный Мюррей отбежал в угол, сорвал какую-то травинку и стал крутить её у меня перед глазами. Бесполезно — я продолжал орать. Он снова метнулся к стене, поднатужившись, сорвал большущий, как луна, подсолнух с золотисто-жёлтыми лепестками и стал вертеть его прямо перед моим лицом. Запах подсолнуха меня привлёк. Пока пастор метался туда-сюда, восьмая сестрёнка у него на руках знай себе мирно посапывала.

— Смотри-ка, сокровище моё, какую луну сорвал тебе крёстный, — приговаривала матушка.

Я протянул к луне ручонку, но спину опять пронзила боль, и я снова зашёлся в крике.

— Что за напасть такая! — Губы матушки побелели, лицо покрылось испариной.

— Посмотри, может колет что? — предположил Мюррей.

С его помощью матушка сняла с меня специально пошитый на сто дней после рождения костюмчик из красной ткани и обнаружила оставшуюся в складках одежды иглу. Там, где она воткнулась мне в спину, всё было в крови. Вытащив иглу, матушка отбросила её в сторону.

— Бедный ребёнок… — причитала она. — Убить меня мало! Убить! — И размахнувшись, с силой ударила себя по щеке, потом ещё раз. Два звонких шлепка. Мюррей остановил её руку, подойдя сзади, и обнял нас обоих. Его влажные губы покрывали поцелуями матушкины щёки, уши, волосы.

— Ты здесь ни при чём, — тихо увещевал он. — Это я виноват, я…

Он утешал её с такой нежностью, что матушка успокоилась. Она уселась на порог комнатушки и дала мне грудь. Сладкое молоко заполнило горло, и боль стала понемногу проходить. Держа во рту сосок, я вцепился ручонками в одну грудь и, дрыгая ножкой, оборонял другую. Матушка рукой прижала мою ножку, но стоило ей отпустить руку, как ножка тут же снова взлетела вверх.

— Вроде всё проверила, когда одевала, — с сомнением в голосе произнесла она. — Как там могла иголка оказаться?! Верно, эта дрянь старая подстроила! Терпеть не может всех женщин в семье!

— А она знает?.. Я имею в виду, про нас…

— Сказала я. Уж она не отставала, натерпелась я от неё! Ведьма старая, как только земля её носит!

Мюррей подал матушке восьмую сестрёнку:

— Покорми и её тоже. Оба они — дар Божий, разве можно быть такой пристрастной!

Принимая сестрёнку, матушка покраснела, но как только собралась дать ей грудь, я тут же лягнул сестру в живот. Сестра заплакала.

— Видал? — хмыкнула матушка. — Развоевался, негодник маленький. Дай ей немного козьего.

Покормив сестру, Мюррей уложил её на кан. Та не плакала и не ворочалась — просто чудо, а не ребёнок.

Пастор разглядывал светлый пушок у меня на голове, и в глазах у него мелькнуло удивление. Заметив его пристальный взгляд, матушка вскинула голову:

— Что смотришь? Чужие мы тебе, что ли?

— Не в этом дело, — покачал головой Мюррей с какой-то глуповатой улыбкой. — Аппетит у этого паршивца просто волчий.

Матушка покосилась на него и кокетливо проворчала:

— А тебе это никого не напоминает?

Мюррей расплылся в ещё более дурацкой улыбке:

— Ты меня, что ли, имеешь в виду? Какой я, интересно, был маленьким? — Он мысленно вернулся к детским годам, прошедшим за многие тысячи миль отсюда, взгляд у него затуманился, как у кролика, и из глаз выкатились две слезинки.

— Что с тобой? — удивилась матушка.

Смутившись, он с деланным смешком смахнул слёзы своей большущей рукой.

— A-а, ничего. Я приехал в Китай… Сколько же лет я уже в Китае?.. — пробормотал он.

— Сколько себя помню, ты всегда был здесь, — с расстановкой произнесла матушка. — Здешний ты, как и я.

— Ну нет, — возразил он. — Моя страна не здесь, меня Господь сюда направил, даже документ где-то был, что его святейшество епископ направляет меня распространять веру.

— Эх, старина Ма! — засмеялась матушка. — Мой дядя всегда говорил, что ты — цзя янгуйцзы, фальшивый заморский чёрт, и все эти документы тебе нарисовал один умелец из уезда Пинду.

— Глупости! — Пастор аж подскочил, словно ему нанесли величайшее оскорбление. — Ослиное отродье этот Юй Большая Лапа! — выругался он.

— Как ты можешь так ругать его? Он мой дядюшка и всегда был добр ко мне! — расстроилась матушка.

— Да не будь он твой дядюшка, я ему давно бы всё хозяйство поотрывал! — бушевал Мюррей.

— Мой дядюшка одним ударом осла на землю уложит, — усмехнулась матушка.

— Даже ты не веришь, что я швед, — уныло произнёс Мюррей. — Кто же тогда поверит! — Он сел на корточки, достал кисет и трубку, набил её и молча затянулся.

— Послушай, — вздохнула матушка, — но ведь я же верю, что ты настоящий иностранец, разве этого мало? Зачем на меня-то злиться? Да и не бывают китайцы такие. Волосатый с головы до ног…

Лицо Мюррея осветила детская улыбка.

— Когда-нибудь я смогу вернуться домой, — задумчиво проговорил он. — Но даже если меня действительно отпустят, это ещё вопрос, уеду ли я. Если только ты тоже поедешь со мной. — И он посмотрел на матушку долгим взглядом.

— Никуда ты не уедешь, и я не уеду, — сказала она. — Живи себе здесь спокойно, ты разве не так говорил? Неважно, светлые волосы, рыжие или чёрные, все люди — агнцы Божьи. Было бы пастбище, где пастись. Здесь, в Гаоми, столько травы, неужто для тебя места не хватит?

— Хватит, конечно! Да ещё ты есть, травка целебная, как линчжи, — чего мне ещё искать! — расчувствовался Мюррей.

Пока Мюррей с матушкой разговаривали, ослица, крутившая мельничный жёрнов, залезла мордой в муку. Пастор, подойдя, наподдал ей, и жёрнов снова с грохотом завертелся.

— Давай помогу муку просеять, пока дети спят, — предложила матушка. — Принеси циновку, постелю в тенёчке под деревом.

Мюррей расстелил соломенную циновку под утуном,[34]

и матушка пристроила нас там в холодке. Когда она укладывала меня, я стал хватать ртом воздух в поисках соска.

— Ну и ребёнок, — подивилась она. — Бездонная бочка какая-то. Скоро всю высосет до костей.

Пастор подгонял ослицу, жёрнов крутился, размалывая пшеничные зёрна, и мука с шуршанием сыпалась в поддон. Матушка уселась под деревом, поставила перед собой корзинку из лозняка и, насыпав муки в мелкое сито, стала ритмично потряхивать его. Белоснежная свежемолотая мука падала в корзину, а отруби оставались в сите. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву, попадали мне налицо, освещали матушкины плечи. Мюррей не давал ослице отлынивать, нахлёстывая её по заду веткой. Ослица была наша, пастор этим утром одолжил её, чтобы помолоть муку. Уклоняясь от ветки, она рысила круг за кругом, и шкура у неё потемнела от пота.

За воротами послышалось блеяние козы, створка распахнулась, и в неё тут же просунулась симпатичная мордашка нашего мулёнка, который появился на свет в один день со мной. Он нетерпеливо брыкался.

— Впусти его быстрее! — велела матушка.

Подбежавший Мюррей с усилием отпихнул голову мулёнка назад, чтобы ослабить цепь на засове, снял крюк и отскочил в сторону, потому что мулёнок ворвался в ворота, подлез под ослицу и ухватил губами сосок. И тут же успокоился.

— Что люди, что скотина — всё одно! — вздохнула матушка. Мюррей кивнул в знак согласия.


Пока наша ослица кормила мулёнка во дворе пастора, Ша Юэлян и его бойцы старательно мыли своих ослов. Вычесали гривы и редкие хвосты специальными стальными гребнями, насухо вытерли шкуру и покрыли её слоем воска. Все двадцать восемь ослов сияли как новенькие, двадцать восемь наездников были полны боевого задора, воронёная сталь их двадцати восьми мушкетов отливала синевой. У каждого на поясе было по две тыквы-горлянки: побольше — с порохом, поменьше — с дробью. Покрытые тремя слоями тунгового масла, все пятьдесят шесть тыквочек так и сияли на солнце. Бойцы красовались в брюках цвета хаки, чёрных куртках и шляпах из гаолянового лыка с восьмиугольной верхушкой. Красная кисточка на шляпе Ша Юэляна отличала его как командира отряда. Он удовлетворённо окинул взглядом ослов и всадников:

— Выше голову, братва! Покажем им, что такое отряд «Чёрный осёл»! — С этими словами он взобрался на своего осла, похлопал его по крупу, и тот понёсся вперёд, как ветер.

Лошади, конечно, куда быстрее ослов, зато вышагивают ослы идеально. На лошадях всадники смотрятся впечатляюще, а на ослах радуют глаз. Не успели они оглянуться, как уже двигались по главной улице нашего Даланя. Во время уборки урожая, когда всё вокруг покрывала пыль, стоило проехать даже одной лошади, и пыль поднималась целым облаком. Теперь же утрамбованная после летних дождей земля была твёрдой и гладкой, и отряд Ша Юэляна оставлял за собой лишь отпечатки подков, цоканье которых разносилось далеко вокруг. У Ша Юэляна все ослы были подкованы, как лошади, это он сам придумал. Звонкое цоканье привлекло внимание в первую очередь ребятишек, а потом и деревенского бухгалтера Яо Сы. В длинном, вышедшем из моды чиновничьем халате, с неизменным карандашом в цветочек за ухом он выскочил из дома и остановился перед ослом Ша Юэляна, низко кланяясь и улыбаясь во весь рот:

— Что за отряд под вашим началом, господин офицер? Надолго к нам или проездом? Не могу ли я, недостойный, чем-то услужить?

— Мы — отряд стрелков «Чёрный осёл», — заявил Ша Юэлян, спешившись. — Спецподразделение цзяодунских сил антияпонского сопротивления. По приказу командования располагаемся в Далане для организации отпора японцам. Нас нужно определить на постой, обеспечить фураж для ослов и довольствие. Пища может быть простая, яиц с лепёшками будет достаточно. А вот ослов, как оружие борьбы против японцев, нужно кормить хорошо. Сено должно быть мелко порезанное и просеянное, корм готовится из раскрошенных соевых лепёшек, поить их надо свежей колодезной водой и уж никак не этой мутной жижей из реки.

— Я, господин офицер, такими важными делами не занимаюсь, — вывернулся Яо Сы. — Мне нужно получить указания от деревенского головы, то бишь почтенного председателя Комитета поддержки, который недавно назначен императорской армией.

Лицо Ша Юэляна потемнело, и он грубо выругался.

— Раз служит японцам, значит, их прихвостень и предатель китайского народа!

— Да наш голова и не собирался в эти председатели, — возразил Яо Сы. — У него сто цинов[35]

плодородной земли, много мулов и лошадей; сыт, одет и горя не знает, а за это взялся лишь потому, что выбора не было. Да уж если кому и быть председателем, то лучшего, чем наш хозяин, не найти…

— Веди меня к нему! — прервал его Ша Юэлян.

Отряд расположился у ворот управы, а Ша Юэлян вслед за Яо Сы вошёл в главные ворота Фушэнтана. Усадьба раскинулась семью анфиладами, по пятнадцать комнат в каждой, с бесчисленными проходными двориками и дверьми тут и там, как в лабиринте. Сыма Тина Ша Юэлян застал во время перебранки с младшим братом. Пятого числа пятого месяца Сыма Ку устроил пожар на мосту, но японцам никакого вреда не причинил, а себе зад обжёг. Рана долго не заживала, теперь к ней добавились ещё и пролежни, так что он мог лежать лишь на животе, задницей кверху.

— Ну и болван же ты, брат. — Сыма Ку лежал, опершись на локти и высоко подняв голову. Взгляд его сверкал. — Болван последний. Ты понимаешь, что значит быть председателем Комитета поддержки? Это и японцы будут гонять тебя, как собаку, и партизаны пинать, как осла. Как говорится, мышь забралась в кузнечные мехи — дует с обеих сторон, — будут на тебе отыгрываться и те и другие. Никто не согласился, а ты — пожалуйста!

— Чушь! Чушь ты несёшь! — возмущался Сыма Тин. — Только круглый идиот будет хвататься за такое назначение. А мне японские солдаты штыки к груди приставили, и офицер через Ма Цзиньлуна, переводчика, говорит: «Твой младший брат Сыма Ку вместе с бандитом Ша Юэляном подожгли мост и устроили засаду, императорская армия понесла большие потери. Мы сначала хотели спалить ваш Фушэнтан, но видим — ты человек честный, и решили тебя помиловать». Так что председателем я стал наполовину благодаря тебе.

— Эта задница, чтоб её… Когда только заживёт! — проворчал уличённый в несправедливости своих обвинений Сыма Ку.

— Лучше бы не заживала. Мне хлопот меньше! — в сердцах бросил Сыма Тин.

Повернувшись, чтобы уйти, он заметил в дверях ухмыляющегося Ша Юэляна. Яо Сы выступил вперёд, но не успел он рта раскрыть, как раздался голос Ша Юэляна:

— Председатель Сыма, я и есть Ша Юэлян.

Сыма Тин ничего не ответил, потому что его опередил перевернувшийся в кровати Сыма Ку:

— Так это ты Ша Юэлян по прозвищу Монах Ша?

— В настоящее время ваш покорный слуга — командир партизанского отряда стрелков «Чёрный осёл». Премного благодарен младшему хозяину Сыма за подожжённый мост. Действовали мы слаженно, без сучка без задоринки.

— A-а, ты ещё жив, негодяй! — продолжал Сыма Ку. — Ну и как же ты, ети его, воюешь?

— Засады устраиваю!

— Засады он устраивает! Да тебя в лепёшку растоптали бы, кабы не я с факелом!

— А у меня снадобье от ожогов имеется, могу за ним послать, — расплылся в улыбке Ша Юэлян.

— Собери-ка на стол угощение для командира Ша, — перевёл взгляд на Яо Сы Сыма Тин.

— Комитет поддержки только что создан, денег нет совсем, — смутился тот.

— Ну надо быть таким тупым! — вскипел Сыма Тин. — Это же не моей семьи императорская армия, а всех восьмисот жителей. Отряд стрелков тоже не мой личный, а всего народа в деревне. Пусть каждая семья, каждый двор внесёт свою долю зерном, мукой или деньгами: гости для всех, всем их и принимать. Вино от нашего дома.

— Председатель Сыма Тин во всём добивается успеха, — ухмыльнулся Ша Юэлян. — И там и там успевает.

— А что делать, — отвечал Сыма Тин. — Как говорит наш пастор Ма, если я не спущусь в ад, то кто же!


Пастор Мюррей открыл крышку котла, засыпал в кипящую воду лапшу из новой пшеничной муки, помешал палочками и снова закрыл.

— Добавь ещё немного! — крикнул он матушке.

Кивнув, она запихнула в печь ещё одну охапку гибкой золотистой пшеничной соломы, от которой шёл приятный дух. Не выпуская груди изо рта, я покосился на бушующие в печке языки пламени, слыша, как с треском загораются стебли, и мне вспомнилось совсем недавнее: меня положили в корзинку на спину, но я тут же перевернулся на живот, чтобы видеть матушку, которая в это время раскатывала лапшу на разделочной доске. Её тело поднималось и опускалось, и эти её драгоценные пухлые тыковки ходили ходуном, они манили меня, посылали мне тайную весть. Иногда их красные, как финики, головки сходились вместе, словно целуясь или что-то нашёптывая друг другу. Но в основном эти тыковки летали вверх-вниз и ворковали при этом, как парочка счастливых голубков. Я потянулся к ним ручонками, рот наполнился слюной. Они вдруг засмущались, напряглись, зарумянились, и в узкой ложбинке между ними ручейком потянулся пот. На них задвигались светящиеся голубым светом пятнышки: это были глаза пастора. Оттуда протянулись две покрытые светлыми волосками ручки и умыкнули мою пищу. Сердечко у меня воспылало жёлтыми язычками пламени, я открыл было рот, чтобы закричать, но произошедшее потом было ещё досаднее. Маленькие ручки в глазах Мюррея исчезли, а к груди матушки потянулись его громадные ручищи. Он встал у неё за спиной, и эти большие, уродливые руки залапали матушкиных голубков. Своими грубыми пальцами он гладил их пёрышки, а потом принялся неистово мять их, тискать их головки. Бедные мои драгоценные тыковки! Мои нежные голубки! Они вырывались, хлопая крыльями, сжимались, делаясь всё меньше и меньше — казалось, дальше некуда, — а потом вдруг снова набухали, расправляя крылья, словно отчаянно пытались взлететь, умчаться в безбрежные просторы, подняться в голубизну небес и неторопливо плыть вместе с облаками, овеваемые лёгким ветерком и заласканные солнечными лучами, стонать под этим ветерком и петь от счастья, а в конце концов тихо устремиться вниз и опуститься в бездонные глубины вод. Я громко разревелся, слёзы застлали глаза. Тела матушки и Мюррея раскачивались, она постанывала.

— Пусти, ослина этакий, ребёнок плачет, — выдохнула матушка.

— Ишь, паршивец маленький, — раздражённо бросил Мюррей.

Матушка схватила меня на руки и стала суетливо качать.

— Золотце моё, сыночек, — приговаривала она, будто извиняясь. — До чего я довела мою родную кровиночку… — С этими словами она сунула мне под нос своих белых голубков. Я торопливо и яростно заграбастал одного и запихнул в рот. Рот у меня не маленький, но мне бы ещё побольше. Хотелось, как гадюке, проглотить этого белого голубка — ведь он только мой! — чтобы никто больше на него не покушался.

— Не спеши, сыночек мой дорогой, — приговаривала матушка, тихонько похлопывая меня по попке. Голубок был у меня во рту, а другого — маленького кролика с красными глазками, — я зажал в руках и тискал за ухо, чувствуя, как часто бьётся его сердце.

— Вот ведь ублюдок маленький, — вздохнул Мюррей.

— Не смей называть его ублюдком!

— А кто же он ещё?

— Хочу попросить тебя окрестить его и дать имя. Сегодня как раз сто дней, как он родился.

— Окрестить? — переспросил Мюррей, уверенно растягивая лапшу, — он явно набил в этом руку. — Я уж и забыл, как крестят. Я тебе лапшу делаю, как научила меня та мусульманка.

— И далеко ли зашли ваши хорошие отношения?

— Да ничего такого, никакой «переплетённой лозы», всё чисто и безгрешно.

— Ну да, так я тебе и поверила!

Мюррей рассмеялся, разминая и растягивая мягкое тесто и шлёпая его на разделочную доску.

— Расскажи, расскажи! — не отставала матушка.

Тесто снова шлёпнулось на доску, потом он опять стал тянуть его — то будто натягивая лук, то словно вытаскивая змею из норы. Даже матушка дивилась, глядя на него: как у этих больших, грубых рук иностранца могут получаться такие чисто китайские движения, требующие навыка и ловкости.

— Может, никакой я и не швед, — сказал он, — и всё, что было в прошлом, лишь сон. Как считаешь?

Матушка холодно усмехнулась:

— Я спросила о твоих делах с той темноглазой, ты в сторону-то не уходи.

Мюррей растягивал обеими руками тесто, словно играя в детскую игру; потом стал покачивать его, то натягивая, то отпуская, и когда он отпускал уже тонкую, как травинка, полоску теста, она тут же скручивалась в узел, а стоило ему потрясти её, она становилась раскидистой, как лошадиный хвост.

— Если эта женщина умеет так лапшу растягивать, то хозяйка, видать, неплохая, — похвалила матушка ловкость Мюррея.

— Ладно, мамаша, хватит фантазировать, разжигай огонь, сварю тебе лапши на ужин.

— А после ужина?

— После ужина окрестим маленького ублюдка и дадим ему имя.

— Маленькие ублюдки — это те, кого ты с мусульманкой настрогал, — с притворной обидой парировала матушка.


Когда звучали эти её слова, Ша Юэлян поднимал чарку вина, чтобы чокнуться с Сыма Тином. За вином они сошлись на следующем: все ослы отряда стрелков разместятся на постой и кормёжку в церкви; бойцы отряда будут квартировать по крестьянским дворам; местоположение штаба Ша Юэлян после застолья выберет сам.

Когда под охраной четырёх бойцов Ша Юэлян вслед за Яо Сы вошёл в наш двор, он тут же заприметил мою старшую сестру Лайди. Она стояла у чана с водой и расчёсывала волосы, глядя на отражение белых облаков, неторопливо плывущих в синеве небес. После относительно спокойного лета, когда хватало еды и одежды, сестра разительно переменилась: высокая грудь, тонкая гибкая талия, округлившийся зад, а прежде сухие чёрные волосы теперь маслянисто блестели. За какую-то сотню дней она сбросила блёклую, пожелтевшую кожу девочки-подростка и превратилась в привлекательную, как красавица бабочка, девушку. Белая переносица с горбинкой, как у матушки. Пышной грудью и широкими бёдрами она тоже пошла в мать.

С прядью чёрных волос в руке и с деревянным гребнем у чана с водой стояла застенчивая девушка, «встревоженный дикий гусь»,[36]

и в глазах её светилась грусть. Увидев её, Ша Юэлян просто обомлел.

— Штаб отряда стрелков «Чёрный осёл» будет здесь, — решительно заявил он.

— Шангуань Лайди, мать твоя где? — обратился к сестре Яо Сы.

Она не успела ответить, а Ша Юэлян махнул Яо Сы, чтобы тот помолчал. Подойдя к чану, он посмотрел на сестру, а та взглянула на него.

— Не забыла меня ещё, сестрёнка?

Лайди кивнула, и на щеках у неё вспыхнули два красных облачка. Она развернулась и убежала в дом.

После пятого числа пятого месяца сёстры перебрались в комнату, которую раньше занимали урождённая Люй и Шангуань Фулу. Помещение в восточной пристройке, где ютились все семеро, переделали под амбар, и там сейчас хранилась пшеница. Войдя в дом вслед за Лайди, Ша Юэлян увидел спящих на кане моих шестерых сестёр.

— Не бойся, — дружески улыбнулся он. — Мы — бойцы антияпонского сопротивления, простому народу зла не чиним. Ты видела, как мы сражались. Это была героическая битва и трагическая тоже, сражались мы яростно, покрыв себя славой на все времена, и настанет день, когда о нас напишут оперы и будут играть их на сцене.

Старшая сестра стояла, опустив голову и теребя прядь волос. Она вспомнила тот необычный день, когда стоящий сейчас перед ней человек кусок за куском сдирал с себя превратившуюся в лохмотья одежду.

— Сестрёнка… Нет, барышня! Нас свела сама судьба! — с глубоким чувством произнёс он и вышел во двор.

Сестра последовала за ним до порога и наблюдала, как он сначала зашёл в восточную пристройку, а потом в западную. В западной его испугали сверкавшие зелёным светом глаза урождённой Люй, и он попятился оттуда, зажав нос рукой. Потом скомандовал бойцам:

— Расчистите место и устройте мне постель!

Опершись на косяк, сестра не сводила глаз с этого худого, кособокого, смуглого мужчины, напоминающего поражённую молнией софору.

— А отец твой где? — спросил он, обращаясь к Лайди.

Вперёд услужливо выскочил притаившийся за углом Яо Сы:

— Её отца убили пятого числа пятого месяца японские черти, то бишь императорская армия. В этот же день погиб и её дед Шангуань Фулу.

— Какая ещё «императорская армия»? Черти, мелкие черти японские! — взревел Ша Юэлян и, яростно выругавшись, топнул пару раз ногами, чтобы показать, как он ненавидит японцев. — Барышня, твоя ненависть — наша ненависть, она глубока, как море крови, и мы непременно отомстим! Кто сейчас у вас в семье главный?

— Шангуань Лу, — ответил за неё Яо Сы.


В это время в церкви крестили меня и восьмую сестрёнку. Задняя дверь пасторского дома вела прямо в храм, где на стенах висели выцветшие от времени картины с голенькими младенцами, пухленькими, как клубни красного батата, и крылатыми. Позже я узнал, что их называют ангелочками. В дальнем углу храма над сложенным из кирпичей возвышением висела фигура человека, вырезанная из тяжёлого и твёрдого жужуба. То ли резчику не хватило мастерства, то ли дерево оказалось слишком твёрдое, но человек этот и на человека-то не походил. Потом мне сказали, что это Иисус Христос, необыкновенный герой, великий праведник. Тут и там стояло с десяток скамей, покрытых толстым слоем пыли и птичьего помёта.

Матушка вошла в храм со мной и сестрёнкой на руках и спугнула стайку воробьёв, которые отлетели к окну и ударились о стекло. Главная дверь церкви выходила прямо на улицу, и через щели матушка увидела разгуливающих там чёрных ослов.

Мюррей нёс большую деревянную купель. Она была наполовину наполнена горячей водой, в ней плавала мочалка. От купели шёл пар, глаза согнувшегося под её тяжестью пастора превратились в узкие щёлочки, шея напряглась, и он еле переставлял ноги. Один раз даже чуть не свалился, и водой ему обдало лицо. Пастор с трудом доплёлся до возвышения и поставил там купель.

Подошла матушка со мной на руках. Мюррей принял меня и стал опускать в воду. Но как только горячая вода коснулась кончиков пальцев, я тут же поджал ноги, и под сводами храма эхом раскатились мои вопли. Птенцы ласточки из большого гнезда на балке, вытянув шеи, разглядывали меня тёмными глазками, а в это время в разбитое окно впорхнули их родители с пищей в клювах. Мюррей вернул меня матушке, встал на колени и стал помешивать своей ручищей воду в купели. За нами с состраданием наблюдал жужубовый Иисус. Ангелочки со стен гонялись за воробьями — с поперечной балки на опорную, с восточной стены на западную, по деревянной лестнице, поднимающейся спиралью на разрушенную колокольню, а оттуда назад, на стены, чтобы передохнуть. На блестящих попках у них даже выступили капельки пота. Вода в купели ходила по кругу, завихряясь воронкой посередине.

— Годится, — сказал Мюррей, — уже не горячая. Давай, опускай.

Вдвоём они раздели меня. Молока у матушки было много и прекрасного качества, так что я был белокожий и пухлый. Поменялось бы у меня выражение лица с заплаканного на гневное или появилась бы на нём торжествующая усмешка, выросли бы у меня на спине крылья — и я стал бы ангелочком, а эти пухлые младенцы на стенах были бы мне братья. Матушка опустила меня в купель, и я тут же перестал плакать: в тёплой воде было приятно. Сидя в купели, я шлёпал ручками по воде и радостно гулил. Мюррей вынул из воды своё бронзовое распятие и прижал к моей макушке:

— С сего момента ты есть один из возлюбленных сынов Божиих. Аллилуйя! — Он отжал мочалку у меня над головой.

— Аллилуйя, — повторила матушка, — аллилуйя.

На голову мне лилась святая вода, и я радостно смеялся.

Сияющая матушка опустила в купель восьмую сестрёнку и, взяв мочалку, стала нежно тереть наши тельца, а пастор Мюррей в это время черпал ковшиком воду и поливал нам головы. С каждым новым потоком звучал мой звонкий смех, сестрёнка судорожно всхлипывала, а я хватал её, мою смуглую и тощую двойняшку, руками.

— У них у обоих имён нет, — сказала матушка. — Дал бы ты им имена, что ли.

Мюррей отложил ковшик:

— Это дело серьёзное, нужно поразмыслить хорошенько.

— Свекровь говорила, что если рожу мальчика, нужно назвать его Шангуань Гоур — Щенок. Мол, с таким скромным именем его легче вырастить.

— Нехорошо, нехорошо, — покачал головой Мюррей. — Какие ещё щенки и котята, это супротив заповедованного Господом. Да и Конфуций не так учил, он говорил: «Если имена неправильны, то слова не несут истины».[37]

— Я

тут придумала одно, а ты уж гляди — подойдёт или нет. Может, назвать его Шангуань Амэнь?[38]

— Совсем

никуда не годится, — хмыкнул Мюррей. — Давай-ка ты помолчи, а я поразмыслю.

Он встал и, сцепив руки за спиной, принялся расхаживать по церкви среди царившей в ней разрухи. Казалось, он места себе не находит, и можно было представить, какой поток мыслей проносился у него в голове, сколько вертелось на языке имён и символов — древних и современных, китайских и иностранных, небесных и земных. Посмотрев на него, матушка улыбнулась мне:

— Глянь на своего крёстного. Думаешь, он имя тебе ищет? Больше похоже, что готовится вместо кого-то объявить о смерти. Что называется, сваха говорит — будто майна трещит, о смерти даже и то на бегу скажет. — Она набрала воды в оставленный пастором ковшик и, мурлыкая что-то себе под нос, стала поливать нам головы.

— Есть! — повернувшись к нам, вскричал Мюррей, после того как уже в двадцать девятый раз прошёлся к крепко запертой главной двери храма.

— И что же ты придумал? — нетерпеливо воскликнула матушка.

Мюррей уже собрался было ответить, но тут в дверь громко забарабанили. С улицы доносился гул голосов, дверь сотрясалась, кто-то громко разговаривал. Охваченная страхом, матушка встала, всё ещё с ковшиком в руке. Мюррей прильнул к трещине в двери. Мы тогда понятия не имели, что он там увидел, но заметили, как он побагровел — то ли от гнева, то ли от волнения.

— Быстро уходи, — велел он матушке. — Через двор.

Матушка нагнулась, чтобы взять меня на руки, а перед этим, конечно, отшвырнула ковшик, который с кваканьем запрыгал по полу, как самец лягушки в брачный сезон. Оставшаяся в купели сестрёнка заплакала. В этот момент деревянный засов, треснув пополам, отлетел на пол. Створки дверей с грохотом распахнулись, и в церковь ввалился бритоголовый детина из отряда стрелков. Он ударился головой в грудь Мюррея, и пастора отбросило почти до самой стены. Прямо над ним парила стайка голопузых ангелочков. Когда засов грохнулся на пол, я выскользнул из рук матушки и тяжело шлёпнулся обратно в купель, подняв фонтан брызг и чуть не задавив восьмую сестрёнку.

В церковь вломились ещё четверо стрелков. Они огляделись, и их боевой пыл явно поубавился. Тот, что чуть не размазал пастора Мюррея по стене, почесал голову:

— Надо же, а здесь кто-то есть. — Он обвёл взглядом остальных. — Вроде говорили, церковь давно заброшена. Откуда же здесь люди?

Держась за грудь, к стрелкам подошёл Мюррей. Вид у него был солидный, и на лицах стрелков отразились страх и неловкость. Заговори с ними Мюррей на иностранном языке да ещё с отчаянной жестикуляцией, они, возможно, убрались бы вон. Даже если бы он стал говорить по-китайски с сильным иностранным акцентом, они не позволили бы себе никаких вольностей. Но бедный Мюррей обратился к ним на чистейшем диалекте дунбэйского Гаоми:

— Что вам угодно, братья? — И склонился в поклоне.

Под мой рёв — восьмая сестрёнка уже не плакала — стрелки разразились хохотом. Они разглядывали Мюррея с головы до ног, словно потешную обезьяну, а один, с перекошенным ртом, потрогал скрюченным пальцем волоски, торчавшие из ушей пастора.

— Обезьяна, — заржал он, — настоящая обезьяна!

— Гляди-ка, эта обезьяна ещё и смазливую бабёнку здесь прячет!

— Я протестую! — воскликнул Мюррей. — Протестую! Я иностранец!

— Иностранец, слыхали? — обернулся к приятелям косоротый. — Чтоб иностранец говорил на чистейшем дунбэйском?! По мне так ты помесь человека с обезьяной. Заводи ослов, братва!

Схватив в охапку нас с сестрёнкой, матушка подошла к пастору и потянула его за руку:

— Пойдём, не зли их.

Мюррей вырвал руку и, бросившись к чёрным ослам, стал с силой выталкивать их из церкви. Те скалили зубы, как собаки, и громко кричали.

— А ну прочь! — заорал один из стрелков, оттолкнув пастора в сторону.

— Храм — место святое, это чистая земля Господа, как можно держать здесь скотину! — не уступал Мюррей.

— Фальшивый заморский дьявол! — выругался один из бойцов отряда, белолицый, с багровыми губами. — Моя бабуля говорила, что этот человек, — он указал на свисавшего жужубового Иисуса, — родился в конюшне. А осёл — близкий родственник лошади. Так что ваш бог перед лошадьми в долгу, а значит, и перед ослами. Если можно рожать в конюшне, так почему бы не держать в церкви ослов?

Он был явно доволен сказанным и со злорадной ухмылкой уставился на Мюррея.

Тот перекрестился и запричитал:

— Господи, накажи этих лихих людей, да поразит их молния, да искусают гады ядовитые, да разорвут снаряды японские…

— Ах ты пёс, предатель! — рявкнул косоротый и ударил Мюррея по лицу. Целился он по губам, а попал по орлиному носу пастора, и на грудь сразу закапала кровь. Жалобно взвизгнув, Мюррей воздел руки к распятию и громко воззвал:

— Господи, всемогущий Господи…

Солдаты сначала задрали головы на жужубового Иисуса, которого, как и скамьи, покрывал толстый слой пыли и птичьего помёта, потом глянули на окровавленное лицо пастора. В конце концов их взгляды стали шарить по телу матушки, оставляя липкие следы, словно по ней проползла стая улиток. Тот, кто был осведомлён о месте рождения Иисуса, высунул кончик языка, похожий на ногу моллюска, и облизал свои багровые губы.

А все двадцать восемь чёрных ослов тем временем уже разбрелись по церкви. Они бродили вокруг, справляли нужду, чесали бока о стены и грызли с них извёстку.

— Боже! — простонал Мюррей, но его бог не внял этим мольбам.

Бойцы вырвали из рук матушки меня и сестрёнку и швырнули к ослам. Матушка волчицей рванулась к нам, но ей преградили дорогу окружившие её солдаты. Косоротый первым лапнул её за грудь. Багровые губы аж вывернулись наизнанку, когда он завладел моими белыми голубками, моими тыквочками. Матушка с воплем вцепилась ему в лицо. Багровые губы скривились в зверской ухмылке, и тут с матушки начали сдирать одежду.

То, что произошло потом, я пронесу как тайную боль через всю жизнь: во дворе нашего дома Ша Юэлян обхаживал старшую сестру, Гоу Сань со своей шайкой налаживал постель в восточной пристройке, а пятеро «мушкетёров» — все они были назначены присматривать за ослами — повалили матушку на пол. Мы с сестрёнкой ревмя ревели среди ослов. Подскочивший Мюррей схватил половинку засова и с силой опустил на голову одному из солдат. Другой тут же наставил на Мюррея мушкет. Прогремел выстрел, дробины вонзились в ноги пастора, брызнула кровь. Засов выскользнул у него из руки, он медленно опустился на колени и, глядя на загаженного птицами Иисуса, что-то тихо забормотал. Слова давно забытого шведского языка вылетали у него изо рта стайками бабочек. Солдаты по очереди терзали матушку. Чёрные ослы один за другим обнюхивали нас с сестрой. Их крики эхом отскакивали от стен и через купол храма улетали в мрачные небеса. На лице Иисуса жемчужинками выступил пот.

Натешившись, солдаты вышвырнули матушку и нас с сестрой из церкви. Следом, тесня друг друга, потянулись ослы. Они выбрались на улицу и разбежались, привлечённые запахом самок. Пока солдаты собирали их, пастор Мюррей, волоча пробитые дробью ноги, по стёршимся под его подошвами ступеням деревянной лестницы, по которой он поднимался бессчётное число раз, забрался на колокольню. Там он встал, опираясь локтями на подоконник, и через разбитый витраж окинул взглядом весь Далань, центр дунбэйского Гаоми, где прожил несколько десятков лет: стройные ряды соломенных крыш, широкие серые проулки, словно подёрнутые зелёной дымкой кроны деревьев, речки и речушки, бегущие, поблёскивая, меж деревнями, зеркальная поверхность озера, густые заросли камыша, пышное разнотравье, окаймляющее камеи прудов, рыжие болота, где устраивают свои игрища дикие птицы, бескрайние просторы, которые разворачиваются, подобно живописному свитку, до самого горизонта, золотистый Вонюлин — гора Лежащего Буйвола, песчаные холмы с раскидистыми софорами… Его взгляд упал вниз, где на улице, словно дохлая рыба, распласталась с оголённым животом Шангуань Лу, а рядом двое орущих младенцев, и душу его охватила превеликая печаль, слёзы застлали глаза его. Макнув палец в сочащуюся из ног кровь, он написал на серой стене четыре больших иероглифа: Цзинь Тун Юй Нюй. Потом громко воскликнул: «Господи! Прости меня грешного!» — и ринулся вниз головой.

Пастор Мюррей падал словно большая птица с перебитыми крыльями; мозги его шлёпнулись на твёрдую почву улицы, как кучка свежего птичьего помёта.


Глава 12

Близилась зима, и матушка стала носить отороченную синим бархатом и подбитую ватой куртку свекрови. В ней Шангуань Люй собиралась лечь в гроб, шили её четыре пожилые женщины. У каждой был полон дом сыновей и внуков, и урождённая Люй пригласила их всех на свой шестидесятый день рождения. Теперь в этой куртке ходила матушка. Спереди она вырезала два круглых отверстия, как раз на месте грудей, чтобы легче было выпростать их, когда я захочу есть. Этой осенью — воспоминание приводит меня в бешенство — разбился, бросившись с колокольни, пастор Мюррей, а матушкины груди подверглись растерзанию. Но эта беда уже отошла в прошлое — ведь они воистину прекрасны, и никто не в силах погубить их. Они как люди, владеющие секретом вечной молодости, как роскошная зелень сосен. Чтобы избежать нахальных взглядов, а главное — чтобы защитить их от холодного ветра и сохранить молоко тёплым, матушка нашила на эти отверстия два кусочка красной ткани — этакие занавесочки. Изобретательность матушки переросла в традицию: такая одежда до сей поры в ходу у кормящих матерей в Далане. Только отверстия теперь более круглые, а занавесочки делают из более мягкого материала и расшивают красивыми цветами.

Моя зимняя одежда — «карман» из парусины и плотной хлопчатобумажной ткани надёжно затягивался наверху тесёмкой, а прочные лямки матушка завязывала под грудью. Когда наступало время кормления, она втягивала живот и поворачивала «карман», пока я не оказывался перед грудью. В «кармане» я мог стоять только на коленках, голова плотно прижималась к груди; стоило повернуть голову вправо, как я тут же находил левый сосок, поверну влево — правый. Вот уж поистине — со всех сторон ждёт успех. Но был у этого «кармана» и недостаток: руками не пошевельнуть, и я уже не мог, следуя своей привычке, держать во рту один сосок и защищать рукой другой. Восьмую сестрёнку я отлучил от материнской груди вовсе. Если сестрёнка пыталась посягнуть на неё, я тут же начинал царапаться и лягаться, заставляя бедную слепую девочку обливаться слезами. В результате она жила лишь на жидкой каше, и старшие сёстры очень расстраивались по этому поводу.

В течение долгих зимних месяцев процесс кормления омрачался для меня страшным беспокойством. Когда я держал во рту левый сосок, всё внимание моё было обращено на правый. Мне представлялось, что в круглое отверстие куртки может вдруг проникнуть волосатая рука и утащить временно не занятую грудь. Не в силах отделаться от этой тревоги, я часто менял соски: чуть пососав левый, хватался за правый, а лишь отворив шлюз правого, старался переметнуться к левому. Матушка наблюдала за мной с изумлением, но, заметив, что я сосу левую грудь, а кошусь на правую, быстро догадалась, что меня тревожит. Холодными губами она покрыла моё лицо поцелуями и тихонько проговорила:

— Цзиньтун, сыночек, золотце моё, всё мамино молоко для тебя, никто его не отнимет.

Её слова приуменьшили беспокойство, но полностью страхи не развеялись, потому что эта покрытая густыми волосами рука, казалось, притаилась где-то рядом и лишь ждёт удобного момента.


Утром шёл мелкий снег. Матушка надела свою сбрую для кормления, закинула на спину меня, свернувшегося в тёплом «кармане», и велела сёстрам носить в подвал краснокожий турнепс. Откуда взялся этот турнепс, мне было наплевать, привлекала лишь его форма: заострённые кончики и сами пузатые корешки напоминали женские груди. Были уже драгоценные тыквочки — блестящие, маслянистые, — белоснежные голубки с нежным оперением, а теперь и этот краснокожий турнепс. Все они — цветом ли, внешним видом или теплом — были похожи на грудь, и все, независимо от времени года и настроения, были её символами.

Небо то прояснялось, то темнело. Дул промозглый ветерок с севера, и старшие сёстры в своей лёгкой одежонке втягивали головы в плечи. Самая старшая собирала турнепс в корзины, вторая и третья сёстры таскали эти корзины в подвал, четвёртая и пятая, сидя там на корточках, выкладывали его на землю. У шестой и седьмой прямых обязанностей не было, но и они старались помочь в меру сил. Восьмая сестра работать вообще не могла; она сидела одна на кане, о чём-то глубоко задумавшись. Шестая сестра носила от кучи до лаза в подвал по четыре турнепса. Седьмая носила на такое же расстояние только два. Матушка со мной на спине курсировала между подвалом и кучей турнепса, раздавая указания, критикуя за оплошности и вздыхая. Указания матушка раздавала, чтобы не снижался темп работы; критиковала, чтобы подсказать, что нужно делать, чтобы турнепс за зиму не испортился. Ну а её вздохи были об одном: жизнь штука нелёгкая, и, чтобы пережить суровую зиму, нужно работать не покладая рук. К матушкиным указаниям сёстры относились отрицательно, критикой были недовольны, а вздохи не воспринимали вовсе. До сих пор неясно, как на нашем дворе вдруг оказалось столько турнепса; лишь потом я понял, почему матушка старалась заготовить на ту зиму так много.

Когда перетаскивать турнепс закончили, на земле осталось валяться штук десять — разных по форме, но всё же напоминавших женскую грудь. Встав на колени и согнувшись над лазом в подвал, матушка протянула руку и вытащила оттуда Сянди и Паньди. Я при этом дважды накренялся и оказывался вниз головой. Из-под матушкиной подмышки были видны маленькие снежинки, плывущие в бледно-сероватом свете солнца. Завершилось всё тем, что матушка передвинула расколотый чан для воды — теперь он был забит клочьями ваты и шелухой — и закрыла им круглый лаз. Сёстры выстроились в шеренгу у стены дома, будто в ожидании новых приказаний. Но матушка лишь вздохнула:

— Из чего мне пошить вам всем тёплую одёжку?

— Из ваты, из ткани, — ответила третья сестра, Линди.

— А я будто не знаю! Деньги я имею в виду, где столько денег взять?

— Продай чёрную ослицу с мулёнком, — буркнула вторая сестра, Чжаоди.

— Ну продам я ослицу с мулёнком. А как будем сеять будущей весной? — парировала матушка.

Самая старшая, Лайди, всё это время молчала, а когда матушка повернулась к ней, опустила глаза.

— Завтра ступайте с Чжаоди на рынок и продайте мулёнка, — сказала матушка, с беспокойством глядя на неё.

— Но он ещё мать сосёт, — вступила в разговор пятая сестра, Паньди. — Почему бы нам пшеницу не продать? У нас её много.

Матушка бросила взгляд в сторону восточной пристройки: дверь была не заперта, а перед окном на железной проволоке сушились носки командира отряда стрелков Ша Юэляна.

Во двор вприпрыжку влетел мулёнок. Он появился на свет в один день со мной, тоже мальчик. Но я мог лишь стоять в «кармане» на спине у матушки, а он уже вымахал ростом со свою мать.

— Так и сделаем, завтра продадим его, — заключила матушка и направилась в дом.

В это время у нас за спиной кто-то громко окликнул её:

— Названая матушка!

С чёрным ослом в поводу во двор входил где-то пропадавший три дня Ша Юэлян. На спине осла висели два пузатых ярко-красных тюка, а по швам в них проглядывало что-то пёстрое.

— Названая матушка! — с чувством повторил он.

Матушка повернулась и, бросив взгляд на кособокого смуглого молодца, на лице которого светилась неловкая улыбочка, твёрдо отшила:

— Сколько раз говорить, командир Ша, никакая я тебе не названая мать.

Ничуть не смутившись, с той же улыбкой, он продолжал:

— Ну да, даже больше чем названая мать. Ты вот меня не жалуешь, а я к тебе со всей сыновней почтительностью.

Подозвав двух бойцов, он велел сгрузить тюки, а потом отвести осла в церковь и накормить. Матушка смотрела на чёрного осла ненавидящим взглядом, зло уставился на него и я. Осёл раздувал ноздри, почуяв доносящийся из западной пристройки запах нашей ослицы.

Ша Юэлян развязал один из тюков, вытащил оттуда и встряхнул заблестевшую под снежинками лисью шубу. Сразу повеяло теплом, — казалось, на метр от неё таял снег.

— Названая матушка! — Он приблизился к ней с шубой в руках. — Это тебе в знак моей сыновней любви.

Она шарахнулась в сторону, но увернуться от шубы не успела — та уже повисла у неё на плечах. Свет передо мной померк, а от лисьей вони и резкого запаха камфары я чуть не задохнулся.

Когда я наконец снова смог что-то видеть, то обнаружил, что двор превратился в мир животных. Лайди стояла в соболиной шубе, а с шеи у неё свисала лиса с блестящими глазами. На Чжаоди была шуба из колонка. Линди красовалась в шубе из шкуры чёрного медведя, а Сянди в шубе из благородного оленя — рыжеватой, в белых пятнышках. У Паньди шуба была из пятнистой собаки, у Няньди — из овчины, а у Цюди — белая заячья. Матушкина лисья лежала на земле.

— А ну скиньте всё это! — раздался громкий голос матушки. — Скиньте, кому сказала!

Но сёстры будто не слышали, они вертели головами, пряча лица в воротники, поглаживали мех, и было видно, что они исполнены приятного удивления от объявшего их тепла и что уже само это удивление греет. Матушку аж затрясло.

— Оглохли все, что ли? — бессильно проговорила она.

Ша Юэлян достал из тюков оставшиеся две меховые куртки. Бережно погладив бархатистый, желтоватый с чёрными пятнышками мех, он с чувством произнёс:

— Названая матушка, это мех рысей, единственной пары в дунбэйском Гаоми, на сто ли в округе. Старый охотник Гэн с сыном три года не могли до них добраться. Вот шкура самца, а это — самки. Рысь когда-нибудь видели? — Он окинул взглядом блистающих мехами сестёр. Все молчали, и он, сам отвечая на свой вопрос, стал рассказывать, как учитель младших классов ученицам. — Рысь — это кошка, но покрупнее, походит на леопарда, но поменьше его. Умеет лазать по деревьям, прекрасно плавает, прыгает в высоту на целый чжан, может даже поймать пролетающую мимо дерева птицу. Они, эти рыси, как духи. Эта парочка обитала на заброшенном кладбище, и добраться до них было не легче, чем до неба, но и они в конце концов попались. Названая матушка, эти две курточки подношу в подарок Цзиньтуну и Юйнюй. — С этими словами он положил курточки из меха рысей из Гаоми, умевших лазать по деревьям, плавать и прыгать на целый чжан в высоту, на руку матушке. Потом нагнулся, поднял с земли огненно-красную лисью шубу, отряхнул и тоже положил ей на руку, проникновенно добавив:

— Названая матушка, уважь хоть немного.

Вечером того же дня матушка заперла двери дома на засов и позвала в нашу комнату Лайди. Меня она положила на кан рядом с Юйнюй. Я тут же протянул руку и расцарапал ей лицо. Она захныкала и забилась в самый угол. Матушке было не до нас, она в это время закрывала двери. Старшая сестра стояла перед каном в своей соболиной шубе, с лисой на плечах, скромная и в то же время гордая. Матушка забралась на кан, вынула из волос шпильку и поправила фитиль в лампе, чтобы горела ярче. Потом выпрямилась и произнесла с иронией:

— Садитесь, барышня, не бойтесь шубу замарать.

Сестра вспыхнула и, поджав губы, плюхнулась на квадратную табуретку возле кана. Лиса у неё на шее подняла хитрую морду, и глаза у неё сверкнули зеленоватым огнём.

Наш двор стал вотчиной Ша Юэляна. С тех пор как он поселился у нас, всё время приходили какие-то люди. В тот вечер у восточной пристройки было больше суеты, чем обычно. Через оконную бумагу проникал яркий свет газовой лампы — она освещала весь двор, и в её отсветах кружились снежинки. Во дворе раздавался топот ног, со скрипом открывались и закрывались ворота, из проулка то и дело доносился звонкий перестук ослиных копыт. В восточной пристройке гремел грубый мужской смех и раздавались выкрики: «Три персиковых сада!», «Пять вожаков!», «Семь цветков сливы!», «Восемь скакунов!». Шла застольная игра, когда выбрасывают определённое число пальцев. Привлечённые ароматами рыбы и мяса, шестеро сестёр сгрудились у окна пристройки, глотая слюнки.

Матушка не сводила сверкающих глаз со старшей сестры. Та упрямо смотрела на мать, и когда их взгляды сталкивались, казалось, в стороны разлетаются синие искорки.

— Ну и о чём ты думаешь своей головой? — грозно спросила матушка.

— Что ты имеешь в виду? — парировала сестра, поглаживая пушистый лисий хвост.

— Ты из себя дурочку-то не строй.

— Мама, я не понимаю, о чём ты.

— Эх, Лайди!.. — Голос матушки погрустнел. — Ты же из девятерых самая старшая. Случись что с тобой, матери и опереться будет не на кого.

Сестра вскочила как ужаленная.

— А что ещё ты от меня хочешь, мама? — В таком негодовании её ещё никто не видывал. — У тебя душа об одном Цзиньтуне болит, а мы, девочки, похоже, тут хуже дерьма собачьего!

— Ты, Лайди, мне зубы не заговаривай. Почему это вдруг «хуже дерьма собачьего»? Если Цзиньтун золото, то вы по меньшей мере серебро. Давай сегодня поговорим откровенно, как мать с дочерью. Этот Ша та самая ласка, что пришла к курам с новогодними поздравлениями, — ничего доброго за душой. А на тебя, как я вижу, он глаз положил.

Опустив голову, сестра продолжала поглаживать лисий хвост. В глазах у неё стояли слёзы.

— Мама, мне бы выйти за такого человека, больше ничего и не надо.

Матушку будто передёрнуло:

— Ты, Лайди, выходи за кого хочешь, я не против, но не за этого Ша.

— Ну почему?

— А вот непочему.

— Надоело горбатиться на вашу семейку, хватит! — с неожиданной злобой выпалила сестра.

Голос её звучал так пронзительно, что матушка аж замерла, вглядываясь в покрасневшее от злости лицо и вцепившиеся в лисий хвост руки. Она пошарила рядом со мной, нащупала смётку для кана и, высоко подняв её, возмущённо воскликнула:

— Ах вот как ты со мной разговариваешь! Смотри, как бы я тебя до смерти не запорола!

Она соскочила с кана и занесла смётку над головой сестры. Лайди даже не попыталась защититься — наоборот, с вызовом подняла голову. Рука матушки замерла в воздухе, а опустилась уже расслабленно, бессильно. Отшвырнув смётку, она обняла сестру за шею и со слезами запричитала:

— Лайди, нам с этим Ша не по пути… Разве я могу спокойно смотреть, как моя собственная дочка бросается в пучину несчастий…

Сестра тоже начала всхлипывать.

Когда обе выплакались, матушка вытерла Лайди слёзы тыльной стороной ладони и взмолилась:

— Доченька, пообещай матери, что не будешь водиться с этим Ша.

Но сестра стояла на своём:

— Мама, но я только и желаю, что быть с ним! Да и семье хочу добра. — Она покосилась на лежащие на кане лисью шубу и курточки из рыси.

— Завтра чтобы все скинули это барахло! — не сдавалась и матушка.

— И ты будешь смотреть, как мы с сёстрами околеваем от холода?!

— Спекулянт проклятый, вот он кто! — бросила матушка.

Сестра отодвинула дверной засов и, даже не обернувшись, вышла из дома.

Матушка, словно обессилев, откинулась на кане; было слышно, как из груди у неё вырывается сиплое дыхание.

В это время под окном послышались нетвёрдые шаги Ша Юэляна. Язык у него заплетался, и губы не слушались. Наверняка он намеревался легонько постучать по подоконнику и деликатно заговорить с матушкой о женитьбе. Но под воздействием алкоголя чувства притупились, а желаемое и действительное не совпадали. Он забарабанил в окно с такой силой, что прорвал дыру в бумаге, и через неё влетел холодный воздух с улицы и запах перегара.

— Мамаша! — заорал он гнусным и в то же время потешным голосом завзятого пьянчуги.

Матушка соскочила с кана, застыла на секунду, потом снова забралась на него и подтащила меня поближе к себе.

— Мамаша… — старательно выговаривал Ша Юэлян, — нашу с Лайди свадьбу… когда бы нам устроить… Нетерпеливый я вот такой немного…

— Собралась лягушка лебединого мясца поесть, — процедила сквозь зубы матушка. — Ой размечтался ты, Ша!

— Что ты сказала? — переспросил Ша Юэлян.

— Размечтался, говорю!

Он будто внезапно протрезвел и без малейшей запинки произнёс:

— Названая матушка, я, Ша, ещё никогда и ни у кого ничего смиренно не просил.

— А тебя никто и не заставляет просить.

— Названая матушка, — холодно усмехнулся Ша, — у Ша Юэляна, если что задумано, всё исполняется…

— Тогда тебе придётся сперва убить меня.

— Я твою дочку в жёны взять собрался, — усмехнулся Ша Юэлян. — Как я могу свою тёщу убить?

— Значит, никогда мою дочку не заполучишь.

— Дочка у тебя уже большая, — хохотнул Ша Юэлян, — и ты ей не указ, тёщенька дорогая. Вот и поглядим, что выйдет.

Всё так же похохатывая, он прошёл к восточному окну, прорвал бумагу и бросил туда большую горсть леденцов, заорав:

— Ешьте, сестрёнки! Пока Ша Юэлян рядом, будете, как я, есть сладкое и пить горькое…

В эту ночь Ша Юэлян не спал. Он безостановочно бродил по двору, то громко кашляя, то насвистывая. Свистел он замечательно, потому что умел подражать десяткам птиц. А кроме кашля и свиста ещё горланил арии из старинных опер и современные антияпонские песенки. Он то гневно казнил Чэнь Шимэя[39]

в большом зале кайфэнского ямыня,[40]

то, подняв большой меч, рубил головы японским дьяволам. Чтобы этот нетрезвый герой антияпонского сопротивления, встретивший преграду в любовной страсти, не сломал дверь и не ввалился в дом, матушка закрыла её ещё на один засов. Этого ей показалось мало, и она притащила мехи, шкаф, обломки кирпичей — в общем, всё, что только можно было принести, и завалила дверь. Потом засунула меня в «карман», взяла тесак для овощей и стала расхаживать по дому от западной стены до восточной. Никто из сестёр шуб не скинул; тесно прижавшись друг к другу, они спали, сладко посапывая, и ни какофония во дворе, ни выступившие на кончиках носов капли пота не были им помехой. Седьмая сестра, Цюди, пустила во сне слюнку на соболиную шубу второй сестры, а шестая сестра, Няньди, приткнулась, как ягнёнок, в объятия чёрного медведя — третьей сестры, Линди. Как я теперь припоминаю, матушка с самого начала потерпела поражение в борьбе с Ша Юэляном. Этими мехами он переманил сестёр на свою сторону, создав тем самым в нашем доме единый фронт. Матушка потеряла поддержку масс и осталась в этой войне одна.

На следующий день матушка закинула меня за спину и помчалась в дом Фань Саня. Объяснила она всё просто: чтобы отблагодарить тётушку Сунь за выказанную милость и принятые роды, она хочет выдать Шангуань Лайди за старшего из её внуков — бессловесного героя сражения с воронами. Если сегодня договориться о помолвке, то завтра уже можно обсудить приданое, а на третий день и свадьбу справить. Фань Сань уставился на неё, ничего не понимая.

— О мелочах не переживай, дядюшка. Вино, чтобы отблагодарить тебя как свата, у меня уже приготовлено, — добавила она.

— Но это какое-то сватовство наоборот! — Фань Сань пребывал в явном недоумении.

— Да, верно, — согласилась матушка.

— А зачем оно нужно? — никак не мог взять в толк Фань Сань.

— Дядюшка, не задавал бы ты вопросов! Пусть немой приходит к нам в полдень с подарками на помолвку.

— Да у них дома и нет ничего.

— Что есть, то и есть.

Так же бегом мы вернулись домой. Дорогой матушка вся испереживалась. И предчувствия её не обманули. Во дворе мы увидели стаю поющих и пляшущих животных. Тут был и колонок, и чёрный медведь, и олень, и пятнистая собака, и ягнёнок, и белый заяц, не видать было лишь соболя. Соболь с лисой на шее сидел в восточной пристройке на мешках пшеницы и не сводил глаз с командира отряда стрелков. Тот устроился на тюфяке и чистил тыквочки-пороховницы и свой мушкет.

Матушка стащила Лайди с мешков.

— Она помолвлена с другим, командир Ша, — ледяным тоном заявила она. — У вас, в антияпонских отрядах, наверное, нельзя уводить чужих жён.

— Об этом и разговору нет, — спокойно проговорил Ша Юэлян.

Матушка выволокла старшую сестру из пристройки.

В полдень заявился немой из семьи Сунь с диким кроликом в руках. Куртка на подкладке была ему явно мала — снизу торчал живот, сверху выглядывала шея, и рукава лишь наполовину прикрывали толстые руки. Все пуговицы с куртки отлетели, и поэтому немой подпоясался верёвкой. Он поклонился матушке, и на лице у него появилась дурацкая улыбочка. Взяв кролика в обе руки, он положил его перед матушкой.

— Жена Шангуань Шоуси, всё сделал, как ты просила, — сказал сопровождавший его Фань Сань.

Матушка долго, словно застыв, смотрела на кролика, у которого из уголка рта ещё капала кровь.

— Ты, дядюшка, пока не уходи, и он пусть не уходит, — указала она на немого. — Приготовим кролика с турнепсом, и, считай, дети помолвлены.

Из восточной комнаты донеслись громкие вопли Лайди. Сначала она плакала как маленькая, пронзительно, исходя на крик, но вскоре стала сипло реветь, перемежая плач страшными и грязными ругательствами. Потом плач сменился бесслёзными завываниями.

Она сидела на грязном полу у кана, уставившись перед собой и забыв про то, что на ней драгоценный мех. На лице не осталось ни слезинки, разинутый рот, походивший на высохший колодец, исторгал беспрестанный вой. Все шестеро сестёр тихо всхлипывали, слезинки скатывались по медвежьему меху, подпрыгивали на шкуре оленя, посверкивали на мехе колонка, увлажняли овечью шкуру и мочили заячью.

В комнату заглянул Фань Сань — и будто увидел приведение. Вытаращив глаза, с трясущимися губами он попятился и, развернувшись, стремглав выскочил из дома.

Старший немой из семьи Сунь стоял посреди нашей главной комнаты и вертел головой в разные стороны, с любопытством озираясь вокруг. Кроме идиотской улыбочки на его лице находили отражение потаённые мысли непостижимой глубины, а иногда это была лишь застывшая печаль, если не просто окаменевшее запустение. Позже я увидел, как страшен он может быть во гневе.

Матушка продела через кроличью губу тонкую стальную проволоку и подвесила его к балке в главной комнате. Стенания старшей сестры она игнорировала; не заметила она и странного выражения на лице немого. Взяла ржавый тесак и принялась снимать шкуру с кролика. Из восточной пристройки вышел Ша Юэлян с мушкетом.

— Командир Ша, — холодно процедила матушка, даже не повернув головы, — у нашей старшей дочери сегодня помолвка. Кролик — подарок по этому случаю.

— Хорошенький подарок, — усмехнулся Ша Юэлян.

— Сегодня у неё помолвка, завтра — подношение приданого, а послезавтра — свадьба. — Матушка тюкнула тесаком по голове кролика и, обернувшись к Ша Юэляну, добавила: — Не забудь прийти выпить за молодых!

— Не забуду, разве такое забудешь. — Ша Юэлян вскинул мушкет на плечо и, звонко насвистывая, вышел из ворот.

Матушка продолжала своё занятие, но явно потеряла к нему всякий интерес. Оставив кролика висеть на балке, она прошла со мной на спине в дом и крикнула:

— Как говорится, и без ненависти мать и дитя не вместе, и без милосердия врозь, — так что, Лайди, можешь ненавидеть меня! — Выпалив эти жестокие слова, она беззвучно зарыдала: слёзы текли по щёкам, плечи подрагивали — а она взялась за турнепс. Чик — и турнепсина развалилась на две половинки, открыв зеленоватобелое нутро. Чик — и две половинки распались на четыре. Чик, чик, чик, чик — движения становились всё быстрее, всё размашистее. Турнепс на разделочной доске разлетался на мелкие кусочки. Матушка ещё раз высоко занесла тесак, но он уже словно плыл в воздухе и, выпав у неё из руки, упал на нарезанный турнепс. Едкий дух переполнил комнату.

Сунь поднял большой палец, выражая восхищение. Несколько произнесённых при этом нечленораздельных звуков тоже, должно быть, выражали восторг.

— Иди давай, — сказала матушка, утерев слёзы рукавом. Тот стал размахивать руками, но матушка, указав в сторону его дома, громко крикнула: — Ступай, ступай, тебе говорят!

Немой наконец понял, что она имеет в виду. Он скорчил мне рожу, как маленький. Над пухлой верхней губой торчали усики — будто его мазнули зелёной краской. Он очень похоже изобразил, как лезет на дерево, потом летящую птицу и, наконец, как маленькая птичка вырывается у него из ладони. Улыбнувшись, он указал на меня, а потом ткнул себе пальцем в сердце.

Матушка ещё раз махнула в сторону его дома. На миг он застыл, кивнул — мол, понятно, потом рухнул на колени вроде бы перед матушкой — она резко отшатнулась, — а по сути перед разделочной доской с нарезанным турнепсом, в поклоне коснулся лбом земли, встал и с довольным видом удалился.

Утомлённая всем происшедшим, матушка спала в эту ночь глубоким сном. Проснувшись, она увидела диких кроликов, огромных, жирных, которые висели на утуне, на цедреле,[41]

и на абрикосовом дереве, словно диковинные плоды. Ухватившись за косяк, она медленно сползла на порожек.

Восемнадцатилетняя Шангуань Лайди сбежала в своей соболиной шубе и с лисой на шее вместе с командиром отряда стрелков «Чёрный осёл» Ша Юэляном. А несколько десятков диких кроликов Ша Юэлян поднёс матушке по случаю помолвки. Ну а заодно чтобы уесть её. Вторая, третья и четвёртая сёстры помогли старшей бежать. Всё случилось после полуночи: пока усталая матушка похрапывала, а пятая, шестая и седьмая сёстры крепко спали, вторая сестра встала, прошла на цыпочках к двери и разобрала сооружённую матушкой баррикаду, а третья и четвёртая открыли обе створки. Чуть раньше Ша Юэлян смазал петли ружейным маслом, поэтому двери отворились беззвучно. Под холодным полночным светом луны девочки обнялись на прощанье. Ша Юэлян, глядя на свисающих с ветвей кроликов, тишком ухмылялся.


Через день должна была состояться свадьба. Матушка спокойно сидела на кане и штопала одежду. Ближе к полудню явился немой. Не скрывая нетерпения, он жестами и гримасами дал матушке понять, что пришёл за невестой. Она слезла с кана, вышла во двор, указала на восточную пристройку, потом на деревья, где по-прежнему висели уже закоченевшие от мороза кролики. При этом она не произнесла ни слова, но немой всё понял.

Спустились сумерки. Мы, усевшись всей семьёй на кане, ели нарезанный турнепс и хлебали жидкую кашу из пшеничной муки, когда от ворот донёсся страшный шум. Вбежала запыхавшаяся вторая сестра. Она ходила в западную пристройку кормить урождённую Люй:

— Мама, худо дело, немой с братьями явился, а с ними свора псов!

Сёстры страшно перепугались. Матушка и бровью не повела и продолжала кормить с ложки восьмую сестрёнку. Потом принялась с хрупаньем жевать турнепс, невозмутимая, как беременная крольчиха. Шум за воротами неожиданно стих. Спустя какое-то время — столько нужно, чтобы выкурить трубку, — через нашу низенькую южную стену перемахнули три красновато-чёрные фигуры. Это были немые братья Сунь. Вместе с ними во дворе появились три чёрных пса, шерсть у них блестела, будто смазанная топлёным салом; они скользнули над стеной тремя чёрными радугами и бесшумно опустились на землю. Немые и собаки застыли, как статуи, в багровых лучах заходящего солнца. В руках у старшего сверкал холодным блеском гибкий бирманский меч. Второй сжимал отливающий синевой меч с деревянной рукояткой. Третий волочил покрытый потёками ржавчины клинок с длинной ручкой. За спиной у всех троих висели небольшие котомки из синей в белый цветочек ткани, будто они собрались в дальний путь. У сестёр аж дыхание перехватило от страха, а матушка как ни в чём не бывало шумно хлебала кашу. Старший немой вдруг зарычал, за ним зарычали его братья, а затем и псы. Капельки человечьей и собачьей слюны заплясали в лучах заката, как светящиеся мошки. И тут немые вновь продемонстрировали искусство владения мечом, как тогда, в великой битве с воронами в день похорон на пшеничном поле. В тот далёкий сумеречный час начала зимы на нашем дворе сверкали клинки: трое сильных молодых мужчин беспрестанно подпрыгивали, напряжённо тянулись крепкими, как стальные листы, телами, чтобы изрубить на куски десятки висевших на ветвях кроликов. Псы рычали от возбуждения, вертя огромными головами, на лету хватая отрубленные куски. Наконец немые натешились, на их лицах появилось довольное выражение. Весь двор был усеян изрубленными кроликами. На ветках осталось несколько кроличьих голов — несорванные, высохшие на ветру плоды. Немые вместе с псами сделали несколько кругов по двору, демонстрируя свою удаль, а потом так же, как и заявились, ласточками перемахнули через стену и исчезли во мраке.

Матушка, держа перед собой чашку, еле заметно усмехнулась. Эта, очень особенная, усмешка глубоко врезалась в память всем нам.


Глава 13

Женщина начинает стареть с груди, а грудь стареет с сосков. После побега старшей сестры всегда упруго торчавшие соски матушки вдруг поникли, как созревшие колоски, став из розовых тёмно-красными, как финики. Молока поубавилось. Оно уже не было таким свежим, ароматным и сладким, как раньше, а стало жидким и отдавало древесной гнилью. К счастью, со временем настроение матушки улучшилось, особенно после того как съели большого угря. Соски начали обретать свою прежнюю форму, светлеть, и молока стало столько же, как и осенью. Беспокоили вызванные старением глубокие морщины у основания сосков, напоминающие замятины на книжных страницах. Эта неожиданная перемена стала тревожным сигналом, и я благодаря то ли инстинкту, то ли озарению свыше начал менять своё, прямо скажем, потребительское отношение к грудям. Я понял, что их нужно ценить, ухаживать за ними, любоваться ими, как изящной посудой, с которой обращаются с крайней осторожностью.

Зима в том году выдалась особенно морозной, но мы надеялись безбедно продержаться до весны благодаря пшенице, которой была забита пристройка, и целому подвалу турнепса. В третью девятку,[42]

в самые студёные дни, выпало много снега, он завалил дверь, под его тяжестью ломались даже ветви деревьев во дворе. Закутавшись в подаренные Ша Юэляном шубы, мы скучивались вокруг матушки и впадали в какую-то спячку. Но вот в один прекрасный день выглянуло солнце, и снег начал таять. На крышах повисли огромные сосульки, на заснеженных ещё ветвях зачирикали долгожданные воробьи, и мы стали отходить от сонной зимней одури. Уже много дней, чтобы добыть воду, растапливали снег. От турнепса, сваренного в этой воде — а он был нашей основной пищей, — сестёр уже воротило. Вторая сестра, Чжаоди, первой заявила, мол, в этом году снег пахнет кровью, нужно начинать ходить по воду к реке, иначе недолго и слечь с какой-нибудь хворью. От неё не убережёшь даже Цзиньтуна, хотя он и живёт на молоке матери. Губастая Чжаоди говорила с обворожительной хрипотцой и уже взяла на себя главенствующую роль, которая раньше принадлежала Лайди. Она пользовалась определённым авторитетом, потому что с зимы вся готовка была на ней. Матушка же сидела себе на кане, как раненая молочная корова, и стеснительно, а иногда и с полным сознанием своей правоты запахивалась в ту самую роскошную лисью шубу: она заботилась о своём теле, о количестве и качестве молока.

— С сегодняшнего дня за водой будем ходить на Цзяолунхэ, — непререкаемым тоном заявила вторая сестра, глядя в глаза матушке. Та не возразила.

Третья сестра, насупившись, стала сетовать на скверный запах от варёного турнепса и снова предложила продать мулёнка, а на вырученные деньги купить мяса.

— Всё вокруг замёрзло и завалено снегом, где его продавать? — язвительно вставила матушка.

— Тогда диких кроликов ловить пойдём, — не сдавалась Линди. — Им в такую стужу далеко не убежать.

Матушка аж в лице переменилась:

— Запомните, дети: в этой жизни я больше ни одного кролика видеть не хочу!

Той суровой зимой во многих домах кроличье мясо действительно поднадоело. Толстые и жирные, кролики ползали по снегу хвостатыми личинками, и их могла поймать даже женщина с маленькими ножками. Лисам и корсакам было просто раздолье. Из-за войны деревенские остались без оружия: всё охотничьи ружья реквизировали разномастные партизанские отряды. Опять же из-за войны настроение у людей было подавленное, и в разгар охотничьего сезона лисам не нужно было, как прежде, опасаться за свою жизнь. Долгими ночами они вольно шастали по болотам, и самок, нагулявших приплод, было больше обычного.


Третья и четвёртая сёстры несли на шесте большую деревянную бочку, вторая сестра тащила огромный молот. Так, втроём, они и отправились на речку. Проходя мимо дома тётушки Сунь, они невольно поглядывали на него. Во дворе царило запустение, вид у дома был нежилой. Стая ворон на окружавшей двор стене заставила вспомнить, как здесь было раньше. Кипевшая жизнь ушла в прошлое, немые исчезли неизвестно куда. Проваливаясь по колено в снег, девочки спустились с дамбы. Из кустов на них уставились несколько енотов. Под косыми солнечными лучами, падавшими с юго-востока, ложе реки сияло ослепительно ярким светом. Под ногами хрустели тонкие белые лепёшки припая. На середине реки лёд отливал синевой — твёрдый, скользкий, блестящий. Сёстры брели осторожно, но четвёртая всё же поскользнулась, а за ней повалились и остальные. Под девичий смех шест с бочкой и молот с грохотом упали на лёд.

Вторая сестра выбрала место почище, подняла тоненькими руками молот, служивший семье Шангуань не одно поколение, и обрушила его на лёд. Лёд хрустнул, как под лезвием острого ножа, и от этого звука зашуршала бумага на окне нашего дома.

— Слышишь, Цзиньтун, — проговорила матушка, поглаживая соломенные волосики у меня на голове и шерсть рыси на курточке, — это твои старшие сёстры лёд колют. Вырубят большую прорубь, принесут бочку воды и полбочки рыбы.

Восьмая сестрёнка лежала в углу кана, свернувшись клубочком в своей рысьей курточке, и улыбалась странной улыбкой — этакая маленькая мохнатая Гуаньинь.[43]

После

первого удара на льду обозначилась белая точка с грецкий орех, на молот налипли мелкие льдинки.

В третий раз сестра поднимала его уже с заметным усилием и опускала покачиваясь. Вторая точка на льду появилась почти в метре от первой. Когда точек стало больше двадцати, Чжаоди уже тяжело дышала, изо рта у неё валил пар. Еле подняв тяжёлую железяку, она опустила её из последних сил и свалилась сама. Лицо мертвенно побледнело, толстые губы стали пунцовыми, глаза затуманились, нос покрылся кристалликами пота.

Третья и четвёртая сёстры начали недовольно ворчать. С севера задул ветер, он резал лица, как ножом. Вторая сестра поднялась, поплевала на ладони и опять взялась за молот. Но после пары ударов упала снова.

Отчаявшись, сёстры вздели бочку на шест и собрались в обратный путь. Они уже смирились с мыслью, что для готовки придётся и дальше растапливать снег. В это время на скованной льдом реке появилась дюжина саней. Они мчались во весь опор, вздымая снежную пыль. Солнечный свет отражался от поверхности льда всеми цветами радуги. К тому же сани приближались с юго-востока, и второй сестре сначала показалось, что они скользнули на землю по солнечным лучам, отбрасывая золотистые отсветы. В серебристом блеске мелькали лошадиные копыта, звонко цокали подковы, на щёки сестёр сыпались разлетавшиеся во все стороны кусочки льда. Сёстры стояли, разинув рот, и даже не пытались убежать. Сани описали круг и остановились как вкопанные. Оранжевожелтые, они были покрыты толстым слоем тунгового масла и отливали радужным блеском. В санях сидело по четыре человека, все в пышных лисьих шапках. Усы, брови, ресницы у них, даже шапки спереди были сплошь в инее. Изо рта и ноздрей валил густой пар. По невозмутимости лошадок — изящных, словно точёных, с густой шерстью на ногах — вторая сестра догадалась, что это легендарная монгольская порода. Из вторых саней выскочил высокий мужчина в заношенной куртке из овчины, распахнутой на груди. Под ней виднелась телогрейка из шкуры леопарда, перехваченная широким кожаным поясом, на котором висели револьвер и топорик с короткой ручкой. У него одного шапка была не меховая, а фетровая, с тремя клапанами из кролика.

— Вы из семьи Шангуань, девушки? — спросил он.

Это был не кто иной, как Сыма Ку, младший хозяин Фушэнтана.

— Что делаете? A-а, прорубь! Ну, это работа не для девичьих рук! — И крикнул сидящим в санях: — Всё слезайте, поможем соседям с прорубью, а заодно и лошадей напоим!

Из саней вылезло несколько десятков упитанных молодцов, они громко отхаркивались и сплёвывали. Некоторые опустились на корточки, вынули из-за пояса топорики и принялись рубить лёд. Осколки летели во все стороны, но во льду образовалось лишь несколько белых выбоин. Один бородач потрогал остриё топорика, высморкался и сказал:

— Брат Сыма, коли так рубить, боюсь, и до ночи не управимся.

Сыма Ку, вытащив свой топорик, тоже присел на корточки. Попробовал рубануть несколько раз и выругался:

— Ну и замёрз, мать его! Крепкий как сталь.

— Давай-ка, брат, все помочимся здесь, а ну и поможет, — предложил бородач.

Сыма лишь выругался:

— Трепач хренов! — Но тут же восторженно хлопнул себя по заду — и даже рот приоткрыл, потому что обожжённое место ещё не зажило: — Придумал! Техник Цзян, иди-ка сюда. — Подошёл худощавый человек и молча уставился на него, всем своим видом показывая, что ждёт указаний. — Эта твоя штуковина лёд расколоть может?

Цзян презрительно усмехнулся:

— Расквасит, как молот яйцо. — Голос у него был по-бабьи визгливый.

— Тогда быстренько сделай мне здесь… восемью восемь… шестьдесят четыре проруби, пусть землякам от Сыма Ку польза будет. А вы не уходите, — добавил он, обращаясь к сёстрам.

Цзян откинул холстину на третьих санях и достал пару окрашенных в зелёное стальных штуковин, похожих на большие артиллерийские снаряды. Уверенными движениями вытащил длинный шланг из красной резины и намотал на головки этих штуковин. Затем глянул на круглый циферблат, на котором покачивалась тонкая и длинная красная стрелка. Надев брезентовые рукавицы, он щёлкнул металлическим предметом, похожим на большую опиумную трубку, который был подсоединён к двум резиновым шлангам, и крутанул. Послышалось шипение выходящего газа. Его помощник, костлявый парень лет пятнадцати, чиркнул спичкой, поднёс к струе газа, и она с гудением полыхнула тоненьким, не больше червя тутового шелкопряда, голубым язычком. По команде Цзяна парень влез на сани, повернул несколько раз головки стальных штуковин, и голубой язычок стал ослепительно белым и ярким, ярче солнечного света. Взяв «опиумную трубку» в руки, Цзян вопросительно взглянул на Сыма Ку. Тот прищурился и махнул рукой:

— Валяй!

Склонившись, Цзян направил белое пламя на лёд. Под громкое шипение вверх на целый чжан стали подниматься молочно-белые клубы пара. Направляемая его рукой и изрыгающая белый огонь «опиумная трубка» очертила большой круг.

— Готово, — объявил Цзян, подняв голову.

Сыма Ку с сомнением склонился надо льдом: действительно, в воде, вместе с мелкими обломками, плавала большая — с мельничный жёрнов — глыба. Цзян перерезал её белым огнём крест-накрест и ногой загнал эти четыре куска под лёд, чтобы их унесло течением. Образовалась прорубь, в которой плескалась голубая вода.

— Славно сработано! — одобрил Сыма Ку; столпившиеся вокруг бойцы восхищённо взирали на Цзяна. — Режь дальше!

И Цзян со всем тщанием прорезал в толстом, полуметровом льду Цзяолунхэ несколько десятков прорубей. Круги и квадраты, прямоугольники и треугольники, трапеции и восьмиугольники, некоторые даже в шахматном порядке, — они напоминали страницу учебника по геометрии.

— Ну, Цзян, первый опыт — первый успех! — заключил довольный Сыма Ку. — И скомандовал: — По саням, ребята, надо успеть к мосту до темноты. Но сперва напоите лошадей, напоите из реки!

Лошадей повели к прорубям на водопой, а Сыма Ку обратился к Чжаоди:

— Ты ведь вторая старшенькая? Вернёшься домой — скажи матери, что в один прекрасный день я разобью-таки этого драного чёрного осла Ша Юэляна и верну твою сестру старшему немому Суню.

— А вы знаете, где она? — бойко спросила вторая сестра.

— С ним, с этим торговцем опиумом. С ним и его отрядом стрелков, так их и этак.

Других вопросов задать Чжаоди не осмелилась, лишь проводила его глазами до саней. Он уселся, и все двенадцать саней стрелой помчались на запад. У каменного моста через Цзяолунхэ они повернули и исчезли из виду.

В восторге от только что увиденных чудес сёстры даже про мороз забыли. Им никак было не насмотреться на проруби: они переводили взгляды с треугольной на овальную, с овальной на квадратную, с квадратной на прямоугольную… Ноги промокли и вскоре обледенели. Лёгкие переполняла поднимавшаяся из прорубей речная свежесть. Все трое исполнились благоговейного преклонения перед Сыма Ку. Перед глазами стоял славный пример старшей, Лайди, и в ещё не сформировавшемся сознании второй сестры зародилась смутная мысль: «Хочу замуж за Сыма Ку!» — «У него три жены!» — прозвучало холодным предупреждением. — «Тогда буду четвёртой!»

— Сестра, тут мяса дубина целая! — испуганно воскликнула Сянди.

«Дубиной» оказался здоровенный угорь, всплывший из мрака речного дна и неуклюже ворочавший серебристо-серым телом. Угрюмые глаза на большой, с кулак, голове напомнили о змее, страшной и безжалостной. Голова пускала пузыри у самой поверхности.

— Угорь! — восторженно воскликнула Чжаоди. Схватив бамбуковый шест с крючком на конце, она ударила по этой голове, вспенив воду. Угорь ушёл вниз, но тут же всплыл опять. Удар пришёлся ему по глазам. После второго сокрушительного удара он стал двигаться всё медленнее и медленнее и наконец затих совсем. Сестра отбросила шест, ухватила рыбину за голову и вытащила из воды. Угорь тут же закоченел на морозе и действительно превратился в настоящую дубину.

Набрав воды, сёстры еле добрались до дому: третья и четвёртая несли бочку, а вторая сестра одной рукой тащила молот, а другой, под мышкой, — угря.

Матушка отпилила угрю хвост и разрезала тулово на восемнадцать частей — они со стуком падали на землю. Угря из Цзяолунхэ сварили в воде из Цзяолунхэ, и суп получился — пальчики оближешь. С того дня матушкина грудь вновь обрела молодость, хотя морщинки, как замятины на книжной странице, остались.

После того как мы вволю наелись этого чудесного рыбного супа, улучшилось и матушкино настроение. Её лицо вновь сияло добротой, как лик Девы Марии или бодхисатвы Гуаньинь. Облепив её, как листочки лотосового трона, сёстры слушали матушкины рассказы о дунбэйском Гаоми. В тот уютный вечер в доме царила любовь. На Цзяолунхэ завывал северный ветер, печная труба выводила трели что твой свисток. Во дворе потрескивали, раскачиваясь под ветром, обледенелые ветви деревьев; на камень, где отбивали бельё, с крыши упала сосулька и со звоном разлетелась на мелкие кусочки.

— В правление под девизом Сяньфэн[44]

династии Цин, — рассказывала матушка, — здесь ещё никто постоянно не жил. Летом и осенью сюда приходили ловить рыбу, собирать лекарственные травы, тут разводили пчёл, пасли коров и овец. Откуда взялось название Далань?[45]

Говорят, ветви деревьев переплелись между собой и образовали изгородь, поэтому здесь останавливались пастухи со стадами овец. Зимой здесь охотились на лис, но все охотники, слышала я, умирали не своей смертью. Если не замерзали в пургу, то заболевали дурной болезнью. Позже — в каком году и месяце, неведомо — обосновался здесь один человек могучей силы и великой храбрости. Звали его Сыма Да Я, это дед братьев Сыма Тина и Сыма Ку. Да Я — его прозвище, а настоящего имени никто не знает. Хоть его и прозвали Да Я — Большой Зуб, — передних зубов у него не было вовсе, и говорил он пришепётывая. Да Я построил себе шалаш на берегу реки и добывал пропитание острогой и ружьём. Рыбы в те времена было хоть отбавляй — в реке, в вымоинах, в низинках — наполовину вода, наполовину рыба. Однажды летом сидел он на берегу с острогой. Глядь — по течению плывёт большой глазурованный чан. Пловец Да Я был отменный и мог провести под водой столько, сколько надобно, чтобы трубку выкурить. Нырнул он в реку и вытащил чан на берег. А в чане — девушка в белом платье, слепая. — При этих словах мы все повернули головы к нашей слепой — Юйнюй. Она слушала, склонив голову набок, на больших ушах чётко проступали кровеносные сосуды. — Девушка эта была просто красавица, — продолжала матушка. — Если бы не слепота, хоть за императора выдавай. Потом родила она мальчика и умерла. Да Я выкормил ребёнка рыбным супом и дал ему имя Сыма Вэн.[46]

Это был батюшка Сыма Тина и Сыма Ку.

Далее матушка рассказала, как власти переселяли в дунбэйскую глубинку народ, поведала о дружбе Сыма Да Я со старым кузнецом Шангуанем, нашим прадедом, о том, как тогда в Дунбэе началось движение ихэтуаней,[47]

как Сыма Да Я вместе с нашим дедом устроили с германцами, которые прокладывали железную дорогу, яростное сражение при Дашалян — большой песчаной гряде к западу от деревни: вспоминая о нём, не знаешь — плакать или смеяться. А дело было так. Прослышали они, что у германцев нет коленок и ходят они на негнущихся ногах. Ещё прознали, что германские черти чистюли страшные и больше всего боятся испачкаться в дерьме: от него их воротит так, что могут и дуба дать. Ещё заморских чертей называли ягнятами,[48]

а ягнята больше всего боятся тигров и волков. Вот эти два первопроходца из Гаоми и сколотили из любителей вина и мацзяна,[49]

а также из другого отребья отряд «Хулан» — «Тигры и волки». Все, ясное дело, молодцы хоть куда: и смерти не страшились, и воинскими искусствами владели отменно. С этим отрядом Сыма Да Я и наш дед Шангуань Доу задумали заманить германских солдат на большую песчаную гряду, чтобы их несгибающиеся костыли-ноги увязли в песке. Бойцы отряда раскачают подвешенные на ветках чаны с дерьмом и бутыли с мочой и окатят чистоплюев-германцев. Тем станет так худо, что они тут же и окочурятся. В исполнение этой задумки «тигры» и «волки» под водительством Сыма Да Я и Шангуань Доу целый месяц собирали дерьмо и мочу, наполняли ею оплетённые бутыли из-под вина и отвозили на Дашалян. Место, где прежде разносился аромат цветущих софор, так провоняло, что пчёлы, прилетавшие туда каждый год за нектаром, дохли тысячами…

В тот чудный вечер, когда мы, погрузившись в распалявшую воображение историю дунбэйского Гаоми, пытались представить себе эту великую битву, родной внук Да Я, Сыма Ку, проезжал по льду под железнодорожным мостом через Цзяолунхэ в тридцати ли от деревни — здесь и проходила построенная германцами железная дорога Цзяоцзи,[50]

— готовясь открыть новую страницу в истории нашего края. Героическая борьба с германцами отряда «Хулан», бойцы которого сражались, не жалея жизни и используя самые невероятные способы, на какое-то время задержала её строительство. Но потом эта железная полоса всё же рассекла мягкое подбрюшье дунбэйского Гаоми на две половины. Как выразился по этому поводу Сыма Вэн, «это всё равно, мать их, что животы нашим женщинам вспороть». И вот огромный железный дракон, изрыгая густой дым, покатился по Гаоми, как по нашей груди. Сейчас тут хозяйничали японцы. Они отправляли по этой дороге наш уголь и хлопок, чтобы потом обрушить всё это на наши же головы в виде пуль и снарядов. Задумав разрушить железнодорожный мост, Сыма Ку, можно сказать, продолжал дедовские традиции во славу нашего края. Вот только средства у него, ясное дело, были совершеннее, чем у предков.

Три Звезды[51]

клонились к западу, над верхушками деревьев повис серп луны. Мост гудел под лютовавшим на реке западным ветром. Мороз в тот вечер был такой, что даже лёд на реке покрылся широкой паутиной трещин, и треск стоял громче ружейной пальбы. Возле моста санная колонна остановилась. Сыма Ку выскочил из саней первым. Зад болел так, будто кошки искусали. На небе тускло мерцали звёзды, чуть отсвечивал прибрежный припай, а вокруг царила кромешная мгла. Он похлопал в ладоши, и хлопки раскатились в морозном воздухе. Загадочный мрак волновал и бодрил. Позже на вопросы о том, как он чувствовал себя перед этой операцией, Сыма Ку отвечал: «Отлично. Будто Новый год праздновал».

Держась за руки и осторожно ступая, бойцы зашли под мост. Сыма Ку забрался на опору и, достав из-за пояса топорик, рубанул по одной из ферм. Лезвие высекло большущую искру, и стальная конструкция резко загудела.

— Бабку твою за ногу! — выругался Сыма Ку. — Сплошная сталь.

Вечернее небо с шелестом прочертила падающая звезда. Длинный хвост разлетелся красивыми голубыми искорками, которые ненадолго осветили пространство между небом и землёй, и ему удалось разглядеть бетонные опоры моста и переплетения стальных ферм.

— Цзян! — крикнул он. — Иди-ка сюда!

Под одобрительный гул товарищей Цзян забрался на опору, следом стал карабкаться его юный помощник. На опоре, как грибы, наросли глыбы льда. Сыма Ку протянул парню руку, но сам при этом поскользнулся. Парень устоял, а Сыма Ку грохнулся вниз, на лёд, причём тем самым местом, откуда беспрестанно сочилась кровь с гноем.

— Мамочки! — заорал он. — Больно-то как, сдохнуть можно…

Подбежавшие бойцы стали поднимать его, а он продолжал жалобно сетовать, и его вопли разносились далеко в округе.

— Потерпи чуток, брат, — увещевал его один из бойцов, — не то плакала наша конспирация.

Сыма Ку тут же умолк и, дрожа всем телом, скомандовал:

— Цзян, быстро за дело. Несколько разрезов — и ходу отсюда. Всё этот Ша Юэлян, мать его, со своей мазью. Чем больше втираешь, тем хуже становится, — добавил он.

— Вот ты и раскрыл коварный план этого типа, брат, — ухмыльнулся ещё один боец.

— Болячка скрутит — любому лекарю обрадуешься, — огрызнулся Сыма Ку.

— Потерпи, брат, — продолжал боец. — Вот возвернёмся, попользую тебя барсучьим жиром. Любые ожоги лечит на все сто, намажешь — и всё как рукой снимет.

Меж балок моста с шипением взметнулись голубые искры — голубые с белым, белые с голубым, — и вспыхнул такой яркий свет, что заслезились глаза. Явственно обозначились пролёты моста, опоры, балки, фермы, полушубки из собачьего меха, лисьи шапки, оранжево-жёлтые сани, запряжённые в них монгольские лошадки… Всё стало видно как на ладони. Техник Цзян и его подмастерье, пристроившись на балке, как обезьяны, резали её вырывающимся из «опиумной трубки» дьявольским пламенем. Поднимавшийся молочно-белый дым стелился по руслу реки, и вокруг разносился необычный запах расплавленного металла. Сыма Ку следил за этими искрами и за сверкавшей, как молния, аркой света будто заворожённый, даже о мучившей его боли забыл. Язычки пламени вгрызались в металл, как червячки шелкопряда в тутовые листья. Прошло совсем немного времени, и одна из балок, тяжело свесившись вниз, ткнулась под углом в лёд.

— Режь, режь эту хреновину к чертям собачьим! — орал Сыма Ку.


— В том сражении, где в ход пошли дерьмо с мочой, наш дед и Да Я, по правде говоря, одержали бы победу, окажись дошедшие до них сведения верными, — продолжала свой рассказ матушка. — После того как их планы рухнули, разбежавшиеся бойцы отряда «Хулан» провели своё расследование и через полгода, опросив тысячи людей, в конце концов выяснили, что первым о том, будто у германцев нет коленок и что они окочурятся, если их облить дерьмом, узнал сам предводитель отряда «Хулан» Сыма Да Я, а ему эти сведения сообщил его сын от слепой девушки Сыма Вэн. Проводившие расследование вытащили Сыма Вэна из постели проститутки и предложили сознаться, откуда у всей этой истории ноги растут. Тот заявил, что это слова Ипиньхун, девицы из заведения «Забудь печаль». Приступили к Ипиньхун, но та напрочь отрицала, что говорила что-либо подобное. Признала только, что принимала техников-германцев, строителей и проектировщиков, да и солдатню тоже: «Вон, все ляжки истолкли своими коленками — такие они у них твёрдые и здоровенные. Разве я могла такую глупость сморозить!» Тут ниточка и оборвалась. Разбежавшиеся «тигры» и «волки» вернулись к своим делам — кто рыбу ловить, кто землю возделывать.

Матушкин дядя Юй Большая Лапа в то время был парень молодой, задорный и, хотя в отряд «Хулан» не попал, в сражении участие принял: притащил пару-тройку вил навоза. Он рассказывал, что, когда германцы перешли мост, Да Я запустил в них хлопушку, Шангуань Доу пальнул из берданки, и отряд стал отступать к песчаной гряде Дашалян. Германцы за ними. Чёрные шляпы с разноцветными перьями неспешно покачивались при ходьбе. Зелёные мундиры, усыпанные медными пуговицами, белоснежные брюки в обтяжку. Казалось, их тонкие и длинные ноги на бегу не сгибаются, будто они и впрямь без коленок. Дойдя до Дашалян, отряд выстроился в одну шеренгу и давай костерить германцев на все лады; ругательства так и сыпались, причём в рифму, — тут постарался учитель деревенской частной школы Чэнь Тэнцзяо.

— Как только «тигры» и «волки» начали выкрикивать ругательства, германские черти по команде припали на одно колено. Кто говорил, что у германцев ноги в коленях не сгибаются? Пока изумлённый дядя соображал, в чём тут дело, — продолжала матушка, — из стволов германских винтовок завился дымок, и раздался звук ружейного залпа. Несколько хулителей, обливаясь кровью, попадали на землю. Увидев, что дело худо, Да Я спешно скомандовал забрать тела убитых и отходить к песчаной гряде. Увязая ногами в зыбучем песке, все не переставали размышлять о коленках германцев. Те преследовали их по пятам и продвигались по глубокому песку ненамного неуклюжее «тигров» и «волков». Более того, под брюками в обтяжку ясно обозначились ходившие ходуном большие коленные чашечки. Отряд охватила паника. Да Я тоже нервничал, но держался: «Ничего, братцы, раз они не увязли в песках, у нас для них ещё кое-что имеется». Германцы в это время как раз преодолели песчаную западню. Как только они вошли в рощицу софоры, прадед ваш громко скомандовал: «Тяни!», — и несколько дюжин «тигров» и «волков» потянули за зарытые в песке верёвки. Чаны и бутыли, висевшие на ветвях и скрытые от глаз красно-белыми цветками, стали опрокидываться, и на головы германских чертей обрушился ливень дерьма и мочи. Несколько плохо закреплённых чанов с дерьмом рухнули вниз, не успев опорожниться, и от удара по голове один из чертей скончался на месте. Яростно оскалившись и вопя во всю глотку, германцы один за другим отступили, волоча за собой винтовки. Дядюшка утверждал, что, если бы тогда «тигры» и «волки», подобно настоящей стае свирепых тигров и волков, бросились за ними, развивая успех, из восьмидесяти с лишним германцев не осталось бы в живых ни одного. Но отряд знай себе хлопал в ладоши и хохотал, позволив германцам добраться до речки и попрыгать в воду, чтобы смыть с себя нечистоты. «Тигры» и «волки» ожидали, что германцы захлебнутся собственной рвотой, но те, смыв грязь, снова взялись за винтовки и дали залп. Одна пуля вошла прямо в рот Да Я и вышла через макушку. Он и хмыкнуть не успел. Германцы тогда весь Гаоми сожгли начисто. Прислал солдат и Юань Шикай.[52]

Они-то и схватили вашего прадеда Шангуань Доу. Для устрашения остальных его казнили посреди деревни под большой ивой самой страшной казнью: заставили ходить босым по раскалённым чугунным сковородкам. В день казни весь Гаоми гудел как пчелиный рой, посмотреть пришли более тысячи человек. Наша прабабка видела всё собственными глазами. Сначала на камнях установили восемнадцать сковородок, развели под ними огонь и раскалили докрасна. Затем палач подхватил прадеда под руки и повёл по этим сковородкам босыми ногами. От ног поднимался коричневатый дымок, разнеслась омерзительная вонь. Вспоминая об этом, прабабка потом ещё долго падала в обморок. По её словам, Шангуань Доу недаром был кузнец: могучий телом и духом, с полным ртом золотых зубов, он принимал эту пытку с плачем и воплями, но о пощаде не молил. Он дважды прошёл по сковородкам туда и обратно, ноги его превратились в нечто невообразимое. Потом ему отрубили голову и выставили в цзинаньской управе на всеобщее обозрение.


— Ну вот, уже недолго осталось, брат, — сказал Сыма Ку боец, обещавший попользовать его барсучьим жиром. — Поезд должен подойти до рассвета.

Под мостом валялось уже с десяток отрезанных балок, а на мосту ещё сверкало бело-голубое пламя.

— Сукины дети, — злобно пыхтел Сыма Ку. — Ещё легко отделаются. Ты уверен, что под тяжестью поезда мост рухнет?

— Если резать дальше, брат, боюсь, он и без поезда рухнет!

— Тогда ладно. Цзян! Эй, Цзян, слезай! — крикнул Сыма Ку. — А вы, — обратился он к остальным бойцам, — помогите эти двум славным парням спуститься и выдайте в награду по бутылке гаоляновки.

Голубые искры погасли. Цзяна и его помощника с почтением приняли и усадили в сани. Близился рассвет: ветер стих, мороз стал ещё злее и пробирал до костей. Монгольские лошадки потянули сани, осторожно ступая в полумраке. Через пару ли Сыма Ку скомандовал остановиться:

— Полночи трудились, а теперь полюбуемся представлением.

Поезд появился, когда небо чуть подёрнулось красным. Река протянулась светлой полосой, деревья на берегах отливали золотой и серебряной глазурью. Мост висел молчаливой глыбой. Сыма Ку нервно потирал руки и еле сдерживался, чтобы не выругаться. Погромыхивая, состав надвигался всё ближе. У самого моста он дал свисток, и этот звук эхом раскатился по округе. От паровоза поднимался чёрный дым, из-под колёс вырывались клубы пара, от грохота и лязга аж лёд на реке подрагивал. Бойцы напряжённо следили за приближающимся составом, лошади прижали уши к гривам. Поезд, эта, казалось бы, безудержная грубая сила, ворвался на мост, который стоял нерушимо, как скала. На какой-то миг лица Сыма Ку и его бойцов залила бледность, но в следующую секунду они уже с радостными криками прыгали по льду. Сыма Ку, несмотря на свою довольно серьёзную рану, кричал громче всех и прыгал выше всех. Огромный мост обрушился в считаные секунды, всё посыпалось вниз: шпалы, рельсы, песок и гравий, земля вместе с паровозом. Паровоз врезался в одну из опор, и она тоже рухнула. Потом раздался оглушительный грохот, и вверх на несколько десятков чжанов взлетели, купаясь в лучах солнца, куски льда, огромные камни, перекрученные металлические конструкции и разнесённые в щепки шпалы. Несколько десятков нагруженных доверху вагонов навалились друг на друга: одни упали в реку, другие сошли с рельс и опрокинулись, а потом пошли взрывы. Начались они с вагона, гружённого взрывчаткой, затем стали рваться снаряды и патроны. Лёд растрескался, и в воздух поднялись столбы воды. Вместе с водой вылетала рыба, креветки, вверх подбросило даже несколько зелёных черепах. На голову одной из лошадей упала нога в высоком ботинке: удар был такой силы, что у оглушённой лошади подкосились передние ноги, из гривы вырвало два клока волос. Колесо поезда весом, наверное, цзиней с тысячу пробило лёд, и поднятый им фонтан воды окатил всё вокруг жидким илом. От мощных взрывов у Сыма Ку заложило уши, и ему оставалось лишь наблюдать, как запряжённые в сани лошади бестолково тычутся друг в друга, словно мухи. Бойцы застыли кто стоя, кто сидя; из уха у одного из них сочилась чёрная струйка крови. Сыма Ку закричал, но не услышал собственного голоса. Бойцы тоже раскрывали рот, что-то крича, но слов было не разобрать.

Совершенно обессиленный Сыма Ку довёл-таки свой санный отряд до места, где они накануне вырезали полыньи. Мои сёстры — вторая, третья и четвёртая — опять ходили туда за водой и за рыбой, но за ночь полыньи покрылись льдом в цунь толщиной, и Чжаоди пришлось долбить лёд молотком с короткой ручкой и пешней. Когда туда добрался Сыма Ку с отрядом, лошади потянулись к воде. Но через несколько минут они затряслись всем телом, ноги у них задёргались, они рухнули на лёд и передохли: холодная вода разорвала расширившиеся до предела лёгкие.

Страшные взрывы на юго-западе в то утро ощутила каждая живая тварь в Гаоми: люди, лошади, ослы, коровы, куры, собаки, гуси, утки. Даже змеи, приняв их за весенний гром во время цзинчжэ,[53]

повылезали из нор и замёрзли в полях.

На отдых Сыма Ку привёл отряд в деревню. Сыма Тин встретил их отборными ругательствами, каких во всём Китае не услышишь. Но им, оглохшим, казалось, что тот рассыпает похвалы, потому что Сыма Тин сохранял самодовольное выражение на лице, даже когда ругался. Сыма Ку окружили трое жён — каждая со своим тайным снадобьем, секрет которого передавался из поколения в поколение, — с намерением попользовать обожжённые и обмороженные места на заднице своего единственного мужчины. В результате пластырь, наложенный старшей женой, отодрала вторая, которая пришла с мазью из десятка лучших китайских лекарственных трав, а сначала ей необходимо было промыть больное место. Третья жена стёрла мазь и присыпала больные места порошком из толчёных сосновых и кипарисовых иголок и корней остролиста, смешанных с яичным белком и пеплом от крысиных усиков. Кожа без конца то смачивалась, то подсыхала, и к старым болячкам добавились новые. Дошло до того, что Сыма Ку надел ватные штаны, затянул на себе два ремня, и стоило появиться любой из жён, он тут же хватался за топорик или вытаскивал револьвер. Рану ему так и не вылечили, а вот слух вернулся.

Первое, что он услышал, была злобная ругань старшего брата:

— Из-за тебя, сучий потрох, вся деревня пострадает, вот увидишь!

Сыма Ку протянул маленькую ручку, такую же мягкую и розовую, с мясистыми пальцами и тонкой кожей, как у брата, и взял его за подбородок. Сыма Тин всегда брился чисто, и, глядя на пробивающуюся рыжеватую бородку из вьющихся волосков и на растрескавшиеся губы, Сыма Ку грустно покачал головой:

— Мы сыновья одного отца, так что, ругая меня, ты ругаешь себя. Давай, крой, коли нравится! — И убрал руку.

Разинув рот, Сыма Тин уставился на широкоплечую фигуру брата. Покачал головой, взял гонг, вышел из ворот дома, неуклюже забрался на вышку и стал вглядываться в направлении северо-запада.

Сыма Ку ещё раз съездил с отрядом к мосту, привёз кусок рельса, перекрученный как жаренный в масле хворост, ярко-красное колесо от паровоза, а также груду кусков железа и меди непонятного происхождения. Всё это он разложил на главной улице перед входом в церковь и похвалялся перед земляками своими боевыми подвигами. Он раз за разом рассказывал собравшимся зевакам, как разрушил мост и пустил под откос японский воинский эшелон, и в уголках рта у него пенилась слюна. Эта история постоянно обрастала всё новыми животрепещущими подробностями, становилась ярче и интереснее и в конце концов уже мало отличалась от «Фэн шэнь яньи».[54]

Самой преданной слушательницей Сыма Ку была моя вторая сестра, Чжаоди. Сначала одна из многих собравшихся, она затем стала одним из очевидцев применения нового оружия, а потом оказалось, что она тоже принимала участие в операции по разрушению моста. Она якобы следовала за Сыма Ку с самого начала, вместе с ним забралась на опору, вместе с ним и упала оттуда. Когда Сыма Ку морщился от боли, она тоже строила гримасу, будто у них болело одно и то же место.

Матушка всегда говорила, что в семье Сыма все мужчины с прибабахом. Эта девица, что приплыла в чане, красоты редкостной, но незрячая. Да и говорила так, что ничего не разберёшь. Не то чтобы слов не понять — смысла не уяснить. В общем, если не лиса-оборотень, то уж точно душевнобольная. Ну и какое может быть у такой женщины потомство? Матушка уже поняла, что у Чжаоди на уме, и предчувствовала: скоро история с Лайди повторится. С тревогой вглядываясь в чёрные глаза дочери, матушка видела, что они горят устрашающей страстью, и поражалась, как у семнадцатилетней девушки могут быть такие пунцово-красные, бесстыдно набухшие губы. Ясное дело — молодая телушка, лишь одно в голове.

— Чжаоди, доченька, — как-то попробовала она подступиться к ней. — Ты хоть знаешь, сколько тебе годов?

Вторая сестра посмотрела на неё вызывающе:

— А тебя в моём возрасте разве уже не выдали за отца? А твоя тётушка — она сама мне говорила — в шестнадцать уже двойню родила, двух ребятёночков, пухленьких, как поросята!

Раз дело дошло до таких речей, матушке оставалось лишь вздыхать. Но вторая сестра не унималась:

— Я знаю, ты сейчас скажешь, что у него уже есть три жены. Значит, буду четвёртой. Можешь ещё сказать, что он на целое поколение старше. Но фамилии у нас разные, роднёй мы друг другу не приходимся, так что никакие правила не нарушаются.

Матушка отказалась от мысли повлиять на Чжаоди, предоставив ей возможность поступать как вздумается. Внешне она казалась спокойной, но по вкусу молока можно было судить, какие в душе у неё бушуют страсти. В те дни, когда вторая сестра хвостиком ходила за этим бесшабашным болтуном Сыма Ку, матушка заставила остальных шестерых сестёр копать тайный ход из подвала с турнепсом к южной стене, где были свалены стебли гаоляна. Часть выкопанной земли сбросили в уборную, часть перетаскали в ослиный хлев, а остальное ссыпали в старый колодец рядом с гаоляном.

Праздник Чуньцзе[55]

прошёл мирно. В праздник фонарей матушка вечером взвалила меня на спину, и вместе с сёстрами мы пошли любоваться фонарями. Их вывешивали у каждого дома, но всё небольшие. Два огромных — с чан для воды — красных фонаря висели лишь на воротах Фушэнтана. В каждом горела большая и толстая — толще моей руки — свеча из бараньего жира. Пламя колебалось, и фонари радовали глаз своим светом. Где была в это время Чжаоди? Таким вопросом матушка уже и не задавалась. Вторая сестра стала у нас в семье партизанкой и могла пропадать три дня подряд, а могла вдруг и появиться. Пришла она и в новогоднюю ночь, когда мы собирались пускать хлопушки в честь бога богатства Цайшэня. Чёрная накидка наброшена на плечи так, чтобы был виден стягивающий тонкую талию ремень из воловьей кожи и засунутый за него, отливающий металлическим блеском револьвер.

— Вот уж не думала, что в семье Шангуань появится ещё одна разбойница с большой дороги! — с издёвкой проронила матушка.

Она чуть не плакала, а губы второй сестры едва дрогнули в улыбке. Это была улыбка влюблённой девушки, и матушке показалось, что её ещё можно наставить на путь истинный.

— Чжаоди, я не могу допустить, чтобы ты стала наложницей Сыма Ку, — сказала она.

На это вторая сестра ответила холодным смешком — так усмехаются порочные женщины, — и лучик надежды в душе матушки угас.

В первый день нового года матушка пошла поздравить тётушку. Когда разговор зашёл о Лайди и Чжаоди, тётушка — женщина пожилая и много повидавшая на своём веку — сказала:

— Что до любовных дел сыновей и дочерей, тут уж ничего не поделаешь, как выйдет, так и выйдет. К тому же с такими зятьями, как Ша Юэлян и Сыма Ку, ты горя знать не будешь. Эти двое — птицы высокого полёта!

На что матушка ответила:

— Боюсь только, умрут они не своей смертью.

Но старуха и тут нашлась:

— Те, кто умирает своей смертью, большей частью никудышные трусы!

Матушка пыталась что-то возразить, но тётушка нетерпеливо махнула рукой, отметая её слова, как назойливую муху:

— Дай на сынка-то твоего глянуть.

Матушка вытащила меня из «кармана» и положила на кан. Я со страхом смотрел на узкое, маленькое, изборождённое морщинами лицо матушкиной тётки и на её глубоко посаженные ясные зелёные глаза. Выступающие надбровные дуги совершенно безволосые, зато глаза окружает густая желтоватая поросль. Костлявой рукой она погладила меня по голове, потрепала за ухо, ущипнула за кончик носа и даже залезла между ног, чтобы дотронуться до моего хозяйства. Мне страшно не понравились все эти её оскорбительные вольности, и я стал изо всех сил отползать в угол кана. Но она заграбастала меня и заорала:

— А ну вставай, ублюдок маленький!

Матушка пыталась урезонить её:

— Тётушка, ему всего семь месяцев, как он тебе встанет!

На что та отвечала:

— Я в семь месяцев уже собирала яйца из-под куриц для твоей бабки.

Матушка согласилась:

— Так это ты, тётушка! Ты у нас человек необычный.

Тётка не сдавалась:

— Думается мне, этот мальчонка тоже не из простых! Эх, бедный Мюррей!

Матушка покраснела, а потом лицо её покрыла мертвенная бледность. Я подполз к краю кана, ухватился за подоконник и встал.

— Глянь-ка, я же говорила, что он может стоять, вот он и стоит! — захлопала в ладоши тётушка. — Ну-ка посмотри на меня, ублюдок маленький!

— Тётушка, его Цзиньтуном зовут, что ты его всё ублюдком маленьким кличешь!

— Ублюдок или нет, это только его матери известно! Верно, племянница моя дорогая? К тому же я его так любовно называю — всё равно что черепашонок, зайчонок, телёнок. Иди сюда, ублюдок маленький! — позвала она.

Я повернулся на трясущихся ногах и взглянул на матушку, которая следила за мной со слезами на глазах.

— Цзиньтун, сыночек дорогой! — Она протянула ко мне руки, к ним я и устремился. Я умел ходить. — Мой сын ходит, — приговаривала матушка, крепко прижимая меня к себе, — мой сын ходит.

— Сыновья и дочери как птицы, — сурово проговорила матушкина тётка. — Придёт им время улетать — не удержишь. Ну а ты? Я хочу сказать, а ну сгинут они все, как управляться будешь?

— Так и буду.

— Оно, конечно, верно, — не унималась тётка, — но что бы ты ни делала, мыслями к небесам обращайся, к морям устремляйся; покажется — край самый, тогда в горы мысленно поднимайся, себя не обижай. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю.

— Свекровь твоя жива ещё? — поинтересовалась старуха, когда они прощались.

— Жива. Валяется в ослином дерьме.

— А ведь всю жизнь всех в кулаке держала, дрянь старая. Вот уж не думала, что докатится до такого!


Если бы не эта тайная беседа матушки с тёткой, я в семь месяцев не сделал бы первых шагов, матушке было бы без интереса вести нас на улицу, и праздник фонарей прошёл бы для нас скучно. Возможно, и история нашей семьи была бы не такой, как сейчас.

Народу на улице было много, но все почти незнакомые. Все были исполнены чувства стабильности и единения. В толпе шныряло множество детей с «золотыми мышиными какашками», от которых с шипением разлетались искорки. Мы остановились перед Фушэнтаном, чтобы полюбоваться на висевшие с обеих сторон ворот громадины-фонари. В их размытом жёлтом свете на горизонтальной доске над воротами красовались золотые иероглифы благопожелательной надписи.

Через распахнутые настежь ворота были видны ярко освещённые внутренние дворики, оттуда доносились неясные звуки. Перед воротами собралось много народу. Все стояли молча, засунув руки в рукава, и, казалось, чего-то ждали. Бойкая на язык третья сестра спросила стоявшего рядом:

— Дядюшка, кашу раздавать будут, что ли?

Тот уклончиво покачал головой.

— Кашу будут давать только после праздника лаба,[56]

барышня, — послышался голос сзади.

— А если каши не будет, чего вы тогда стоите? — обернулась Линди.

— Разговорную драму играть будут, — продолжал тот же голос. — Говорят, знаменитый актёр из Цзинани приехал.

Сестра вознамерилась было сказать что-то ещё, но матушка её ущипнула.

Наконец из ворот Фушэнтана вышли четверо молодцов. Они несли длинные бамбуковые шесты с какими-то железяками наверху. Вырывавшиеся из этих штуковин слепящие языки пламени осветили всё пространство перед воротами. Стало светло, как днём. Нет, даже светлее. С полуразрушенной церковной колокольни испуганно вспорхнули устроившиеся там дикие голуби и, громко воркуя, улетели во тьму.

— Газовые фонари! — крикнул кто-то из толпы.

Так мы узнали, что кроме масляных ламп, керосиновых ламп и фонарей со светлячками есть ещё и газовые фонари и светят они ослепительно ярко. Четверо смуглых молодцов возвышались перед воротами Фушэнтана четырьмя тёмными колоннами, образовав четырёхугольник. Из ворот вышли ещё несколько человек, они несли свёрнутую циновку из тростника. Проследовав в центр обозначенного четырьмя осветителями пространства, они бросили циновку на землю, развязали верёвки, и она раскатилась. Потом нагнулись, потянули за углы и стали быстро перебирать чёрными волосатыми ногами. Ноги мелькали так быстро, а газовые фонари светили так ярко, что в глазах двоилось и казалось, что у каждого из этих бегущих по четыре ноги, а то и больше, и между ногами нечто вроде сверкающей паутины. От этого рябило в глазах и создавалось впечатление, что в паутине барахтаются маленькие жучки. Расстелив циновку, актёры выпрямились, повернулись к зрителям и застыли в театральной позе. Лица размалёваны разными цветами, будто крашеные куски меха. Тут и леопард, и пятнистый олень, и рысь, и полосатый барсук — любитель таскать съестные подношения из храмов. Быстро перебирая ногами — два шага вперёд, шаг назад — и пританцовывая, они скрылись за воротами.

Под шипение газа мы молча ждали. Ждала и тростниковая циновка. Четверо молодцов с шестами превратились в чёрные каменные статуи. Неожиданно ударил гонг, и все вытянули шеи, чтобы разглядеть, что делается внутри, за воротами, но мешал белый экран[57]

с большим иероглифом «счастье», взятым в рамку. Казалось, прошла целая вечность, и вот наконец на сцене появилась физиономия Сыма Тина, старшего хозяина Фушэнтана. Бывший голова Даланя, а теперь глава Комитета поддержки, он, держа в руках гонг, покрытый вмятинами от колотушки, и будто нехотя ударяя в него, сделал круг на циновке. Потом вышел на середину и обратился к нам:

— Земляки! Деды и бабки, дядья и тётки, братья и сёстры, сыновья и дочери! Мой младший брат добился успеха — разрушил железнодорожный мост. Эта добрая весть разнеслась далеко по округе, поздравить нас прибыли многочисленные родственники, они поднесли более двадцати благопожелательных свитков. Чтобы отметить эту выдающуюся победу, брат пригласил труппу актёров. Он и сам выйдет на сцену и сыграет роль в новой пьесе для просвещения сельских жителей. Давайте даже в праздник фонарей не забывать о героической войне Сопротивления! Не позволим япошкам топтать нашу родную землю! Сын Китая Сыма Тин больше не глава их Комитета поддержки! Земляки, мы, китайцы, не будем служить этим сукиным детям японцам!

Он произнёс всё это гладко и с выражением, поклонился зрителям и бегом вернулся к воротам, откуда уже выходили музыканты с хуцинем,[58]

бамбуковой флейтой и пипа,[59]

таща за собой табуретки.

Музыканты расположились у края циновки и стали настраивать инструменты под две ноты, которые давал флейтист. Высокие звуки снижались, низкие взмывали вверх. Голоса хуциня, пипа и флейты сплелись воедино, прозвучали вместе и смолкли. Вскоре появились ударные: барабаны, гонг, большие и малые цимбалы. И эти музыканты несли табуретки; усевшись напротив струнных, они тоже провели небольшую разминку. Наконец несколько раз монотонно ударил гонг, затем пронзительно рассыпалась барабанная дробь, следом вступили вместе хуцинь, пипа и флейта, свиваясь в мелодию, которая словно опутала нам ноги так, что и шагу не ступить, так оплела души, что и мысли в голову не шли. Мелодия — то нежная и печальная, то журчащая, будто что-то нашёптывающая, — что за жанр такой? Так это же дунбэйский маоцян, в народе его ещё называют женой, привязанной к колу.[60]

Как говорится, когда исполняют маоцян, в голове смешиваются три начала и пять принципов;[61]

правда и то, что когда маоцян слушаешь, отца с матерью забываешь. Подчиняясь этому ритму, пришли в движение ноги зрителей, стали подрагивать губы, затрепетали сердца. Напряжение достигло крайней точки, как стрела в натянутой тетиве. Пять, четыре, три, два, один — и вот зазвучал нежный голос. Устремившись вверх, он поднимался всё выше и выше, пронзая небеса. «Я юная красавица, скромная, прелестная…» В воздухе ещё дрожала эта пропетая на самой высокой ноте фраза, а в воротах появилась Чжаоди. С бархатным красным цветком в волосах, в синей куртке с запахом на сторону, широких шароварах, спускавшихся на синие вышитые туфли, с бамбуковой корзинкой в левой руке и с вальком в правой, она просеменила мелкими шажками, скользнув струйкой воды в ярко освещённое фонарями пространство, и застыла, приняв театральную позу. И брови-то уже у неё не брови, а полумесяцы на краю небес, и взгляд, которым она обвела всех нас, словно орошал живительной влагой; тонкий нос с горбинкой, пухлые губы краснее вишни в мае. Наступила тишина, и сдерживаемое напряжение множества неморгающих глаз, множества замерших сердец прорвалось в громких возгласах одобрения. Тело сестры пришло в движение, она пригнулась и обежала вокруг сцены: талия тонкая и гибкая, как весенняя ива над прудом, шаг лёгкий, словно скольжение змейки по колосьям пшеницы. Несмотря на безветрие, холод в тот вечер стоял страшный, а сестра была одета по-летнему. Матушка с изумлением отметила, как развилась её фигура после съеденного угря. Два бугорка плоти на груди созрели с пекинскую грушу величиной и обрели правильную, красивую форму, продолжая славную традицию женщин из семьи Шангуань, которые всегда отличались пышным телом, а особенно большой грудью. Сестра сделала круг, но дышала ровно, выражение лица не изменилось. После паузы она пропела вторую строчку: «…стала женой храбреца Сыма Ку…» Пропела ровно, не взяв верхней ноты в конце, но эффект на слушателей произвела сильнейший. В толпе переглядывались и перешёптывались: «Откуда эта девушка?» — «Из семьи Шангуань». — «А разве дочка из семьи Шангуань не сбежала с отрядом стрелков?» — «Так это вторая!» — «И когда она успела стать наложницей Сыма Ку?»

— Это же театральное представление, мать вашу! — громко вступилась за сестру Линди, её под держал кое-кто из зрителей. — Заткнитесь же, наконец, так вас и этак!

На какое-то время шёпот стих.

«Мой муж — мосты разрушать мастак, — пела Чжаоди, — облил вином и поджёг мост через Цзяолунхэ. В пятый день пятого месяца, на праздник драконовых лодок[62]

взметнулось синее пламя на тысячи чжанов, япошек так подпекло, что отцов и матерей поминали. Тяжёлую рану на заднем месте муж мой тогда получил. Ночью вчера мороз и ветер, окрест всё белым-бело, муж мой повёл бойцов своих на железнодорожный мост…» Тут она изобразила, что раскалывает лёд и стирает в ледяной воде бельё, трясясь всем телом, как высохший листок на верхушке дерева в зимнюю пору. Захваченные представлением зрители громко выражали свой восторг, а кое-кто даже смахивал рукавом слезу. Под грохот вступивших цимбал и барабанов сестра поднялась и стала вглядываться вдаль: «Слышу, как дрожат от взрывов западные небеса, вижу, вздымаются во мгле ночной пламени языки. Значит, муж мой одержал победу и разрушил мост, и уже на пути к Яньло-вану[63]

воинский эшелон. Мне пора домой возвращаться и подогреть вина, курицу ему зарезать, горшок супа сварить…» Тут сестра будто бы подбирает одежды и начинает забираться по склону дамбы, напевая при этом: «Поднимаю голову — а передо мной четверо шакалов и волков…» И тут же из ворот вылетает, выделывая кульбиты, четвёрка тех размалёванных быстроногих, что принесли и расстелили циновку. Они окружают сестру и тянутся к ней лапами, словно четверо котов, готовых схватить маленькую мышку. Раскрашенный под барсука гнусным голосом запевает: «Я капитан Камэда, шёл красотку поискать. Мне давно говорили, в Дунбэе красавиц пруд пруди, а тут поднимаю голову и вижу прелестное личико прямо перед собой. Пойдём, девочка, пойдём с великим тайкуном,[64]

ждёт тебя счастье и услада…» «Японские черти» набрасываются на застывшую, как палка, сестру, подхватывают её на руки и, подняв высоко над головой, обносят вокруг циновки. Барабаны и цимбалы выбивают бешеный ритм, словно налетел ураган. Переполненные эмоциями зрители устремляются к сцене. Впереди с криком «Опустите мою дочь!» бежит матушка. Я в своём «кармане» встал тогда на ноги — подобное чувство я пережил позже, когда впервые проехал верхом. Вытянув вперёд руки, подобно коршуну, когтящему зайца, матушка норовила выцарапать глаза «капитану Камэда». Тот с воплем ужаса отскочил от сестры, остальные трое тоже убрали руки, и она грохнулась на циновку. Троица ретировалась, оставив «капитана Камэда» одного, а матушка взгромоздилась ему на спину и принялась драть за волосы.

— Мама, мама! — пыталась оттащить её сестра. — Это же театральное представление, это же понарошку!

Подоспевшие на помощь с трудом оторвали матушку от «капитана Камэда». С расцарапанным в кровь лицом он во всю прыть рванулся в ворота.

— Пусть только кто-нибудь посмеет обидеть мою дочку, пусть только попробует! — едва переводя дыхание, кричала распалившаяся матушка.

— Мама, такая хорошая пьеса, а ты всё испортила! — сердито бросила вторая сестра.

— Чжаоди, послушай, что мать тебе скажет. Пойдём-ка домой, не нам такие пьесы играть. — И потянула её за руку, но расстроенная сестра вырвалась.

— Мама, перестань срамить меня!

— Это ты меня срамишь! Пойдём давай! — настаивала матушка.

— Не пойду, — заявила сестра.

В этот момент на сцене появился Сыма Ку. Он громко распевал: «Вот я разрушил мост и возвращаюсь на коне домой…» В ботинках для верховой езды и в фуражке, с плетью, он восседал на воображаемом скакуне, притопывал ногами и продвигался вперёд, то сгибаясь, то выпрямляясь, с несуществующими поводьями в руке, словно скакал во весь опор. Небеса сотрясались от грохота барабанов и цимбал, в лад звучали струнные и духовые; среди них выделялась флейта, звуки которой, как говорится, пронизывали тучи и разрывали шёлк. Все застыли ни живы ни мертвы, но не от страха, а под воздействием этих звуков. Жёсткое и холодное, как сталь, лицо Сыма Ку казалось донельзя суровым — ни следа лукавства или несерьёзности. «Вдруг слышу на дамбе какой-то переполох, даю плеть скакуну, чтобы нёс туда быстрей…» При этих словах струны хуциня имитируют конское ржание. «Сердце моё горит огнём, конь мой летит как ветер, его полшага — шаг других, два шага трём равны…» Ритм барабанов и цимбал нарастает, притопывая, движется всадник, потом следует «переворот ястреба», «раскладка ног в воздухе», «задыхающийся буйвол», «лев, катящий узорный шар» — всё своё умение демонстрирует на циновке Сыма Ку, и трудно даже поверить, что на заду у него большущий пластырь в полцзиня весом.

Чжаоди торопливо выпихивает со сцены матушку. Та, продолжая ворчать, неохотно возвращается на место. Трое «японцев», изогнув по-кошачьи спины, проникают в центр сцены, чтобы снова поднять сестру на руки. «Капитана Камэда» и след простыл, пришлось им справляться без него: двое взялись за сестру спереди, а один — за ноги. Зажатая между ног сестры размалёванная голова выглядела настолько комично, что зрители начали тихонько хихикать. Актёр морщил нос, закатывал глаза, и смех усилился. А когда он стал делать это ещё энергичнее, раздались взрывы хохота. На лице Сыма Ку отразилось явное неудовольствие, но он запел дальше: «Вдруг слышу шум толпы. Глядь — японские солдаты опять насильничать вздумали. Не раздумывая бросаюсь на них хватаю эту кость собачью. Руки прочь!» С этим криком Сыма Ку вцепляется в «японца», голова которого зажата между ног сестры. За этим следует каскад приёмов боевых искусств, — правда, изначально предполагалось, что будет четверо против одного, теперь же Сыма Ку противостояло лишь трое. В этом «бою» он и «японцев» одолел, и «жену» выручил. «Японцы» упали на колени, а Сыма Ку, ведя Чжаоди за руку, под радостную музыку вернулся за ворота. Тут же ожили четыре тёмные фигуры с газовыми фонарями и бегом унесли их. Перед нашими глазами непроглядной стеной встала тьма.

На другой день на рассвете деревню окружили настоящие японцы. Проснулись мы от винтовочной и орудийной пальбы и топота копыт. Схватив меня в охапку, матушка потащила сестёр к подвалу с турнепсом. Мы все попрыгали туда и какое-то время пробирались ползком в темноте. Было сыро и холодно, потом стало попросторнее, и матушка зажгла масляную лампу. В её тусклом свете мы уселись на циновку, прислушиваясь к слабым звукам, доносящимся сверху.

Не знаю, сколько мы так просидели. Вдруг в темноте прохода послышалось тяжёлое дыхание. Матушка схватила кузнечные клещи и быстро задула лампу. Подвал погрузился в кромешную тьму. Я заплакал, и матушка сунула мне грудь. Молоко было холоднющее, вязкое и отдавало горько-солёным.

Дыхание приближалось, матушка уже занесла клещи. В это время раздался изменившийся голос второй сестры:

— Мама, не бей, это я…

Матушка, словно обессилев, опустила руки.

— Ну, Чжаоди, до смерти напугала, — облегчённо выдохнула она.

— Мама, зажги лампу, — попросила сестра, — у меня тут ещё кое-кто.

Хоть и не сразу, лампа загорелась, едва осветив нашу пещеру. Вторая сестра, в грязи с головы до ног, с кровавой царапиной на щеке, держала в руках какой-то свёрток.

— Это ещё что? — удивилась матушка.

Рот Чжаоди скривился, и по измазанному лицу потекли светлые слёзы.

— Мамочка, — сдавленным голосом произнесла она, — это сын его третьей наложницы.

Матушка как онемела, а потом взорвалась:

— Отнеси туда, где взяла!

Сестра подползла к ней на коленях и глянула снизу вверх:

— Матушка, помилосердствуйте, у него всю семью вырезали, он единственный, кто остался…

Отогнув уголок свёртка, матушка открыла смуглое и тощее личико последнего отпрыска рода Сыма. Малыш сладко спал, ровно дыша и сложив розовые губки, словно сосал грудь. Меня переполнила ненависть к этому поганцу. Я выплюнул сосок и заревел, но матушка наладила его обратно, ещё более холодный и горький, чем прежде.

— Матушка, так вы согласны оставить его? — спросила сестра.

Матушка сидела с закрытыми глазами и не проронила ни звука.

Вторая сестра сунула ребёнка в руки третьей, бухнулась на колени и с плачем стала отбивать земные поклоны:

— Матушка, я по жизни его женщина, а после смерти буду приходить к нему как дух! Спасите этого ребёнка, дочка по гроб не забудет вашей доброты!

Потом поднялась и стала протискиваться к выходу.

— Куда ты? — выдохнула матушка, пытаясь остановить её.

— Мама, он ранен в ногу, прячется на мельнице под жёрновом. Мне к нему надо.

Снаружи донёсся топот лошадей и винтовочные выстрелы. Матушка загородила выход из подвала:

— Мать на всё согласна, но на смерть не пущу.

— Мама, у него кровь течёт не переставая, без меня он умрёт. А если он умрёт, зачем твоей дочери жить? Ну отпусти меня, мама…

Матушка взвыла без слёз, но тут же зажала себе рот.

— Матушка, ну хотите, опять на колени встану?

Чжаоди снова отбила земной поклон и застыла на миг, уткнувшись лицом в ноги матери. Потом оторвалась от неё и, согнувшись, стала пробираться к выходу.


Глава 14

Головы девятнадцати членов семьи Сыма провисели на деревянной раме за воротами Фушэнтана до самого праздника Цинмин,[65]

когда стало по-весеннему тепло и начали распускаться цветы. Рама была сколочена из пяти толстых еловых стволов и по форме напоминала качели. Головы свешивались с неё, прикрученные стальной проволокой. Хотя плоть уже начисто склевали вороны, воробьи и совы, можно было без труда узнать жену Сыма Тина, его двух дурачков-сыновей, первую, вторую и третью жён Сыма Ку, девятерых детей, которых они втроём нарожали, а также гостивших в доме Сыма отца, мать и двух младших братьев третьей жены.

Деревня после нагрянувшей беды обезлюдела, а те, кто уцелел, походили на призраков. Днём все отсиживались по домам и осмеливались выходить лишь с наступлением темноты.

Вторая сестра как ушла, так и не появлялась, и от неё не было никаких вестей. С оставленным ею ребёнком была одна морока. Чтобы он не умер с голоду, когда мы прятались во мраке подземного прохода, матушке пришлось кормить его грудью. Разинув большущий рот и выпучив глаза, он жадно сосал грудь, которая должна была принадлежать только мне. Съесть он мог на удивление много и, высосав груди подчистую, так, что они повисали пустыми кожаными мешками, орал, требуя ещё. Орал что твоя ворона, как жаба, как сова. А выражение лица у него было как у волка, как у одичавшей собаки, как у дикого кролика. Он стал моим заклятым врагом, и мир был тесен для нас двоих. Когда он овладевал матушкиной грудью, я ревел не переставая; когда же я пытался вернуть её себе, в беспрерывном крике заходился он. Орал он, выпучив глаза, а глаза у него были как у ящерицы. Чёрт бы побрал эту Чжаоди! Надо же было принести в дом это ящерицыно отродье!

От нашего тиранства лицо матушки отекло и побледнело, и мне чудилось, что на теле у неё повылезало множество бледно-жёлтых ростков, как на турнепсе, пролежавшем в нашем подвале всю долгую зиму. Первые появились на груди, и я ощутил сладковатый привкус турнепса в молоке, которого, надо сказать, становилось всё меньше и меньше. А ты, пащенок из семьи Сыма, неужто не уловил этот жуткий запах? Тем, что твоё, нужно дорожить, но мне было уже не до этого. Не высосу я — высосет он. Вы иссохли, мои драгоценные тыквочки, и кожа на вас сморщилась, маленькие голубочки, фарфоровые вазочки; кровеносные сосуды на вас посинели, соски почернели и бессильно поникли.

Опасаясь за мою жизнь и за жизнь этого ублюдка, матушка рискнула вывести сестёр из подвала к свету, к людям. Вся пшеница, что хранилась у нас в восточной пристройке, исчезла. Исчезли и ослиха с мулёнком. От горшков, чашек и другой посуды остались лишь осколки, даже Гуаньинь стояла в алтаре безголовым трупом. Пропала лисья шуба, которую матушка забыла взять с собой в подвал, и наши с сестрёнкой рысьи курточки. Шубы сестёр остались при них — они никогда их не снимали, — но мех на них вылез, образовались проплешины, и сёстры смотрелись как облезлые зверьки.

Урождённая Люй лежала у жернова в западной пристройке. Она сгрызла все двадцать турнепсин, что оставила ей матушка, перед тем как спуститься в подвал, и наделала рядом большую кучу — твёрдую, как галька. Горсть этих «камешков» она швырнула в матушку, когда та зашла проведать её. Кожа на лице у старухи походила на мёрзлый турнепс, спутанные седые волосы торчали во все стороны, а глаза мерцали зелёным светом. Покачав головой, матушка положила перед ней ещё несколько турнепсин. Всё, что осталось нам после японцев — а может, и китайцев, — это полподвала ноздреватого турнепса, уже покрывшегося жёлтыми ростками. Совершенно отчаявшись, матушка отыскала один чудом уцелевший горшок, в котором Шангуань Люй хранила свой драгоценный мышьяк, и насыпала этого красного порошка в суп из турнепса. Когда порошок растворился, на поверхности появились разноцветные маслянистые разводы, вокруг разнёсся отвратительный запах. Она помешала суп половником, зачерпнула этого варева, чуть наклонила половник, и мутная струйка с журчанием потекла через его щербатый край в котёл. Уголки губ у матушки странно подёргивались.

— Линди, отнеси бабке своей, — велела она, налив немного в треснувшую чашку.

— Мама, ты туда яду добавила? — охнула третья сестра. Матушка кивнула. — Хочешь отравить её?

— Всем нам не жить, — проговорила матушка.

Сёстры хором разревелись, заплакала даже слепенькая восьмая сестрёнка. Больше похожий на гудение пчелы, её плач был еле слышен, и большие чёрные ничего не видящие глазки этого самого несчастного, самого жалкого существа наполнились слезами.

— Мамочка, мы не хотим умирать… — молили сёстры.

Даже я подхватил:

— Ма… Ма…

— Бедные дети!.. — выдохнула матушка и разрыдалась.

Плакала она долго, а вместе с ней плакали и мы. Потом звучно высморкалась, взяла ту треснувшую чашку и выбросила во двор вместе с содержимым.

— Не помрём! — заявила матушка. — Чего ещё бояться, коли смерть нестрашна? — С этими словами она приосанилась и повела нас со двора искать съестное.

Мы оказались первыми, кто высунул нос на улицу. Увидев головы семьи Сыма, сёстры сначала испугались. Но через несколько дней это зрелище стало привычным. Я видел, как матушка, держа маленького ублюдка Сыма на руках, прошептала, указывая на головы:

— Запомни это хорошенько, бедолага.

Матушка с сёстрами отправились за околицу, в проснувшиеся уже поля. Там они накопали белых корешков трав, чтобы промыть, растолочь и сварить из них суп. Умница третья сестра наткнулась на норку полёвок и не только наловила мышей, мясо которых удивительно вкусное, но добралась и до их припасов. Ещё сёстры сплели из конопляной бечёвки сеть и натаскали из пруда почерневшей и иссохшей после суровой зимы рыбы и креветок. Как-то матушка попробовала сунуть мне ложку рыбного супа. Я решительно выплюнул его и ударился в рёв. Тогда она сунула ложку этому паршивцу Сыма, и тот запросто проглотил содержимое. Слопал он и вторую ложку.

— Вот и славно, — обрадовалась матушка. — При всех своих несчастьях есть ты всё же научился. — И повернулась ко мне: — А ты что? Тебя тоже надо отлучать от груди. — В ужасе я ухватился за её грудь обеими руками.

Вслед за нами стали возвращаться к жизни и остальные обитатели деревни. Это обратилось в невиданное бедствие для полёвок, а за ними пришла очередь диких кроликов, рыбы, черепах, креветок, раков, змей и лягушек. Во всей округе из живности остались лишь ядовитые жабы да птицы на крыле. И всё равно, если бы вовремя не разрослась трава, половина сельчан умерли бы с голоду. Прошёл праздник Цинмин, стали опадать яркие лепестки цветков персика, в полях поднимался пар, земля оживала и ждала сеятеля. Но скотины не было, не было и семян. Когда в болотных вымоинах, в круглом пруду и на речном мелководье появились жирные головастики, жители стали покидать деревню. В четвёртом месяце ушли почти все, но когда наступил пятый, большинство вернулись в родные места. «Здесь хоть дикие травы и корешки не дадут помереть с голоду, — сказал почтенный Фань Сань. — В других местах и того нет». К шестому месяцу появилось множество пришлых. Они спали в церкви, во двориках дальних покоев семьи Сыма, на заброшенных мельницах. Словно взбесившиеся от голода псы, они воровали у нас еду. В конце концов почтенный Фань Сань собрал деревенских мужчин, чтобы организовать отпор чужакам. У наших во главе встал Фань Сань, у пришлых тоже появился вожак — молодой большеглазый парень с густыми бровями. Умелый птицелов, он всегда ходил с парой рогаток за поясом и мешком через плечо, полным шариков из глины. Третья сестра своими глазами видела, как лихо у него всё получается. Заметив пару милующихся в воздухе куропаток, он вытащил рогатку и пульнул, почти не целясь, будто походя. Одна птица тут же упала с пробитой головой прямо к ногам сестры. Другая испуганно взмыла ввысь, но и её настиг шарик, и она тоже свалилась на землю. Подняв её, чужак подошёл к третьей сестре. Он смотрел на неё в упор, она тоже уставилась на него ненавидящим взглядом. Эту ненависть всколыхнул в нас почтенный Фань Сань. Он уже приходил и агитировал за изгнание пришлых. Но чужак не только не забрал лежавшую у ног сестры куропатку, но и бросил туда же ту, что держал в руках. И ни слова не говоря, пошёл прочь.

Третья сестра принесла куропаток домой, накормила матушку мясом, сестёр и маленького паршивца — бульоном, а Шангуань Люй отдала кости, которые та сгрызла с громким хрустом. То, что куропаток поднёс чужак, она сохранила в тайне. Благодаря куропаткам насытился и я, потому что матушкино молоко вскоре обрело чудесный вкус. Матушка несколько раз пробовала накормить мальца Сыма, пока я спал, но тот не брал грудь ни в какую. Так и рос на травках, корешках и на коре деревьев, причём поедал всё в таких количествах, что только подавай.

— Ну чистый ослёнок! — изумлялась матушка. — Видать, судьба ему такая — траву уминать с самого рождения.

Даже какашки у него напоминали ослиные. Более того: матушка считала, что у него два желудка и что он может жевать жвачку. Бывало, отрыгнёт ком травы и пережёвывает, зажмурившись от наслаждения. В уголках рта у него выступала слюна. Прожевав, он напрягал шею и шумно проглатывал.


С пришлыми началась настоящая война. Сначала урезонивать их отправился почтенный Фань Сань, он вежливо предложил им убраться. Пришлые выдвинули своего представителя, того самого парня, что поднёс третьей сестре пару куропаток, умелого птицелова по прозванию Пичуга Хань. Уперев руки в рогатки на поясе, тот приводил обоснованные доводы и ни за что не хотел уступать.

— На месте Гаоми испокон веку был пустырь, — говорил он, — и никто здесь не жил, тут все пришлые. Вы вот живёте, а мы почему не можем?

Слово за слово, началась перебранка, страсти закипели, все стали пихаться и задирать друг друга. Один деревенский сумасброд, по прозвищу Шестой Чахоточный, выскочил из-за спины Фань Саня с железякой в руках, размахнулся и огрел по голове пожилую мать Пичуги Ханя. У бедной женщины мозги вылетели наружу, и дух вон. Взвыв, как раненый волк, Пичуга выхватил свои рогатки, и два глиняных шарика оставили Шестого Чахоточного без глаз. В начавшейся свалке деревенские мало-помалу стали брать верх. Пичуга Хань взвалил на плечи тело матери, пришлые, огрызаясь, начали отступать, пока не дошли до песчаной гряды Дашалян к западу от деревни. Там Пичуга Хань опустил мать на землю, вытащил рогатки, зарядил и нацелил на Фань Саня:

— Оставил бы ты свои задумки извести нас под корень, начальник. Загнанный в угол заяц и тот кусается! — Он ещё не договорил, когда одна из пулек со свистом рассекла воздух и ударила Фань Саня в ухо. — Оставляю тебе жизнь только потому, что все мы китайцы, — добавил Пичуга.

Держась за рассечённое пополам левое ухо, Фань Сань без звука отступил.

Чтобы закрепить за собой землю, пришлые возвели на песчаной гряде несколько дюжин навесов. Через десяток лет там уже образовалась деревушка. Прошло ещё несколько десятков лет, и на этом месте уже стоял процветающий городок, который почти слился с Даланем, их разделяло лишь озерцо с узкой дорожкой по берегу. В девяностых Далань разросся из городка в настоящий город, его западным пригородом стал Шалянцзычжэнь. К тому времени там уже развернул свою деятельность крупнейший в Азии птицеводческий центр «Дунфан», где можно было приобрести множество редких птиц, которых не часто встретишь даже в зоопарках. Торговля редкими видами птиц велась, конечно, полулегально. Основателем Центра стал сын Пичуги — Попугай Хань, который разбогател на разведении, селекции и выращивании новых видов попугаев. С помощью своей жены Гэн Ляньлянь он стал большим человеком; потом его арестовали и посадили.


Пичуга Хань похоронил мать на песчаной гряде и прошёлся пару раз по главной улице с рогатками в руках, забористо ругаясь на своём плохо понятном для местных диалекте. Он хотел показать деревенским: мол, теперь я один как перст, убью одного — и мы при своих, убью двоих — один за мной. Будем, мол, надеяться, что теперь заживём в мире и согласии. Деревенские прекрасно помнили, как он раскроил ухо Фань Саню, как остался без глаз Шестой Чахоточный, так что высовываться никто не захотел. Как бы то ни было, смерть матери Пичуги не прошла незамеченной.

С тех пор пришлые с деревенскими замирились, хотя зуб друг на друга имели. Почти каждый день третья сестра встречалась с Пичугой на том самом месте, где он впервые поднёс ей куропаток. Сначала эти встречи были вроде бы случайными, потом пошли свиданки в полях, откуда они не уходили, не дождавшись друг друга. Третья сестра в том месте всю траву вытоптала. Пичуга Хань каждый раз бросал ей птиц и, ни слова не говоря, удалялся. То пару горлиц принесёт, то фазана, а однажды положил к её ногам большую птицу, мясистую, цзиней на тридцать весом. Третья сестра взвалила её на спину и еле дотащила до дому. Даже многоопытный Фань Сань не мог сказать, как эта птица прозывается. Я же узнал — опять-таки через матушкино молоко, — что её мясо бесподобно на вкус.

Фань Сань на правах близкого знакомого семьи неоднократно обращал матушкино внимание на отношения третьей сестры и Пичуги Ханя. Получалось это у него как-то оскорбительно, с неким душком:

— Твоя третья дочка, племянница, с этим птицеловом… Ай-яй-яй, как это супротив заведённых приличий, все в деревне не знают, куда и глаза девать! — сказал как-то он.

— Так она ещё девчонка! — возразила матушка.

— У вас в семье дочки не такие, как у других, — настаивал Фань Сань.

— Пусть в ад катятся все эти сплетники! — отшила его матушка.

Отшить-то она отшила, но с третьей сестрой, когда та возвернулась с ещё трепыхавшимся красноголовым журавлём, завела серьёзный разговор.

— Линди, мы не можем больше есть чью-то птицу, — заявила она.

— Почему это? — уставилась на неё сестра. — Для него поймать птицу легче, чем блоху.

— Легко — нелегко, но ловит-то их он. Разве не знаешь: чей хлеб ешь, под ту дудку и пляшешь?

— Придёт время, верну я ему долг.

— Чем, интересно, ты его вернёшь?

— Выйду за него.

Тут голос матушки посуровел:

— Линди, из-за твоих сестёр наша семья уже настолько потеряла лицо, что дальше некуда. На этот раз будет по-моему, какие бы ты речи ни вела.

— Хорошо тебе говорить, мама! — вспыхнула сестра. — А ведь если бы не Пичуга, разве он так выглядел бы? — И она указала на меня. — И он тоже, — повернулась она к малышу Сыма.

Глянув на моё гладкое, пухлое лицо и на краснощёкого мальца Сыма, матушка не смогла ничего возразить. Но потом всё же заключила:

— Линди, хоть что говори, но больше мы его птиц есть не будем.

На следующий день сестра вернулась с целой связкой диких голубей через плечо и, будто назло, бросила их к её ногам.


Незаметно наступил восьмой месяц, появились стаи диких гусей. Они летели издалека, с севера, и садились в болотах к юго-западу от деревни. С крюками, сетями, действуя другими дедовскими способами, деревенские и пришлые устроили славную гусиную охоту. Поначалу добыча была богатой, и по всей деревне — и на главной улице, и в проулках — летал гусиный пух. Но вскоре гуси научились гнездиться в дальних топях, куда и лисы добирались с трудом, и все старания и уловки людей были безрезультатны. Только третья сестра что ни день возвращалась домой с гусем — битым, а то и с живым. Бес его знает, как только Пичуга умудрялся ловить их.

Матушке оставалось лишь смириться с суровой реальностью. Потому что не будь у нас подношений Пичуги Ханя, мы, как и большинство жителей деревни, уже страдали бы от недоедания, опухли бы и задыхались, и глаза у нас то потухали бы, то загорались бесовским огнём. А то, что мы ели птиц Пичуги, означало лишь, что к нашим зятьям кроме предводителя отряда стрелков и мастера разрушать мосты добавился ещё один — умелый птицелов.

Утром шестого дня восьмого месяца третья сестра опять отправилась на обычное место встречи за птицей, а мы остались дома ждать. Всем уже приелась отдававшая травой гусятина, мы надеялись, что Пичуга принесёт что-то другое. О том, что третья сестра ещё раз притащит огромную птицу с превосходным мясом, мы и мечтать не смели, а вот пара лесных голубей, перепелов, горлиц, диких уток — это же возможно, верно?

Третья сестра вернулась с пустыми руками, зарёванная, с покрасневшими, как персик, глазами. Когда обеспокоенная матушка спросила, в чём дело, сестра выдавила из себя:

— Увели его люди в чёрном, с винтовками и на велосипедах…

Вместе с ним угнали ещё с десяток молодых, здоровых парней. Их связали вместе, как цикад. Пичуга Хань сопротивлялся изо всех сил, на руках у него вздулись мускулы, большие, как воздушные шары. Солдаты били его прикладами по заду и пояснице, пинали ногами.

— За что?! — громко вопрошал он, и его покрасневшие глаза, казалось, готовы были брызнуть то ли кровью, то ли огнём.

Командир солдатни схватил пригоршню грязи и шмякнул Пичуге в лицо, залепив глаза. Тот взревел, как загнанный зверь.

Третья сестра всё время шла за ними следом, потом остановилась и позвала:

— Пичуга Хань… — Чуть постояв, снова догнала: — Пичуга Хань… — Солдаты уставились на неё с мерзкими ухмылками. — Пичуга Хань, я буду ждать тебя, — вымолвила она наконец.

— Шла бы ты знаешь куда! — заорал Пичуга. — Никто тебя не просит ждать!

В тот день, стоя перед горшком, в котором варился суп из диких трав — такой жидкий, что в нём можно было увидеть собственное отражение, — мы, в том числе и матушка, поняли, насколько важен стал для нас Пичуга.

Третья сестра проплакала два дня и две ночи, не поднимаясь с кана. Матушка и так и сяк пыталась успокоить её, но тщетно.

На третий день после ареста Пичуги сестра спустилась с кана и босиком, в кофте, бесстыдно распахнутой на груди, вышла во двор. Взобравшись на гранатовое дерево, она ухватилась за вершину и упруго выгнула её, как лук. Матушка бросилась стаскивать её, но сестра ловко перепрыгнула на утун, с утуна на большую катальпу,[66]

а оттуда перелетела на конёк нашей крытой соломой крыши. Проделывала она всё это с невероятным изяществом, будто у неё крылья выросли. Усевшись на конёк верхом, она подняла глаза к небу, и на отливающем золотом лице заиграла улыбка. Матушка стояла во дворе, задрав голову, и жалобно умоляла:

— Линди, доченька милая, спускайся, никогда больше не буду вмешиваться в твои дела, делай как знаешь…

Третья сестра никак не реагировала, словно стала птицей и перестала понимать язык людей. Матушка кликнула во двор четвёртую сестру, пятую сестру, шестую сестру, седьмую сестру, восьмую сестру и даже маленького Сыма и заставила звать сидевшую на крыше третью. Сёстры безостановочно молили её слезть, но она не обращала ни на кого внимания. Вместо этого опустила голову и стала покусывать плечо — так птицы приглаживают перья. Казалось, голова у неё на шарнирах, и она вертела ею, запросто доставая до плеча, а наклонив, могла дотянуться до своих маленьких грудок. Я ничуть не удивился бы, если бы она достала до попы или пяток. При желании ей ничего не стоило дотянуться губами до любой точки своего тела. Мне казалось, что, сидя на крыше, сестра по сути перешла в мир птиц: она и мыслила по-птичьи, и вела себя как птица, и выражение лица у неё было птичье. Думаю, не позови матушка Фань Саня с дюжиной крепких молодцов и не вызволи они сестру с крыши кровью чёрной собаки, у неё выросли бы чудесные крылья и она превратилась бы в прекрасную птицу: если не в феникса, то в павлина, а не в павлина, так в золотистого фазана. В какую бы птицу она ни оборотилась, она расправила бы крылья, взлетела высоко-высоко и отправилась бы на поиски своего Пичуги Ханя. Но закончилось всё самым постыдным, отвратительным образом: почтенный Фань Сань велел Чжан Маолиню, ловкому коротышке по прозвищу Обезьяна, забраться на крышу с ведром крови чёрной собаки. Тот подобрался к третьей сестре сзади и окатил её. Сестра вскочила, взмахнула руками, словно собираясь взлететь, но тут же скатилась с крыши и с глухим стуком шлёпнулась на выложенную плитками дорожку. Из раны на голове — величиной с абрикос — беспрестанно шла кровь, сестра была без сознания. Рыдающая матушка сорвала пучок травы и приложила к ране, чтобы остановить кровь, потом с помощью четвёртой и пятой сестёр отмыла её от собачьей крови и перенесла в дом, на кан. Когда сестра пришла в себя, уже сгустились сумерки.

— Линди, как ты себя чувствуешь? — с трудом сдерживая рыдания, спросила матушка.

Взглянув на неё, сестра вроде бы кивнула, а вроде и нет. Из глаз у неё ручьём потекли слёзы.

— Бедная моя девочка, замучили тебя… — приговаривала матушка.

— В Японию его угнали, — бесстрастно молвила сестра. — И вернётся лишь через восемнадцать лет. Поставила бы ты мне алтарь, мама. Ведь я — птица-оборотень.

Для матушки эти слова были как гром среди ясного неба. Обуреваемая самыми разными чувствами, она испуганно вглядывалась в лицо дочери, пытаясь обнаружить печать волшебных чар. Ей много чего хотелось сказать, но она не вымолвила ни слова.

За короткую историю дунбэйского Гаоми из-за несчастной любви или несложившегося брака шесть женщин стали оборотнями лисы, ежа, хорька, пшеничной змейки, барсука и летучей мыши. Они жили своей таинственной жизнью, вызывая у людей страх и благоговение. И вот теперь, когда воплощённый дух птицы появился в нашей собственной семье, матушку одолели мрачные, неотвязные предчувствия. Но она не смела и пикнуть, потому что помнила кровавые уроки прошлого. Лет десять тому назад Фан Цзиньчжи, молодую жену торговца ослами Юань Цзиньбяо, застали на кладбище на тайном свидании с молодым парнем. Мужчины из семьи Юань забили его до смерти. Фан Цзиньчжи тоже досталось изрядно, и она от стыда и горя выпила мышьяку. Когда это обнаружилось, её спасли, залив в горло жидкого дерьма с мочой, чтобы вызвать рвоту. Придя в сознание, она сказалась воплощением духа лисы и попросила поставить ей алтарь. Семья Юань отказалась. С тех пор у них то и дело загорались дрова и сено, ни с того ни сего билась посуда, у главы семьи из чайника вместе с вином выплеснулась ящерица, престарелая мать семейства расчихалась, и через ноздри у неё вылетели два передних зуба. А сварив целый котёл пельменей, семейство обнаружило в нём множество дохлых жаб. Пришлось Юаням пойти на мировую. Они установили алтарь духа лисы и предоставили Фан Цзиньчжи тихие покои.

Птице-Оборотню тихие покои устроили в восточной пристройке. Матушка вместе с четвёртой и пятой сёстрами убрали всякую дребедень, оставленную Ша Юэляном, очистили стены от паутины и балки от пыли, вставили в окна новую бумагу. В углу возле северной стены поставили столик для благовоний и зажгли три сандаловые палочки, оставшиеся с тех пор, когда урождённая Люй поклонялась бодхисатве Гуаньинь. Перед столиком следовало бы установить образ птицы-оборотня, но как она выглядит? Матушке пришлось обратиться к сестре за разъяснениями.

— Где нам взять святой образ духа, почтенная небожительница, чтобы установить перед столиком с благовониями и приносить ему жертвы?

Третья сестра сидела прямо, с закрытыми глазами и раскрасневшимся лицом, словно наслаждаясь прекрасным любовным сновидением. Не смея торопить её, матушка повторила просьбу с ещё большим благоговением. Третья сестра раскрыла рот в протяжном зевке и, не поднимая век, произнесла — это было нечто среднее между птичьим щебетом и человеческой речью:

— Завтра будет.

Утром следующего дня заявился какой-то нищий с орлиным носом и ястребиными глазами. В левой руке он держал посох из бамбука, чтобы отгонять собак, а в правой нёс большую фарфоровую чашу с двумя щербинами на ободке. Он был грязный с головы до ног, будто катался в пыли и песке или прошёл долгий путь в тысячи ли. Ни слова не говоря, он прошёл прямо в главную комнату, свободно и без стеснения, будто вернулся к себе домой. Снял крышку с котла, налил чашку супа из диких трав и стал есть, с шумом втягивая его в рот. Поев, устроился на краю плиты и молча сидел, буравя матушкино лицо острыми, как ножи, глазами. Матушка встревожилась, но виду не подала и спокойно обратилась к нему:

— Мы, уважаемый гость, люди небогатые, и попотчевать вас особо нечем. Отведайте вот, коли не побрезгуете. — И протянула ему пучок диких трав.

Нищий отказался, облизав кровь на растрескавшихся губах, и произнёс:

— Зять вашей семьи попросил меня доставить вам сюда пару вещей.

На первый взгляд при нём ничего не было. Видя его заношенную, драную одежонку, сквозь которую проглядывала грубая, грязная кожа, покрытая сероватыми чешуйками, мы не могли взять в толк, где он прячет то, что принёс.

— Это который зять? — уточнила озадаченная матушка.

— Вот уж не знаю, который он у вас в семье зять, — отвечал горбоносый. — Знаю лишь, что он немой, письму обучен и меч держать в руках умеет. Один раз жизнь мне спас, я ему тоже. Так что мы с ним квиты. Вот почему пару минут назад я ещё раздумывал, отдавать ли вам эти две драгоценности. Если бы ты, хозяюшка, позволила себе какое дерзкое слово, когда я наливал вашего супа, эти две драгоценности остались бы при мне. Но ты не только воздержалась от дерзостей, но и поднесла пучок трав, так что мне остаётся лишь передать их вам. — С этими словами он встал и поставил на плиту щербатую чашу: — Это сокровенный синий фарфор, вещь редкая, как цилинь[67]

или феникс, таких в Поднебесной, может, больше и нет. О её ценности ваш немой зять понятия не имеет. Досталась она ему при делёжке награбленного, и он отослал её вам, скорее всего, лишь потому, что она большая. И вот ещё это. — Он постучал по земле бамбучиной, и по звуку стало ясно, что внутри она полая. — Нож есть?

Матушка подала ему тесак для овощей, и он перерезал еле заметную бечёвку на концах. Бамбучина распалась на две половинки, и на землю выкатился свиток. Нищий развернул его, пахнуло гнилью, и перед нами предстала нарисованная на пожелтевшем шёлке большая птица. Мы невольно вздрогнули: она как две капли воды походила на ту большую птицу с вкуснейшим мясом, что приволокла домой на спине третья сестра. На картине птица стояла, выпрямившись, высоко вздёрнув голову и искоса глядя потухшим взором больших глаз. Пояснений по поводу свитка или изображённой на нём птицы горбоносый давать не стал. Он снова свернул его, положил поверх чаши и, даже не оглянувшись, вышел из дома. Свободные теперь руки висели вдоль тела, он одеревенело отмерял в лучах солнца огромные шаги.

Матушка застыла подобно сосне, а я — подобно наросту на её стволе. Пятеро сестёр походили на серебристые ивы, а малец Сыма — на молодой дубочек. Вот так, частичкой смешанного леса, мы и стояли молча перед таинственной чашей и загадочным свитком. Может, мы и впрямь обратились бы в деревья, если бы не насмешливое хихиканье третьей сестры с кана.

Итак, её слова сбылись. С благоговением мы отнесли картину в тихие покои и повесили перед столиком для благовоний. А раз у большой щербатой чаши такая необыкновенная история, разве след простому человеку пользоваться ею? У матушки от свалившегося на нас счастья голова заработала яснее, вот она и пристроила чашу на столик для благовоний, напив в неё чистой воды для Птицы-Оборотня.

Весть о том, что в нашей семье воплотился дух птицы, с быстротой молнии разнеслась по Гаоми, а вскоре достигла и более отдалённых мест. Люди нескончаемым потоком шли к третьей сестре за лекарствами и предсказаниями, но она принимала не более десятка в день. Из своих покоев сестра не выходила, просители обращались к ней, стоя на коленях у окна. Через небольшое отверстие, проделанное в бумаге, доносилась её похожая на птичий щебет речь: она указывала заблудшим путь истинный, давала консультации и советы больным. Рецепты третьей сестры — теперь исключительно Птицы-Оборотня — были курьёзны до крайности, иногда даже смахивали на розыгрыш. Страдавшему желудком она посоветовала перемолоть и смешать семь пчёл, пару шариков навозного жука, два ляна[68]

листа персика, полцзиня яичной скорлупы и принимать всё это, запивая кипячёной водой. Человеку в заячьей шапке, у которого болели глаза, предписала растолочь семь цикад, пару сверчков, пять богомолов и четырёх земляных червей, смешать в кашицу и наносить на глаза. Пациент поймал вылетевший из дырочки рецепт, прочёл, и на лице у него отразилось полное неуважение. Мы услышали, как он проворчал себе под нос:

— Вот уж действительно Птица-Оборотень: всё сплошь птичья еда.

Продолжая ворчать, он ушёл, а нам стало стыдно за сестру. Цикады да сверчки — птичьи лакомства, как этим вылечить глаза? В то время как я в смятении размышлял над этим, человек с больными глазами буквально влетел обратно в наш двор и, рухнув на колени у окна, стал биться лбом о землю, да так часто, будто чеснок толок:

— Великий дух, прошу простить! — голосил он. — Великий дух, прошу простить…

В ответ на его причитания раздался ехидный смешок сестры. Позже мы узнали, что как только этот говорун вышел за ворота, ему на голову из поднебесья ринулся ястреб и, закогтив шапку, снова взмыл в вышину.

Другой человек задумал недоброе и, притворившись, что страдает от уретрита, преклонил колена перед окном, моля о помощи.

— Что у тебя болит? — спросила через окно Птица-Оборотень.

— Мочиться трудно, — отвечал тот. — Одеревенелое всё и холодное.

По другую сторону окна стало тихо, будто Птица-Оборотень в смущении удалилась. А мнимый больной, который до чувственных утех был сам не свой, возьми да и приникни глазом к отверстию в бумаге, чтобы подсмотреть, что там делается внутри. И тут же с воплем отшатнулся. Откуда-то сверху свалился огромных размеров скорпион и без лишних церемоний впился ему в шею — она мгновенно распухла. Потом распухло и лицо, да так, что от глаз остались одни щёлочки, как у гигантской саламандры.

То, что Птица-Оборотень употребила свои волшебные чары, чтобы наказать негодяя, вызвало бурный восторг у людей добродетельных и в то же время резко подняло её авторитет. В последующие дни на нашем дворе уже можно было услышать диалекты самых далёких провинций. Матушка поспрашивала и выяснила: кто-то аж с Восточного моря сюда добирался, а иные так и с Северного. А когда она поинтересовалась, откуда они узнали о Птице-Оборотне, они смотрели на неё, не зная, что сказать. От этих людей исходил солоноватый запах, и матушка объяснила, что так пахнет море. Спали они у нас во дворе, терпеливо дожидаясь своей очереди.

Птица-Оборотень, как ею было заведено, принимала каждый день по десять человек. После этого в восточной пристройке наступала мёртвая тишина. Матушка посылала туда четвёртую сестру с водой, а вместо неё выходила третья. Потом, когда она посылала в пристройку пятую сестру с едой, оттуда выходила уже четвёртая. Так они и мелькали одна за другой перед страждущими, тем так и не удалось выяснить, кто из них Птица-Оборотень.

Сбрасывая состояние птицы-оборотня, сестра в целом вела себя как человек, но странных выражений лица и телодвижений у неё было предостаточно. Говорила она немного, постоянно щурилась, предпочитала сидеть на корточках, пила чистую холодную воду, причём с каждым глотком запрокидывала голову, как делают птицы. Хлеба не ела, да и мы его не ели, потому что в доме не было ни зёрнышка. Все посетители подносили нашей семье то, что любят птицы. Из мясного это были цикады, червячки шелкопряда, бобовая тля, майские жуки, светлячки. Подносили и вегетарианское: конопляное семя, кедровые орешки, семечки подсолнуха. Все эти подношения мы, конечно, сначала передавали третьей сестре, а остатки делили между матушкой, сёстрами и сопляком Сыма. Сёстры, как примерные дочери, часто краснели до ушей, но отказывались от своего червячка шелкопряда или бобовой тли. Молока у матушки стало очень мало, но по качеству оно оставалось превосходным. В эти «птичьи» времена она пыталась отнять меня от груди, но, поняв, что я могу обораться до смерти, отказалась от своей затеи.

В благодарность за горячую воду и другие удобства, а главное — за то, что Птица-Оборотень помогла решить их проблемы, люди с моря оставили нам на прощание целый мешок вяленой рыбы. Бесконечно признательные, мы проводили их до самой дамбы. Именно тогда мы и увидели на неторопливо несущей свои воды Цзяолунхэ несколько десятков рыбачьих лодок с толстыми мачтами. За всю историю реки на ней пару раз видели лишь деревянные плоты, на которых перебирались на другой берег во время разлива. Благодаря Птице-Оборотню по Цзяолунхэ установилось прямое сообщение с просторами морей. Было уже начало десятого месяца, и на реке задувал сильный северо-западный ветер. Люди с моря взошли на лодки; хлопая, поднялись серые паруса с множеством заплат, и лодки стали медленно выруливать на середину реки. От ила, поднятого кормовыми вёслами, вода помутнела. Стаи серебристо-серых чаек совсем недавно встречали эти рыбачьи лодки, а теперь провожали их в обратный путь. С пронзительными криками они то камнем падали на поверхность воды, то взмывали высоко в небо. Некоторые даже устроили представление: летали на спине или даже зависали в воздухе. На дамбе собралось много зевак, они тоже приняли участие в торжественных проводах отбывающих в дальние края. Паруса наполнились ветром, задвигались кормовые вёсла, и лодки стали медленно удаляться. Их путь лежал по Цзяолунхэ до места, где она сливалась с Великим каналом,[69]

из Великого канала — в Баймахэ — реку Белой Лошади, а оттуда прямо в Бохай.[70]

В пути они пробудут двадцать один день. Эти сведения по географии сообщит мне восемнадцать лет спустя Пичуга Хань.

Прибытие в дунбэйский Гаоми гостей издалека было чуть ли не повторением сказаний о путешествиях Чжэн Хэ и Сюй Фу[71]

и стало одной из славных страниц истории нашего края. И всё благодаря Птице-Оборотню из семьи Шангуань. Эта слава разредила горестные тучи в душе матушки. Может, она надеялась, что в семье воплотится дух ещё какой твари, появится какая-нибудь Рыба-Оборотень, что ли. А может, она вовсе так и не думала.

Рыбаки отправились в обратный путь, а нас посетила знатная гостья. Она прибыла в сверкающем чёрным лаком американском «шевроле», на подножках с обеих сторон стояли два крепких молодца с «маузерами». Машина высокой гостьи поднимала на деревенской дороге целое облако пыли, и бедные телохранители походили на вывалявшихся в пыли серых ослов. Возле наших ворот автомобиль остановился, охранник открыл дверцу. Сначала показалась увешанная драгоценностями голова, потом шея и дебелое тело. И фигурой, и выражением лица эта женщина напоминала гусыню, правда холёную. А гусь, как известно, тоже птица. Но вновь прибывшая была не из простых, а обращаться к Птице-Оборотню следовало со всем почтением. Птица-Оборотень знала всё наперёд, от неё ничего нельзя было скрыть, и она не выносила лицемерия и гордыни. Женщина встала на колени перед окошком и, закрыв глаза, начала вполголоса молиться. Ясно, что не о здоровье приехала просить — с лицом-то цвета розовых лепестков. Жемчугами усыпана с головы до ног — значит, и не о богатстве. С чем, интересно, могла обратиться к Птице-Оборотню такая дама? Через какое-то время из дырки в окне вылетела свёрнутая трубочкой бумажка. Женщина развернула её, прочитала и зарделась, как петушиный гребешок. Бросила под окно несколько серебряных даянов, повернулась и была такова. Что написала на бумажке Птица-Оборотень? Об этом знают лишь она да эта женщина.


Вскоре наплыв посетителей иссяк, закончилась и вяленая рыба. Наступила суровая зима. У матушкиного молока опять появился привкус трав и коры. На седьмой день двенадцатого месяца прошёл слух, что одна из крупнейших в уезде христианских сект, «Божье собрание», утром восьмого дня устраивает в соборе Бэйгуань благотворительную раздачу каши. Вот мы и пошли с матушкой на ночь глядя, с чашками и палочками в руках, в уездный город вместе с толпой таких же голодных. Дома остались лишь третья сестра и Шангуань Люй: одна потому, что получеловек-полусвятая, другая потому, что наполовину человек, наполовину злой дух, и от голода они страдали меньше.

— Эх, свекровушка, свекровушка, — сказала матушка, бросив урождённой Люй пучок сухой травы, — помирай-ка ты быстрее, коли можешь. Чего вместе с нами мучиться!


На дорогу, ведущую в уездный город, мы ступили впервые. Да и какая это дорога — так, белёсая тропинка, протоптанная ногами людей и копытами скота. Ума не приложу, как по ней проехал автомобиль той роскошной дамы. Мы брели под усыпанным холодными звёздами небом. Я стоял в своём «кармане» на спине матушки, малец Сыма устроился на спине четвёртой сестры, пятая тащила на себе восьмую сестрёнку, а шестая и седьмая шли сами. Минула полночь. В пустынных полях вокруг беспрестанно слышался детский плач. Седьмая и восьмая сёстры, а с ними и малец Сыма тоже захныкали. Матушка велела им прекратить, но и сама начала всхлипывать, равно как четвёртая, пятая и шестая сёстры. Пройдя ещё немного на ослабевших ногах, они повалились на землю. Пока матушка, подняв одну, шла поднимать другую, первая падала снова; пока поднимала первую, падала вторая. В конце концов матушка тоже уселась на промёрзлую землю. Мы сбились в кучу и согревались теплом друг друга. Матушка перетащила меня со спины на грудь и поднесла мне к носу свою холодную ладонь, чтобы проверить, дышу ли я. Наверное, решила, что я уже умер от голода и холода. Слабым дыханием я дал понять, что ещё жив. Она подняла занавеску над грудью и запихнула мне в рот ледяной сосок. Будто кусок льда стал таять, во рту всё онемело. Грудь её была пуста, и как я ни старался, высосать не удалось ничего. Из груди сочились лишь тоненькие, похожие на ниточки жемчуга, струйки крови. Ну и холодина, просто жуть! Среди этой страшной стужи у голодных людей возникало множество прекрасных видений: жарко пылающий огонь в печке, окутанный паром горшок, в котором варится курица с уткой, полные тарелки больших пирожков с мясом, а ещё свежие цветы, зелёная трава… У меня перед глазами стояли лишь груди — две гладкие и нежные драгоценные тыквочки, два исполненных жизни голубочка, две сияющие чистым и влажным блеском фарфоровые вазы. Прекрасные, ароматные, они изливали голубоватую, сладкую, как мёд, влагу, наполняющую желудок и пропитывающую меня с головы до ног. Я обвивал их руками, плавал в их молоке… Миллионы и миллиарды звёзд вращались над головой, из них постепенно тоже складывались груди. Грудь Сириуса — Небесного Пса, грудь Большой Медведицы — Северного Ковша, грудь Ориона — Охотника, грудь Веги — Ткачихи, грудь Альтаира — Пастуха, грудь богини Чан Э на луне, грудь матушки… Я выплюнул матушкину грудь и вдруг увидел человека, который, словно жеребёнок, приближался к нам, высоко держа факел — горящие лохмотья своей куртки. Это был почтенный Фань Сань. Голый по пояс, в едком дыму от тлеющей шерсти, он хрипло кричал:

— Земляки! Ни в коем разе не садитесь, не садитесь ни в коем разе! Как только сядете, сразу замёрзнете! Поднимайтесь, земляки, и марш вперёд! Идти — значит жить, усесться — значит конец.

Призыв Фань Саня вырвал многих из иллюзорного тепла — верного пути к смерти, — и они снова побрели вперёд. И это был единственный шанс выжить в страшную стужу. Поднялась и матушка. Она переместила меня на спину, маленького бедолагу Сыма прижала к груди, взяла за ручку восьмую сестрёнку, а потом, как взбесившаяся лошадь, стала пинать сестёр — четвёртую, пятую, шестую и седьмую, — чтобы заставить их встать. И мы побрели за Фань Санем, который всё так же высоко держал пылающий факел, освещая нам путь. Несли нас не ноги, нами двигала сила воли, желание добраться до города, до собора Бэйгуань, чтобы сподобиться милости Божией и съесть чашку каши-лаба.

Десятки трупов остались по обочинам дороги после этого трагического похода. Некоторые лежали с расстёгнутыми куртками и исполненными счастья лицами, будто пытались согреть грудь пламенем факела.

Почтенный Фань Сань умер, когда восходящее солнце залило красным всё вокруг.

Посланной Богом каши мы всё же поели. Я тоже отведал её через матушкину грудь. Раздачи этой каши не забыть никогда. Высоченная каменная глыба собора. Рассевшиеся на кресте сороки. Пыхтение паровоза на железной дороге. Окутанные паром огромные котлы — в них можно приготовить целого быка. Священник в чёрном облачении читает молитву. Очередь из нескольких сотен голодных людей. Прихожанин «Божьего собрания» раздаёт кашу черпаком — каждому по черпаку, неважно, большая чашка или маленькая. Каша вкусная, поглощают её с громким чавканьем. Сколько слёз пролито над ней! Несколько сот красных языков дочиста вылизывают чашки. Съевшие свою порцию встают в очередь снова. В огромный котёл засыпают ещё несколько мешков мелкого риса и наливают несколько вёдер воды. По вкусу молока я определил, что на этот раз «кашу милосердия» варили из обрушенного риса, тронутого плесенью гаоляна, подгнивших соевых бобов и ячменя с мякиной.


Глава 15

Но когда, наевшись каши, мы возвращались в свою деревню, голод стал нестерпимым. Похоронить трупы, валявшиеся в поле вдоль дороги, не было сил, даже глянуть на них духу не хватало. Исключением стал почтенный Фань Сань. Его обычно не очень-то жаловали, но в трудную минуту он скинул куртку, поджёг её и огнём и своими призывами привёл нас в чувство. Он спас нам жизнь — такое не забывается. Под водительством матушки иссохшее, как прутик, тело старика отнесли в сторону от дороги и забросали землёй.

Первое, что мы увидели, придя домой, была Птица-Оборотень. Она расхаживала по двору, держа на руках что-то, завёрнутое в соболью шубу. Матушка оперлась на ворота, чуть не падая. Третья сестра подошла и протянула ей свёрток.

— Что это? — спросила матушка.

— Ребёнок, — прощебетала сестра почти человеческим голосом.

— Чей ребёнок? — задала вопрос матушка, хотя, похоже, уже догадалась.

— Ясное дело чей, — ответила сестра.

Конечно, шуба Лайди — значит, и ребёнок её.

У этой смуглой, как угольный брикет, девочки с чёрными, как у бойцового петуха, глазами и тонкими стрелками губ большие бледные уши явно контрастировали с цветом лица, что со всей ясностью свидетельствовало о её происхождении: для нас с сёстрами это была первая племянница, и произвели её на свет старшая сестра и Ша Юэлян.

Лицо матушки исказилось от отвращения, а ребёнок ответил на это каким-то полусмешком-полумяуканьем. От ненависти у матушки аж в глазах помутилось, и она, презрев могущественные чары Птицы-Оборотня, лягнула её по ноге. Та взвыла от боли, отскочила на пару шагов, а когда обернулась, то выразила свой гнев чисто по-птичьи: твёрдо сжатые губы приподнялись, словно готовые клюнуть, руки взмыли вверх, будто она собиралась взлететь. Но матушке было уже всё равно, птица перед ней или человек:

— Кто позволил тебе принять этого ребёнка, идиотка? — Третья сестра вертела головой, словно выискивая насекомых в дупле. — Лайди, шлюха бесстыжая! — бушевала матушка, возведя глаза к небу. — И ты, Монах Ша, бандит с чёрным сердцем! Вы только рожать горазды, а растить этих детей кто будет? Думаете, подбросили ребёночка и в кусты? Как бы не так! Да я в реку ваше отродье брошу ракам на корм, собакам на улице оставлю, в болоте — воронам на съедение, вот увидите!

Схватив девочку в охапку и не переставая повторять свои угрозы, матушка помчалась по проулку. Добежав до дамбы, повернула обратно и рванула на главную улицу, там снова развернулась и опять устремилась к дамбе. Бежала она всё медленнее, ругалась всё тише, как трактор с соляркой на исходе. Тяжело шмякнувшись задом на землю там, где погиб пастор Мюррей, она подняла глаза на полуразрушенную колокольню, с которой он сиганул вниз, и пробормотала:

— Помираете вот… Сбегаете, бросаете одну. Ну как тут жить, когда столько ртов кормить нужно! Господи Боже, небесный правитель, ну скажи, как жить дальше?

Я разревелся, оросив слезами матушкину шею. Девочка тоже запищала.

— Цзиньтун, сердце моё, не плачь, — успокаивала меня матушка. — Бедная деточка! — повернулась она к девочке. — И зачем ты только появилась на свет! У бабки молока не хватает даже на твоего маленького дядю, а вместе вы оба с голоду помрёте. Сердце у меня не камень, но что я могу поделать…

Она положила завёрнутую в соболью шубу девочку у входа в церковь и кинулась к дому, будто спасаясь от смертельной опасности. Но через несколько шагов ноги перестали слушаться. Девочка верещала, как поросёнок под ножом, и невидимая сила остановила матушку, словно стреножив её…

Три дня спустя все мы вдевятером появились в уездном городе на оживлённом рынке, где торговали людьми. На спине матушка тащила меня, на руках — это отродье Ша. Четвёртая сестра несла на закорках пащенка Сыма. Пятая сестра взвалила на себя восьмую сестрёнку, а седьмая шла сама по себе.

В мусорной куче мы отыскали немного гнилой капусты и, подкрепившись, кое-как доплелись до рынка. Матушка заткнула за ворот пятой, шестой и седьмой сёстрам по пуку соломы, и мы стали ждать покупателей.

Перед нами тянулись дощатые бараки. Выкрашенные известью стены и верх резали глаз белизной. Из жестяных труб на крышах поднимались вверх чёрные клубы дыма, но ветер относил их в нашу сторону. Грациозно покачиваясь, они меняли свою форму. Время от времени из бараков выбегали проститутки — распущенные волосы, торчащие из распахнутых кофт белоснежные груди, ярко накрашенные губы и заспанные глаза. Кто с тазиком, кто с ведром, они направлялись за водой к колодцу, от которого валил пар. Немощными белыми ручками они вращали уныло поскрипывающий тяжёлый ворот. Когда увесистая бадья показывалась из колодца, они, упираясь ногой в деревянной сандалии, чуть цепляли её, а потом ставили на край, где уже наросло много льда в форме пампушек или грудей. Девицы бегали туда-сюда, сандалии звонко постукивали, а от выставленных напоказ — уже, наверное, ледяных от холода — грудей несло серой. Я выглядывал из-за плеча матушки, но издалека видны были лишь беспорядочно приплясывающие груди этих странных женщин, — они походили на бутоны мака, на порхающих в горном ущелье бабочек. Обратили на них внимание и сёстры. Я слышал, как четвёртая сестра что-то тихо спросила у матушки, но та не ответила.

Мы стояли перед высокой стеной, толстой и мощной. Она защищала от северо-западного ветра, так что было сравнительно тепло. Слева и справа жались такие же, как мы, пожелтевшие и осунувшиеся, такие же дрожащие, исстрадавшиеся от голода и холода люди. Мужчины и женщины. Матери с детьми. Мужчины все глубокие старики, морщинистые, как гнилые пни, большей частью слепые, а если не слепые, то с красными, опухшими, гноящимися глазами. Рядом стояли или сидели на корточках дети — мальчики и девочки. На самом деле отличить, кто из них мальчик, а кто девочка, было непросто: все чумазые, будто только что из трубы вылезли. У всех на спине вставлен за воротник пучок соломы, в основном рисовой, с торчащими сухими жёлтыми листьями. Это навевало мысли об осени, о запахе соломы в ночи, похрустывающей на зубах лошадей, и о том, какой радостью наполняет этот звук и людей, и животных. У других за воротником собачьими и ослиными хвостами висела сорванная где попало трава, вроде полыни. Большинство женщин, как и матушку, окружали целые стайки детей, но столько, как у неё, не было ни у кого. У одних все дети стояли с травой за воротником, у других лишь некоторые. Над головами детей тяжело покачивались морды лошадей, ослов, мулов: большие, как цимбалы, глаза, толстые, похотливые губы, обросшие жёсткими, колкими волосками, за которыми мелькали ровные и крепкие белые зубы. Среди других выделялась одна женщина, вся в белом, даже волосы завязаны белой тесьмой; бледное лицо, посиневшие губы и веки. Она одиноко стояла у самой стены, без детей и без соломы за воротником. В руках она держала ветку полыни, хоть и высохшую, но красивую по форме.

Рядом с белёными бараками разгорелись страсти; пронзительные женские вопли, подобно лезвию ножа, прорезали воздух и солнечный свет. У колодца сцепились двое: одна в красных штанах, другая — в зелёных. Та, что в красных, заехала той, что в зелёных, по лицу. Та, что в зелёных, ответила ударом в грудь. Потом обе отступили и с минуту таращились друг на друга. Лиц я не видел, но мог себе представить, что они выражали. Мне эти двое почему-то показались похожими на старших сестёр — Лайди и Чжаоди. Женщины вдруг подпрыгнули, как бойцовые петухи, и бросились друг на друга: ходуном ходили руки, мотались в разные стороны груди, крохотными жучками брызгали во все стороны капельки слюны. Красноштанная вцепилась противнице в волосы, вторая не замедлила сделать то же самое. Улучив момент, красноштанная пригнулась и впилась зубами в левое плечо противницы. Почти одновременно зеленоштанная тоже цапнула её за плечо, и тоже за левое. Ни та ни другая не уступала, силы были равны, и обе безрезультатно топтались у колодца. Остальные проститутки занимались кто чем: кто безмятежно покуривал возле дверей, кто, присев на корточки, чистил зубы и сплёвывал белую пену, кто хохотал, хлопая в ладоши, кто развешивал на стальной проволоке длинные тонкие чулки. На большом круглом валуне рядом с бараком стоял навытяжку человек в чёрных, начищенных до блеска кавалерийских сапогах. Со свистом рассекая воздух лозиной, зажатой попеременно то в левой, то в правой руке, он демонстрировал приёмы владения мечом. Из одного из заведений на юго-западе вывалилась толпа мужчин: пара хохочущих толстопузых коротышек в окружении десятка длинных и тощих молодцов. Толстяки не просто смеялись, они гоготали. Этот необычный гогочущий смех, который до сих пор стоит у меня в ушах, заставил вспомнить о происходящем у колодца. Пузатики со свитой направились к баракам, гогоча всё громче. Мужчина с лозиной вместо меча покинул валун и юркнул в один из номеров. К колодцу же устремилась низкорослая толстушка; она семенила своими ножонками, покачиваясь при этом из стороны в сторону. Казалось, у неё их и нет: они словно в землю провалились. Она так размахивала своими короткими, толстыми, как корни лотоса, ручками, что можно было подумать, будто она бежит. На самом-то деле передвигалась она очень даже неспешно. Исходившая от её тела мощь в основном расходовалась на то, чтобы раскачиваться и трясти мясами. До неё было ещё метров сто с лишним — а может, и больше, — но мы уже явственно слышали её пыхтение, от неё валил пар, будто она вышла из бани. Наконец она достигла колодца, её ругань прерывалась одышкой и кашлем. Мы догадались, что драчуньи в её подчинении и она пытается разнять их. Но те вцепились друг в друга отчаянной хваткой, и растащить их было невозможно. Они не могли пересилить друг друга, то одна брала верх, то другая. Пару раз чуть в колодец не рухнули — хорошо, ворот помешал. Толстуху отпихнули так, что она тоже чуть не сыграла в воду, — спасибо, опять ворот выручил. Когда она навалилась на него, он повернулся с тяжким скрипом. Было видно, как она пытается подняться, но из-за ледяных пампушек мягко шлёпается на землю. Послышались какие-то звуки, вроде всхлипываний, и мы поразились: неужто плачет? Поднявшись, она налила в таз холодной воды и окатила драчуний. Те вскрикнули от неожиданности и мгновенно разошлись — растрёпанные, исцарапанные, одежда разодрана, груди бесстыдно торчат — все в синяках и ссадинах. Но, полные злости, принялись смачно осыпать друг друга кровавыми плевками. Толстуха налила ещё тазик и плеснула от души. Вода рассыпалась в воздухе прозрачными крылами, а толстуха снова шлёпнулась, опередив падающие на землю капли. Таз вылетел у неё из рук и чуть не угодил по голове одному из компании пузатых. Те, видать, толстуху хорошо знали, подняли её, перемежая ругань с прибаутками, отряхнули и вместе с ней всей толпой завалились в барак.

Раздался протяжный вздох разочарования: я понял, что все с интересом следили за этим представлением.

Около полудня на главной дороге с юго-востока показался конный экипаж. Большой белый жеребец шёл, высоко подняв голову: на лоб легла прядь серебристых волос, глаза с поволокой, розоватая переносица, алые губы; на шее — медный колокольчик на красной бархатной ленте. Экипаж, покачиваясь, приближается, и вокруг разносится чистый звон. На спине жеребца высокое кожаное седло, на оглоблях посверкивает медная обивка. Огромные колёса с белыми ступицами и белый верх экипажа, многократно покрытый тунговым маслом для защиты от солнца и дождя, — в общем, великолепное зрелище. Такого роскошного экипажа мы в жизни не видели и были уверены, что пассажир в нём поблагороднее, чем дама на «шевроле», которая приезжала в Гаоми к Птице-Оборотню. Даже кучер в цилиндре, сидящий на козлах, развесив стрелки усов, казался нам человеком необыкновенным. Насупленное лицо, грозный взгляд — уж, верно, не такая балаболка, как Ша Юэлян, и посуровее, чем Сыма Ку. С ним, наверное, лишь Пичуга Хань мог сравниться, да и то если его приодеть соответственно.

Экипаж неспешно остановился, красавец жеребец стал бить копытом в унисон с позвякиванием колокольчика. Кучер откинул занавеску, и пассажир — мы столько гадали, каков он из себя, — вышел.

Это была дама в собольей шубе с рыжей лисой вокруг шеи. Эх, была бы это моя старшая сестра Лайди! Так нет! Из экипажа вышла голубоглазая иностранка с золотистыми волосами. Сколько ей лет, знали, наверное, лишь её родители. Следом появился симпатичный черноволосый юноша в накинутом на плечи синем шерстяном студенческом пальто. Он мог быть и сыном иностранки, но ничего общего в их обличии не было.

Люди ринулись было вперёд, будто собираясь ограбить эту иностранку, но в нескольких шагах от неё робко остановились: «Госпожа, почтеннейшая, купите мою внучку!», «Госпожа, благородная госпожа, только гляньте на моего сына! Он повыносливее собаки будет, любую работу делать может…» — мужчины и женщины стеснительно предлагали иностранке своих детей. Лишь матушка осталась стоять где стояла. Она застыла, не в силах оторвать глаз от собольей шубы и лисы. Ясное дело, о Лайди думала: на руках её ребёнок, в душе всё перевернулось, а слёзы застлали глаза.

Высокородная иностранка прошлась по человечьему рынку, прикрывая рот платком. За ней тянулся такой аромат, что мы с этим заячьим отродьем Сыма даже чихнули. Она присела на корточки перед слепым стариком и окинула взглядом его внучку. Девочка испугалась свешивающейся с шеи лисы, ухватилась за дедовы ноги и спряталась за ним. У меня в мозгу отпечатались её полные ужаса глаза. Слепец потянул носом и, почуяв, что благородная дама где-то рядом, простёр руку:

— Спасите жизнь ребёнка, почтенная, со мной она помрёт с голоду. А мне ни фэня[72]

не надобно…

Иностранка поднялась и вполголоса что-то сказала юноше в студенческой форме.

— Ты кем ей приходишься? — громко обратился тот к старику.

— Дед я ей, да толку от меня никакого, сдохнуть бы такому деду…

— А что её родители? — продолжал юноша.

— Померли с голоду, — отвечал слепец, — все померли. Те, кому бы след помереть, живые, а те, кому бы жить да жить, померли. Сделай милость, господин хороший, забери её с собой. Мне ничего не надо, лишь бы ты помог ребёнку выжить…

Юноша повернулся к иностранке, что-то проговорил, и она закивала. Молодой человек нагнулся и попытался вытащить девочку, но не успел он коснуться её плеча, как она впилась зубами ему в запястье. Он вскрикнул и отскочил в сторону. Иностранка демонстративно пожала плечами и подняла брови. Платком, которым прикрывала рот, она обмотала юноше руку.


Обуреваемые невыразимым страхом или восторгом, мы с матушкой ждали, казалось, тысячу лет. И вот наконец увешанная жемчугами и драгоценностями, надушённая иностранка стоит перед нами, держа пострадавшего юношу за руку. В это время справа слепой старик пытался отлупить кусачую девчонку. Но та была начеку и словно играла с дедом в прятки, поэтому всякий раз он попадал своей бамбуковой палкой по земле или по стене.

— Ах ты чертёнок! — сокрушённо вздыхал слепец.

Я жадно вдыхал ароматы иностранки: сквозь запах акации пробивался тонкий аромат роз, а к нему примешивался аромат хризантем. Но пьянил меня запах её груди: я вдыхал его, раздувая ноздри, даже несмотря на тошнотворный дух овчины. Теперь, без платка, её рот предстал во всей красе: большой, как у Лайди, с полными, как у Лайди, губами под слоем красной помады. И нос с горбинкой, как у всех сестёр Шангуань. Только у них он напоминает головку чеснока, дурацкий и милый одновременно, а у этой он крючком, как у стервятника, что придаёт её лицу хищное выражение. Всякий раз, когда она внимательно вглядывалась в кого-нибудь из нас, на низком лбу у неё проявлялись глубокие морщины.

Рассматривали её все, но могу с гордостью сказать, что никто не сумел разглядеть её так, как это сделал я, и никто не был так вознаграждён за это. Мой взгляд проник через толстый слой меха на её теле, обнаружив большие, почти как у матушки, груди, такие красивые, что я почти забыл про голод и холод.

— Почему ты продаёшь детей? — Юноша указал перевязанной рукой на моих сестёр с пучками соломы за воротом.

Матушка не ответила. Нужно ли отвечать на такой дурацкий вопрос! Парень повернулся к иностранке и что-то сказал ей. Та не отрывала глаз от собольей шубы, в которую была закутана дочка Лайди; потом, протянув руку, пощупала мех. Встретилась глазами с малышкой, смотревшей на неё со зловещей ленцой, подобно пантере, и отвела взгляд.

Я надеялся, что матушка отдаст иностранке ребёнка Лайди. Мы даже денег не взяли бы и соболью шубу отдали бы в придачу. Терпеть не могу эту девчонку! С какой стати я должен делиться с ней молоком! Его даже восьмая сестрёнка Юйнюй не заслуживает, а ей-то за что?! И почему груди Лайди остаются без дела?

В то время, как я предавался этим размышлениям, в одном из домов с черепичной крышей в дунбэйском Гаоми Ша Юэлян вынул изо рта сосок Лайди, долго сплёвывал гной с кровью, а потом прополоскал рот.

— Вот и всё, грудница это у тебя, — заявил он.

— Ша, милый, ну сколько мы будем бегать туда-сюда, как зайцы от собак? — хлюпала носом зарёванная Лайди.

Он закурил, помедлил и наконец злобно бросил:

— У кого молоко, та и мать. Сперва к японцам мотанемся, получится — хорошо, не получится — выкрутимся как-нибудь.


Иностранка осмотрела одну за другой всех моих сестёр. Сначала пятую и шестую, у которых были соломенные бирки на шее, потом четвёртую, седьмую и восьмую. На маленького ублюдка Сыма она даже не взглянула, а вот ко мне проявила определённый интерес. Думаю, моим главным достоинством стал мягкий рыжеватый пушок на голове. Сестёр осматривали весьма необычным способом. Юнец подавал команды: «Наклони голову!», «Нагнись!», «Пни ногой!», «Подними руки!», «Открой рот пошире и скажи, а-а», «Улыбнись!», «Пройдись!», «Пробегись!». Сёстры послушно исполняли всё, что им было велено, а иностранка внимательно наблюдала за ними, то кивая, то отрицательно качая головой. В конце концов она указала на седьмую сестру и что-то сказала.

Юноша сообщил матушке, что графиня Ростова, известная своей благотворительностью, желает удочерить и воспитать красивую китайскую девочку.

— Ей приглянулась эта. Вашей семье повезло.

Из глаз матушки брызнули слёзы. Она передала ребёнка Лайди четвёртой сестре и обняла голову седьмой:

— Цюди, деточка, вот и тебе улыбнулось счастье…

Слёзы матушки падали сестре на голову, и та захныкала:

— Мама, я не хочу к ней, от неё так странно пахнет…

— Это прекрасный запах, глупенькая, — всхлипнула матушка.

— Вот и славно, тётушка, — нетерпеливо проговорил молодой человек. — Теперь нужно договориться о цене.

— Господин хороший, раз она будет приёмной дочерью этой… дамы, ей, считай, и так огромное счастье привалило… Не надо мне денег, прошу только позаботиться о ребёнке как следует…

Юноша перевёл её слова иностранке.

— Нет, деньги ещё нужно дать, — проговорила та на ломаном китайском.

— Спросите почтенную даму, господин, не возьмёт ли она ещё одну девочку, чтобы сестрёнка рядом была.

Юноша перевёл матушкины слова. Но графиня Ростова твёрдо покачала головой. Молодой человек сунул матушке десяток розоватых купюр, потом махнул кучеру, стоявшему возле лошади. Тот подбежал и согнулся в поклоне. Потом взял сестру на руки и отнёс к экипажу. Только тогда она расплакалась в голос, протягивая к нам тоненькую ручку. Остальные сёстры тоже расхныкались. Раскрыл рот с громким «уа» даже эта жалкая козявка Сыма. Помолчал, выдал ещё одно «уа» и умолк. Кучер усадил седьмую сестру в экипаж. Потом в него поднялась иностранка. Уже садился и молодой человек, когда подбежала охваченная беспокойством матушка.

— Господин хороший, а где живёт эта дама? — ухватила она его за рукав.

Тот холодно бросил:

— В Харбине.

Экипаж выехал на дорогу и вскоре исчез за деревьями. Но плач седьмой сестры, звон колокольчика и аромат груди графини навечно запечатлелись в моей памяти.

Матушка стояла, застыв, как статуя, с зажатыми в руке розоватыми купюрами. Я тоже стал частью этой статуи.

В тот вечер мы ночевали не на улице, а устроились в маленькой гостинице. Матушка послала четвёртую сестру купить десяток лепёшек. Сестра же принесла аж сорок дымящихся пирожков и большой пакет жареного мяса.

— Четвёртая барышня, ведь за эти деньги продана твоя сестрёнка! — рассердилась матушка.

Сестра расплакалась:

— Мама, ну пусть сёстры хоть раз поедят как следует, да и тебе нужно поесть.

Матушка тоже начала всхлипывать:

— Сянди, ну не полезут матери в горло эти пирожки, это мясо…

Но сестра не сдавалась:

— Ты можешь не есть, а с Цзиньтуном что будет?

Эти слова возымели действие, матушка поела и пирожков, и мяса, чтобы было молоко накормить меня, а также маленькую дочку Лайди и Ша Юэляна.


Матушка захворала. От обжигающе-горячего, как снятая с жаровни железная посудина, тела шёл скверный дух. Мы сидели вокруг и таращились на неё. Матушка лежала, закрыв глаза, и с обсыпанных прозрачными пузырями губ срывались вереницы страшных слов. Она то громко вскрикивала, то тихо бормотала — иногда весело, иногда печально: «Господи… Пресвятая Богородица, ангелы… демоны… Шангуань Шоуси… пастор Мюррей… Фань Сань… Юй Сы… старшая тётушка… второй дядюшка… дед… бабка…» Имена китайских демонов и иностранных святых, людей, ныне здравствующих и отошедших в мир иной, уже известные нам истории и новые любопытные повествования — всё это беспрестанным потоком изливалось из её уст, материализуясь у нас перед глазами, перетекая одно в другое, — это были целые представления с бесконечными вариациями. Разобраться в её горячечном бреду было всё равно что разобраться в устройстве Вселенной, а запомнить всё значило положить на память всю историю Гаоми.

Матушкины крики встревожили хозяина гостиницы, и он приплёлся к нам, таща своё дряблое тело с обвисшей кожей. Дотронулся до её лба, тут же отдёрнул руку, и его усыпанное бородавками лицо отразило панический ужас:

— Быстро за врачом, помрёт ведь! — И оглядев нас, обратился к четвёртой сестре: — Ты, что ли, старшая? — Та кивнула. — Почему врача не зовёте? Ну, не молчи же, барышня!

Сестра разрыдалась и бухнулась на колени:

— Дядюшка, яви милость, спаси нашу маму!

Хозяин задумался:

— А сколько у вас денег?

Сестра вытащила из-за пазухи у матушки несколько бумажек:

— За эти деньги мы продали нашу седьмую сестру, дядюшка.

— Пойдём со мной, — сказал тот, взяв деньги. — За доктором сходим.

Матушка пришла в себя, когда вырученные за седьмую сестру деньги закончились.

— Глаза открыла! Мама глаза открыла! — радостно закричали мы.

Матушка подняла руку и погладила каждого по лицу.

— Мама… мама… мама… мама… — повторяли мы.

— Баба… баба… — забубнил даже жалкая козявка Сыма.

— А она?.. — Матушка вытянула руку.

Четвёртая сестра взяла малышку, завёрнутую в соболью шубу, и поднесла к матушке. Та дотронулась до ребёнка, закрыла глаза, и из них выкатились две слезинки.

Вскоре заявился хозяин с печальной миной на лице.

— Не сочти за жестокосердие, барышня, но мне тоже семью кормить надо, — обратился он к четвёртой сестре. — У вас постой не оплачен за несколько дней, еда опять же, масло для лампы, свечи…

— Дядюшка, — взмолилась сестра, — благодетель вы наш, долг мы непременно заплатим, прошу только — не выгоняйте, пока матушка не оправилась…


Утром восемнадцатого дня второго месяца тысяча девятьсот сорок первого года Сянди вручила уже совсем оправившейся матушке пачку денег:

— Мама, долг хозяину я уже вернула, это то, что осталось…

— Откуда у тебя деньги, Сянди? — ахнула матушка.

— Забирай братишек и сестрёнок, мама, и возвращайтесь домой, — грустно улыбнулась сестра. — Здесь мы не дома…

Побледневшая матушка схватила её за руку:

— Сянди, скажи матери…

— Мама, я продала себя… Цена неплохая, хозяин помог, торговался не знаю сколько…


Мадам осматривала четвёртую сестру, как скотину.

— Тоща слишком, — в конце концов заявила она.

— Мешок риса — и будет то, что надо! — нашёлся хозяин.

— Двести, от моей доброты душевной! — выставила два пальца мадам.

— Уважаемая, у этой девочки мать больная и целый выводок младших сестёр, накинула бы ещё… — продолжал торговаться хозяин.

— Охо-хо, в наши дни, как говорится, в ворота добродетельных не достучишься! — хмыкнула мадам. Хозяин продолжал канючить, а четвёртая сестра бросилась на колени. — Ладно, человек я добросердечный. Двадцать сверху, и это крайняя цена!


Услышав ответ Сянди, матушка закачалась и медленно сползла на пол.

В это время из-за двери донёсся громкий сиплый голос:

— Давай, пойдём уже, барышня, сколько мне здесь прохлаждаться, тебя дожидаясь!

Опустившись на колени, четвёртая сестра поклонилась матушке в ноги. Потом встала, погладила по голове пятую сестру, потрепала по щеке шестую, щипнула за ушко восьмую и торопливо чмокнула меня в щёку. Потом всё же ухватила меня за плечи и качнула из стороны в сторону. На лице её отразилась буря эмоций, оно напомнило мне цветки сливы в снегопад.

— Эх, Цзиньтун, Цзиньтун, расти большой и вырастай скорей, у семьи Шангуань только на тебя и надежда! — Она окинула взглядом комнату, и из горла у неё вырвался тоненький, как писк цыплёнка, всхлип. Прикрыв рот рукой, будто её тошнило, она опрометью бросилась к двери.


Глава 16

Мы думали, что по возвращении обнаружим лишь трупы Линди и Шангуань Люй, но всё оказалось совсем не так. Жизнь во дворе кипела. Под стеной дома двое молодцов, склонив свежевыбритые головы, усердно починяли одежду. Было видно, что мастерства в обращении с иголкой и ниткой им не занимать. Двое других рядом, тоже сверкая бритыми затылками, со всем усердием чистили большие чёрные винтовки. Ещё двое расположились под утуном: один стоял, в руке у него поблёскивал штык; другой сидел на табуретке с белой тряпицей на шее, склонив мокрую голову, всю в мыльной пене. Стоявший время от времени приседал, несколько раз вытирал штык о штаны, потом свободной рукой брался за намыленные волосы и словно прицеливался штыком — куда бы его вонзить. Потом, пригнувшись и отставив зад, проводил штыком от макушки к затылку, снимая намыленные волосы, — появлялась сверкающая белизной полоска кожи. Ещё один раскорячился перед корнями старого вяза, там, где у нас раньше хранился арахис. За спиной у него высилась целая поленница наколотых дров. Он заносил над головой наточенный топор на длинном топорище, на какой-то миг задерживал это сверкающее орудие в воздухе и, крякнув, с силой опускал, глубоко загоняя лезвие в старые корни. Упёршись ногой в основание дерева, он двумя руками раскачивал топор и не без труда вытаскивал его. Потом отступал на пару шагов, принимал прежнюю позу и, поплевав на руки, вновь заносил топор. Корни с треском разлетались; одна щепка, словно осколок снаряда, угодила в грудь Паньди. Пятая сестра пронзительно вскрикнула. Те, кто чинил одежду и чистил оружие, подняли головы. Обернулись и парикмахер с дровосеком. Попытался вскинуть голову и тот, кого брили, но парикмахер попридержал его:

— Сиди спокойно.

— Тут нищие пришли, старина Чжан! — крикнул дровосек. — Еду просить, наверное.

Из нашего дома, наклонившись, быстро вышел человек в белом фартуке и серой шапке с изрезанным морщинами лицом. Рукава высоко закатаны, руки в муке.

— Попросите где-нибудь ещё, тётушка, — дружелюбно начал он. — Мы солдаты, на пайке, и подать вам что-то не получится.

— Это мой дом, — ледяным тоном проговорила матушка.

Все находившиеся во дворе на миг замерли. Сидевший с намыленной головой вскочил и вытер рукавом потёки с лица, обратив к нам громкое мычание. Это был старший немой Сунь. Он подбежал, издавая нечленораздельные звуки и размахивая руками. Видно, много чего хотелось ему сказать, но что именно — понять было невозможно.

Мы растерянно смотрели на его грубое лицо, и в душе у нас зарождались нехорошие предчувствия. Немой вращал желтоватыми белками глаз, толстый подбородок подрагивал. Повернувшись, он бегом направился в восточную пристройку и притащил оттуда щербатую фарфоровую чашу и свиток с птицей. Подошедший бритоголовый со штыком похлопал его по плечу:

— Ты их знаешь, Бессловесный Сунь?

Немой поставил чашу на землю, поднял одну из щепок, присел на корточки и вывел неровными разнокалиберными иероглифами: Это моя тёща.

— Вот оно что! — оживился бритоголовый. — Значит, хозяйка вернулась. Мы пятое отделение первого взвода отряда подрывников-железнодорожников. Я командир отделения Ван. Мы сюда на отдых прибыли, уж простите, что заняли ваш дом. Ваш зять — наш политкомиссар прозвал его Сунь Буянь, Бессловесный Сунь — боец добрый, храбр и бесстрашен в бою, мы берём с него пример. Сейчас освободим дом, тётушка. Лао Люй, Сяо Ду, Чжао Даню, Сунь Буянь, Цинь Сяоци! Быстро собрать свои вещи и очистить помещение!

Солдаты отставили дела и зашли в дом. Потом выстроились на дворе в шеренгу: за спиной — сложенные и крепко связанные одеяла, на ногах — обмотки и матерчатые туфли на толстой подошве, в руках — винтовки, на шее — мины.

— Прошу, тётушка, заходите, — пригласил командир. — Все здесь пока подождут, а я к комиссару за указаниями.

Все бойцы, даже старший немой, которого теперь звали Бессловесный Сунь, стояли навытяжку, как сосёнки.

Командир схватил винтовку и убежал, а мы вошли в дом. К котлу, в котором клокотала вода, была пристроена двухъярусная пароварка из камыша и бамбука, из её щелей вырывался пар; в очаге жарко пылали дрова. В воздухе стоял аромат пампушек. Пожилой повар, с виду очень добродушный, подбросил ещё дров, виновато кивнув матушке:

— Вы уж не серчайте, мы тут без вашего согласия печку переделали. — И указал на глубокий жёлоб под очагом. — Эта штука получше десятка мехов будет. — Пламя гудело с такой силой, что у нас появились опасения — не расплавится ли у котла днище. На пороге сидела раскрасневшаяся Линди и щурилась на вылетавшие из щелей в пароварке струйки пара. Пар поднимался вверх, принимая самые разнообразные формы, и чем дольше за ним наблюдать, тем красивее он кажется.

— Линди! — позвала матушка.

— Сестра! Третья сестра! — подхватили пятая и шестая сёстры.

Линди бросила на нас отсутствующий взгляд, будто мы не были знакомы вовсе или же ни на минуту не расставались.

Матушка провела нас по чисто прибранным комнатам, но нам было как-то неловко, мы будто стеснялись, и она решила снова выйти во двор.

Солдаты так и стояли в одну шеренгу. Немой начал строить нам гримасы. Маленький пащенок Сыма бесстрашно подошёл к солдатам и стал трогать их крепко затянутые обмотки.

Вернулся их командир, а с ним мужчина средних лет, в очках.

— Это наш комиссар Цзян, тётушка, — представил его командир.

Среднего роста, с белой, чистой кожей, тщательно выбритый, комиссар был перепоясан широким кожаным ремнём, а из нагрудного кармана торчала ручка с золотым пером. Он вежливо кивнул нам и достал из кожаного мешочка на бедре горсть каких-то разноцветных штуковин.

— Это вам, дети, леденцы, поешьте сладкого. — Он разделил их поровну, даже закутанной в соболью шубу девчонке досталась парочка, за неё их приняла матушка. Леденцы я пробовал впервые. — Надеюсь, тётушка, вы не будете возражать, если эти солдаты поживут у вас?

Матушка машинально кивнула.

Он поднял рукав, посмотрел на часы и крикнул:

— Пампушки готовы, старина Чжан?

— Вот-вот будут готовы, — доложил выскочивший из дверей повар.

— Детей накорми, пусть поедят первыми, — распорядился комиссар. — Потом дам команду казначею, чтобы пополнил припасы.

Чжан согласно кивал.

А комиссар обратился к матушке:

— Вас, почтенная тётушка, хочет видеть командир отряда, прошу пройти со мной.

Матушка хотела было передать малышку пятой сестре, но комиссар остановил её:

— Нет, лучше возьмите её с собой.

И мы пошли за комиссаром. На самом-то деле это матушка следовала за ним, я сидел у неё на спине, а малышка лежала на руках. Двое часовых, стоявших у ворот Фушэнтана навытяжку с винтовками в левой руке, отдали нам честь, вскинув правую руку через грудь и положив на сверкающий штык. Пройдя через несколько галерей, мы вошли в большой зал, где на красном столе Восьми Бессмертных[73]

стояли два больших дымящихся блюда — одно с фазаном, другое с зайчатиной. Была там и корзинка пампушек, белых аж до синевы. Навстречу вышел человек с бородкой и усами.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — улыбнулся он.

— Это, тётушка, командир нашего отряда Лу, — представил его комиссар.

— Я слышал, вы тоже из рода Лу, почтенная, — заговорил командир. — Лет пятьсот назад мы были одной семьёй.

— В чём наша вина, господин начальник?

Лу внимательно глянул на неё, а потом от души расхохотался:

— Вы не так всё поняли, почтенная. За моим приглашением не кроется никаких тайн. Десять лет назад мы с вашим старшим зятем Ша Юэляном были закадычными друзьями, а тут я узнал, что вы вернулись, и приготовил угощение.

— Никакой он мне не зять, — заявила матушка.

— Ну зачем же скрывать, тётушка? — вставил комиссар. — Разве у вас на руках не дочка Ша Юэляна?

— Это моя внучка.

— Давайте сначала поедим, — засуетился Лу. — Вы наверняка ужасно голодны.

— Мы, пожалуй, откланяемся, господин начальник.

— Не спешите уходить, почтенная. Ша Юэлян в письме попросил меня приглядеть за дочерью, он же знает, что жизнь у вас несладкая. Сяо Тан!

В зал стремительно вошла симпатичная девушка в военной форме.

— Прими у почтенной тётушки ребёнка, чтобы она могла поесть, — велел Лу.

Та подошла к матушке и с улыбкой протянула руки.

— Никакая она не дочь Ша Юэляна, — твёрдо повторила матушка. — Она моя внучка.

Снова пройдя галерею за галереей, мы вышли на улицу, прошли по проулку и вернулись домой.

В последующие несколько дней эта симпатичная девушка носила нам еду и одежду. Из еды это были жестяные банки с печеньем в форме собачек, кошечек и тигрят, стеклянные бутылочки с молочной смесью, а также глиняные кувшинчики с прозрачным пчелиным мёдом. А из одежды — шёлковые и бархатные курточки и штанишки с кружевной отделкой и даже шапочка на подкладке с заячьими ушками из меха.

— Это всё подарки ей от командира Лу и комиссара Цзяна, — указала она на малышку. — Маленький братик, конечно, тоже может всё есть, — добавила она, указывая на меня.

Матушка бросила полный безразличия взгляд на пышущую энтузиазмом барышню Тан с её румяными, как яблочки, щеками и глазками цвета зелёного абрикоса:

— Заберите всё это назад, барышня. Эти вещи слишком хороши для детей из бедной семьи. — И выпростав груди, сунула один сосок мне, а другой — девчонке из семьи Ша. Та довольно запыхтела, а я запыхтел злобно. Она задела меня рукой по голове, я в ответ лягнул её по попе, и она разревелась. А ещё до меня доносились беспрестанные, еле слышные и нежные всхлипывания восьмой сестрёнки, Юйнюй, — плач, которым заслушались бы и солнце, и лунный свет.

Барышня Тан сообщила, что комиссар Цзян придумал девочке имя.

— Он большой интеллектуал, учился в университете Чаоян в Бэйпине, писатель и художник, английский язык знает в совершенстве. Цзаохуа — Цветок Финика — разве не красивое имя? Оставьте ваши подозрения, тётушка, командир Лу сама доброта. Если бы мы хотели забрать ребёнка, давно бы уже забрали, это же плёвое дело.

Она достала из-за пазухи молочную бутылочку с соском из желтоватой резины, смешала в чашке мёд с белым порошком — я узнал запах, потому что так пахло от иностранки, приезжавшей за наставлениями к Линди, и понял, что это порошок из молока заморской женщины, — залила горячей водой, размешала и залила в бутылочку:

— Вы, тётушка, не позволяйте ей с братиком драться за грудь, так они вас всю высосут. Разрешите, я её вот этим покормлю. — С этими словами она взяла Ша Цзаохуа на руки. Та вцепилась в матушкин сосок, и он вытянулся, как тетива на рогатке Пичуги Ханя. В конце концов она его отпустила, сосок медленно сжался, как облитая горячей мочой пиявка, но обретал изначальную форму довольно долго. Сердце у меня просто кровью обливалось, и ненависти к Ша Цзаохуа я исполнился тоже из-за этого. Но к тому времени маленькая бесовка уже лежала на руках у барышни Тан и, как безумная, сосала фальшивое молоко из фальшивой груди. Сосала с наслаждением, но я ей нисколько не завидовал. Теперь матушкина грудь снова только моя. Давно я не спал так крепко и спокойно, упиваясь во сне молоком до опьянения и блаженства. Весь сон был наполнен его ароматом!

С тех пор я преисполнился благодарности к барышне Тан. Под грубой серой армейской формой у неё выступали крепкие грудки, она казалась красивой и милой. Они, правда, чуть отвисали, но форму имели первоклассную. Закончив кормить Ша Цзаохуа, она отложила бутылочку, развернула шубу, в которую была закутана девочка, и вокруг разнеслась вонь, как от лисы. Я обратил внимание на то, какая кожа у Ша Цзаохуа — молочно-белая. Надо же, лицо чёрное как уголь, а тело такое белое. Барышня Тан одела её в шёлковый костюмчик, надела шапочку лунного зайца,[74]

и получился прелестный ребёнок. Откинула шубу в сторону и принялась высоко подбрасывать хохочущую и довольно агукающую Ша Цзаохуа.

Чувствовалось, что матушка напряглась и выжидала момент, чтобы подскочить и забрать ребёнка. Но барышня Тан сама подошла и передала ей Ша Цзаохуа со словами:

— Командующий Ша, увидев её, очень порадуется, тётушка.

— Командующий Ша? — удивлённо уставилась на неё матушка.

— А вы разве не знали, тётушка? Ваш зять теперь командует Бохайским гарнизоном, у него больше трёхсот солдат и личный американский джип.


— Размечтались, Болтун Лу с Четырёхглазым Цзяном! — яростно прошипел Ша Юэлян, изорвав письмо на кусочки.

— Мы, командующий Ша, в вашей драгоценной дочке просто души не чаем! — с достоинством проговорил посланец отряда подрывников.

— Ну да, заложника взять большого ума не надо, — сплюнул Ша Юэлян. — Возвращайся и скажи Лу и Цзяну, пусть попробуют захватить Бохай штурмом!

— Не нужно забывать о ваших славных делах в прошлом, командующий Ша!

— Хочу — сопротивляюсь японцам, хочу — сдамся! Кому какое дело? — заявил Ша Юэлян. — И хватит уже этой трепотни, а то я за себя не отвечаю!


Барышня Тан вынула красный пластмассовый гребень и стала причёсывать пятую и шестую сестёр. Когда она причёсывала шестую, пятая заворожённо следила за ней. Её взгляд, словно гребешок, прочёсывал барышню Тан с головы до ног и с ног до головы. Когда та стала ей расчёсывать волосы, пятая сестра, словно от холода, вся покрылась гусиной кожей. Когда барышня Тан ушла, Паньди заявила матушке:

— Мама, я в армию хочу.

Спустя пару дней она уже щеголяла в серой военной форме. В её обязанности в основном входило вместе с Тан менять Ша Цзаохуа пелёнки и кормить её молоком из бутылочки.

В жизни у нас наступила хорошая пора, как в популярной песенке того времени: «Девушка, милая, не грусти пока, не встретила парня — найдёшь старика. Коли за товарищами выступишь вослед, ждёт тебя капуста с мясом на обед, на пару пампушек белый-белый цвет…»

Капуста с мясом случалась очень редко, да и пампушки тоже, а вот турнепс и варёная солёная рыба частенько бывали у нас на столе, как и кукурузные лепёшки.

— Лук в жару не засохнет, солдат с голоду не сдохнет, — вздыхала матушка. — Вот и нам от военных польза выходит. Кабы знать, что так обернётся, не было бы нужды и детей продавать. Сянди, Цюди, бедные мои деточки…

Молока у матушки в это время хватало, и качества оно было отменного. Шангуань Цзиньтун выбрался наконец из своего «кармана», прошёл двадцать шагов, пятьдесят, сто и ползать уже не ползал. Мой неповоротливый язык тоже развязался, и ругаться я научился быстро. И когда немой Сунь как-то ущипнул меня за петушок, я сердито выдал: «Мать твою ети!»

Шестая сестра пошла учиться грамоте и выучила такую песенку: «Мне уж восемнадцать, в армию пошла, служба в нашей армии — славные дела, косы ножницами — прочь, эрдамао[75]

ваша дочь. Часовой стоит на страже, перекрыты все пути, и предателям народа ни проехать, ни пройти».

Занятия проводили в церкви. Оттуда убрали навоз, оставленный отрядом «Чёрный осёл», починили и расставили скамьи. Ангелочки с крыльями куда-то исчезли — улетели, наверное. Жужубового Иисуса тоже было не видать: то ли вознёсся на небо, то ли пошёл на дрова. На стену повесили доску с большими белыми иероглифами. Ангелоподобная барышня Тан тыкала в эти иероглифы указкой, и доска отвечала глухим звуком.

— Кан — жи, кан — жи.[76]

Женщины

кормили грудью детей, сшивали подошвы для обуви. Под поскрипывание суровых ниток губы повторяли вслед за товарищем Сяо Тан:

— Кан — жи, кан — жи.

Еле держась на ногах, я топтался среди этого сборища, задевая груди различных форм и размеров. На возвышение вскочила пятая сестра:

— Народ — это вода, сыновья и братья солдаты — рыба, верно? — обратилась она к сидящим внизу.

— Верно.

— Чего больше всего боится рыба?

— Крючков? Бакланов? Водяных змей? — раздались возгласы.

— Больше всего рыба боится сеток! Да, больше всего рыба боится сетей! — воскликнула пятая сестра. — Что у вас на затылке?

— Узел волос! — прозвучало в ответ.

— А на нём что?

— Сетка!

Тут женщины поняли, в чём дело, и, то бледнея, то краснея, загудели, стали перешёптываться.

— Сострижём волосы, освободимся от сеток, защитим командира Лу и комиссара Цзяна, защитим отряд подрывников, что под их началом! Кто первый? — Паньди подняла высоко над головой большие ножницы, они заклацали в её тонких пальчиках — уже не ножницы, а голодный крокодил.

— Только подумайте, вы, хлебнувшие горя матери и бабушки, тётушки и старшие сёстры! — заговорила барышня Тан. — Нас, женщин, угнетали три тысячи лет. Но теперь мы наконец можем встать в полный рост. Ху Циньлянь, а ну скажи, этот твой пьяница-муж Не Баньпин[77]

ещё осмеливается бить тебя?

Поднялась молодая женщина с посеревшим от страха лицом, с ребёнком на руках, быстро глянула на возвышение, на полных воодушевления бойцов Тан и Шангуань и тут же опустила голову:

— Нет, не бьёт.

— Женщины, слышали? — захлопала в ладоши Тан. — Даже он не осмеливается бить жену. Наш Комитет спасения женщин — это семья, которая защищает женщин от несправедливости. Женщины, откуда взялась эта жизнь в равенстве и счастье? С неба свалилась? Из-под земли поднялась? Нет, нет и нет. Она пришла к нам с отрядом подрывников. В Далане, в глубинке Гаоми, мы создали несокрушимый опорный пункт в тылу врага. Мы опираемся только на собственные силы, готовы упорно трудиться в тяжёлых условиях, налаживать жизнь народа, особенно женщин. Долой феодальные пережитки! Мы должны прорваться через все сети. И не только ради отряда подрывников, а больше для нас самих, женщин, нужно срезать эти волосы с сетками и всем стать эрдамао!

— Мама, давай ты первая! — клацая ножницами, подошла к матушке Паньди.

— Если тётушка Шангуань станет эрдамао, мы тоже подстрижёмся, — хором заявили несколько женщин.

— Мама, будешь первой — дочери уважения прибавится, — не унималась Паньди.

Зардевшись, матушка наклонила голову:

— Стриги, Паньди. Коли на благо отряда подрывников, так матери не только волосы обрезать — пару пальцев отсечь не жалко!

Первой захлопала барышня Тан. За ней остальные.

Пятая сестра распустила матушкин узел, и на шею ей веткой глицинии, чёрным водопадом упала грива волос. На лице у матушки было то же выражение, что и у полунагой Богоматери по имени Мария на стене, — торжественно-печальное, безропотное, жертвенное. В церкви, где меня крестили, всё ещё воняло ослиным навозом. Большое деревянное корыто напомнило о том, как меня и восьмую сестрёнку крестил пастор Мюррей.

— Давай, Паньди, стриги, чего ждёшь-то? — сказала матушка.

И вот широко раскрытая пасть ножниц впивается в её волосы. Клац-клац-клац — чёрная грива падает на пол, матушка поднимает голову — она уже эрдамао. Оставшиеся волосы едва покрывают уши, обнажая тонкую шею. Освобождённая от бремени тяжёлой гривы, голова матушки казалась теперь подвижной, даже легковесной. Матушка будто утратила степенность, в её движениях появилась некая шаловливость, даже лукавство, и в чём-то она стала похожа на Птицу-Оборотня. Барышня Тан вытащила из кармана круглое зеркальце и поднесла к её заалевшему лицу. Матушка в стеснении отвернулась, но зеркальце последовало за ней. Она стыдливо глянула, какой стала, и, узрев свою голову, которая, казалось, уменьшилась в несколько раз, опустила глаза.

— Как, красиво? — спросила барышня Тан.

— Удавиться, какая уродина… — пробормотала матушка.

— Даже тётушка Шангуань подстриглась, так уж вы-то чего ждёте? — громко провозгласила боец Тан.

— А-а-а, валяй, стриги, раз мода такая.

— Как власть меняется, сразу и причёски другие.

— Стриги меня, моя очередь.

Заклацали ножницы. Послышались вздохи сожаления и возгласы восторга. Я наклонился и поднял прядь волос. Их стало много на полу — чёрных, каштановых. Чёрные более жёсткие, каштановые тонкие, помягче и посветлее. Матушкины были лучше всех: сильные, блестящие, они словно сочились на концах.

Радостное и весёлое было то время, куда интереснее, чем выставка обломков моста, что устроил Сыма Ку. Талантливых людей в отряде подрывников было не счесть: кто пел, кто плясал, нашлись и такие, кто умел играть на флейте-ди и на флейте-сяо, на цине и чжэне.[78]

Все ровные стены в деревне покрылись большими иероглифами — лозунги малевали известью для побелки. Каждый день на рассвете четыре молодых солдата забирались на сторожевую вышку семьи Сыма и в лучах восходящего солнца упражнялись на сигнальных рожках. Поначалу это было нечто вроде коровьего мычания, потом стало похоже на щенячье тявканье. Играли они кто в лес кто по дрова, никакой гармонии, но потом мелодии стали более или менее приятными на слух. Молодые солдаты стояли, браво выпятив грудь, задрав голову и раздувая щёки; их сверкающие рожки с красной бахромой очень впечатляли.

Самым симпатичным из четырёх был паренёк по имени Ма Тун: маленький рот, ямочки на щеках, большие оттопыренные уши. Отличался он живостью и игривостью, а ещё мастер был на сладкие речи. В деревне он развернулся будь здоров: более чем у двадцати «приёмных матерей» отметился. У них, как его завидят, титьки ходуном ходили: просто сгорали от желания сосок ему в рот запихнуть. Побывал Ма Тун и в нашем дворе: передавал какой-то приказ командиру отделения. Я в тот день сидел на корточках под гранатовым деревом и наблюдал, как муравьи лезут вверх по стволу. Ему тоже стало интересно, он присел рядом, и мы смотрели вместе. Его это увлекло даже больше, чем меня, а уж давил он их куда как более ловко. Ещё он привёл меня к муравейнику, и мы вместе помочились на него. Над головой у нас пламенели цветки граната; стоял четвёртый месяц, было по-весеннему солнечно, небо голубое с белоснежными облаками, и стайки ласточек сновали под ленивым дуновением южного ветерка.

Матушка сказала, что большинство таких красавчиков и живчиков, как Ма Тун, до старости не доживают. Их и без того слишком многим наделил небесный правитель, всё досталось им легко, так что рассчитывать на долгую жизнь в доме, полном детей и внуков, им не приходится. Как она сказала, так и вышло: как-то глубокой ночью, когда всё небо было усыпано звёздами, на главной улице раздались громкие мольбы Ма Туна:

— Командир Лу, комиссар Цзян, умоляю, пощадите на этот раз… Я единственный мужчина в трёх поколениях, единственный сын и внук… Расстреляете — наш род прервётся… Матушка Сунь, матушка Ли, матушка Цуй, защитите… Матушка Цуй, ты же с командиром на короткой ноге, спаси… — Под эти жалобные крики его вывели за околицу, прозвучал короткий выстрел, и наступила полная тишина. Похожего на небожителя юного сигнальщика не стало. Не спасли его и многочисленные «приёмные матери»: провинился он в том, что воровал и продавал патроны.

На другой день на улице выставили большой тёмно-красный гроб. Подъехала конная повозка, туда его и погрузили. Гроб был из кипариса, четыре цуня толщиной, покрыт девятью слоями бесцветного лака и обёрнут в девять слоёв ткани. Такой в воде за десять лет не протечёт, его даже из винтовки типа 38[79]

не пробьёшь, а в земле пролежит тысячу лет и не сгниёт. Такой тяжеленный, что грузили его под началом командира взвода больше десятка солдат.

Оставшись без дела, солдаты чувствовали себя неприкаянно. Они слонялись с застывшими лицами, некоторые чуть ли не бегать начали. Через какое-то время подъехал на осле седобородый старец. С причитаниями он стал колотить по гробу. Всё лицо в слезах, даже борода намокла. Это был дед Ма Туна, человек весьма образованный, ещё в правление династии Цин получивший степень цзюйжэня.[80]

За спиной у него неловко топтались командир Лу и комиссар Цзян. Наплакавшись, старик обернулся и уставился на них.

— Уважаемый господин Ма, вы хорошо знакомы с классическими книгами и глубоко постигли принципы справедливости, — начал комиссар. — Как ни прискорбно, нам пришлось наказать Ма Туна.

— Как ни прискорбно, — повторил командир.

В лицо ему полетел плевок:

— Вором считают укравшего рыболовный крючок, а те, кто разворовывает страну, — благородные люди.[81]

Только кричите о сопротивлении японцам, а сами погрязли в кутежах и распутстве! — бушевал старик.

— Мы, почтенный, настоящее подразделение Сопротивления, — заметил Цзян, — и у нас с самого начала строгая воинская дисциплина. Да, есть отряды, в которых имеют место кутежи и распутство, но это не про нас!

Старик обошёл вокруг комиссара и командира, издевательски расхохотался и, встав перед повозкой, побрёл вперёд. Осёл, понурив голову, последовал за ним. За ослом тихонько тронулась и повозка с гробом. Возница понукал лошадь так тихо, что звуки его голоса напоминали стрекотание цикады.

Случай с Ма Туном нарушил кажущееся благоденствие отряда подрывников, как землетрясение. Ложное ощущение стабильности и счастья развеялось как дым. Выстрел, оборвавший жизнь Ма Туна, напомнил, что в пору военной смуты жизнь человека ценится не дороже жизни сверчка или муравья. Случай с Ма Туном вроде бы являл собой пример неотвратимого наказания за нарушение воинской дисциплины, но на солдат он подействовал деморализующе. За несколько дней были отмечены случаи пьянства, а также драк. В квартировавшем у нас отделении не скрывали недовольства.

— Ма Тун стал козлом отпущения! — заявил во всеуслышание командир отделения Ван. — На кой ляд этому пацану приторговывать патронами? Дед у него человек учёный, цзюйжэнь, у семьи тысячи цинов прекрасной земли, стадо ослов и лошадей — зачем ему размениваться на мелочи? По-моему, этот малец погиб через своих беспутных «приёмных матерей». Не удивительно, что старик цзюйжэнь сказал: «Только кричите о сопротивлении японцам, а сами погрязли в кутежах и распутстве». — Эти свои соображения командир отделения высказал утром, а после обеда к нам заявился комиссар Цзян в сопровождении двух солдат.

— Ван Мугэнь, давай со мной в штаб отряда, — мрачно скомандовал он.

Ван Мугэнь аж побелел.

— Кто сдал меня, ослы поганые? — выругался он, обведя взглядом своих бойцов. Те с посеревшими лицами в смятении поглядывали друг на друга. А Бессловесный Сунь с дурацкой ухмылочкой подошёл к комиссару и, отчаянно жестикулируя, стал рассказывать, как Ша Юэлян умыкнул у него жену.

— Будешь замещать командира отделения, — приказал комиссар.

Сунь смотрел на него, склонив голову набок. Комиссар вынул ручку и написал ему на ладони несколько иероглифов. Немой уставился на свою ладонь, потом замахал руками и запрыгал от радости. Желтоватые белки глаз заблестели.

— Коли так и дальше пойдёт, немой скоро заговорит, — презрительно усмехнулся Ван Мугэнь.

Комиссар дал знак конвоирам, те проворно подскочили и зажали бывшего командира отделения с обеих сторон.

— Вот вы как! Кончили молоть, можно и ослика на убой. Забыли уже, как я бронепоезд под откос пустил! — воскликнул тот.

Не обращая внимания на его слова, комиссар подошёл к немому и похлопал его по плечу. Тот, явно польщённый таким вниманием, выпятил грудь и козырнул. А из проулка доносились крики Ван Мугэня:

— Меня сердить всё равно что мину в головах кана закладывать!

Произведённый в командиры немой первым делом отправился к матушке с требованием вернуть жену. Матушка в это время молола для подрывников серу большим жёрновом, за которым когда-то прятался раненый Сыма Ку. Метрах в ста от этого жёрнова Паньди показывала нескольким женщинам, как прямить молотком металлолом. А ещё дальше инженер отряда с помощниками орудовал большими мехами — с ними лишь вчетвером и можно было управиться, — подавая большие порции воздуха в плавильную печь. Рядом в песке были вкопаны формы для мин.

Матушка, обмотав рот платком, ходила по кругу за крутившим жёрнов ослом. От едкого запаха серы глаза у неё слезились, а ослик беспрестанно чихал. Мы с сыном Сыма Ку сидели возле колючих кустов под надзором Няньди. Матушка строго-настрого наказала ей зорко приглядывать за нами и к сере не подпускать. С ханьянской винтовкой[82]

через плечо, поигрывая тем самым бирманским мечом, что передавался у них в семье из поколение в поколение, к жёрнову вразвалочку подошёл немой. Мы видели, как он встал на пути ослика, нацелил меч в сторону матушки и стал размахивать им, со свистом рассекая воздух. Матушка, стоявшая за осликом с почти лысой метёлкой в руках, не спускала с него глаз. Продемонстрировав написанные на ладони иероглифы, немой расхохотался. Матушка кивнула, как бы поздравляя. Потом выражение лица у него стало меняться, как в калейдоскопе. Матушка без конца качала головой, отвергая все его просьбы. В конце концов немой с размаху опустил свой здоровенный кулак на голову ослика. Ноги у того подкосились, и он рухнул на колени.

— Мерзавец! — крикнула матушка. — Чтоб тебе сдохнуть, как свинье, ублюдок!

Немой скривил в усмешке рот и так же вразвалочку удалился.

Длинным крюком открыли железную дверцу в плавильной печи, и из тигеля, разбрасывая снопы искр, потёк раскалённый добела металл. Матушка подняла ослика за уши и подошла к колючим кустам. Там она сорвала уже пожелтевший от серы белый платок, которым прикрывала рот, расстегнула кофту и сунула мне в рот пропахший серой сосок. Пока я раздумывал, выплюнуть его — такой вонючий и горький — или нет, матушка вдруг резко отпихнула меня, чуть не лишив меня тем самым молочных зубов. Полагаю, при этом она и себе причинила невероятную боль, но было ясно, что думала она совсем о другом. Она кинулась домой, размахивая платком, зажатым в правой руке. Я явственно видел, как её пропитанные серой соски трутся о грубую ткань кофты, которая намокает от вытекающего ядовитого молока. Охваченная каким-то странным чувством, матушка вся светилась, словно наэлектризованная. Если это и было ощущение счастья, то наверняка счастья мучительного. И зачем ей понадобилось бежать в дом, да ещё во весь дух? Долго ждать ответа не пришлось.

— Линди! Линди, где ты? — звала матушка, кружа по дому и пристройке.

Из передней комнаты выползла Шангуань Люй. Она улеглась на дорожке, подняв голову, как большая лягушка. Западную пристройку, где она раньше обитала, заняли солдаты; сейчас они лежали впятером на жёрнове голова к голове и изучали какую-то потрёпанную книгу, сшитую из листов писчей бумаги. Оторвавшись от неё, они удивлённо уставились на матушку. По стенам были развешаны винтовки, на балках висели мины, чёрные и круглые, как яйца паука размером с верблюда.

— Где немой? — выдохнула матушка. Солдаты лишь помотали головами. Матушка снова метнулась в восточную пристройку. Картина с птицей была небрежно брошена на столик со сломанными ножками, на ней лежала недоеденная пампушка и большое перо изумруднозеленого лука. Там же стояла синяя фарфоровая чаша, полная мелких белых костей — то ли птичьих, то ли какого зверька. На стене висела винтовка немого, на балке — мины.

Мы вышли во двор, продолжая звать Линди, но уже без всякой надежды. Выбежавшие из пристройки солдаты стали наперебой спрашивать, что, в конце концов, случилось.

Немой вылез из подвала с турнепсом — весь в жёлтой земле и белой плесени, с усталым, но довольным выражением лица.

— Какая же я дура! — воскликнула матушка и даже ногой топнула от досады.

Он изнасиловал третью сестру в самом конце нашего подземного хода, на куче прошлогодней травы.

Мы вытащили её оттуда и положили на кан. Обливаясь слезами, матушка намочила свой провонявший серой платок и обтёрла Линди с головы до ног. Слёзы матушки капали на тело сестры, на её грудь со следами зубов. На губах сестры, однако, застыла трогательная улыбка, а глаза её сияли завораживающим неземным светом.

Узнав, что произошло, примчалась Паньди и долго смотрела на третью сестру. Ни слова не говоря, она выскочила во двор, вытащила из-за пояса гранату с деревянной ручкой, выдернула кольцо и бросила в восточную пристройку. Но взрыва не последовало: граната оказалась муляжем.

Расстреливать немого привели на то же место, где казнили Ма Туна: у заросшего посередине камышом и закиданного по краям мусором вонючего болотца на южной окраине деревни. Его приволокли туда со связанными за спиной руками и с петлёй на шее. Перед ним выстроился почти целый взвод с винтовками.

После эмоционального выступления комиссара, которое было адресовано собравшимся жителям деревни, солдаты подняли винтовки и передёрнули затворы. Командовал ими комиссар. В тот самый момент, когда пули уже должны были вылететь из стволов, вперёд выпорхнула Линди в белоснежном одеянии. Казалось, она парит над землёй, подобно небожительнице.

— Птица-Оборотень! — вырвалось у кого-то.

В памяти присутствующих ожили чудесные деяния и её овеянная легендами история. О немом словно позабыли. Пританцовывающая перед толпой, как журавль на болоте, Птица-Оборотень была прекрасна как никогда. Её лицо, подобное то красному лотосу, то белому, нежно сияло. Фигура великолепна, полные губы просто обворожительны. Всё так же пританцовывая, она приблизилась к немому и остановилась. Склонив голову набок, заглянула ему в лицо, и немой расплылся в дурацкой улыбке. Она протянула руку, погладила по жёстким, как войлок, волосам, тронула чесночную головку носа. И вдруг неожиданно сунула руку немому между ног, ухватилась за его греховодного дружка, обернулась ко всем, по-прежнему склонив голову набок, и рассмеялась. Женщины поспешно отвернулись, мужчины же с вороватыми ухмылками смотрели во все глаза.

Комиссар кашлянул и скомандовал одеревеневшим голосом:

— Убрать её, продолжаем казнь!

Немой задрал голову и что-то промычал, вероятно выражая протест.

Птица-Оборотень руки с его дружка так и не убрала, и её полные губы плотоядно изогнулись, выражая естественное, здоровое желание. Охотников выполнить приказ комиссара так и не нашлось.

— Барышня, — громко вопросил он, — так это изнасилование или всё было по доброму согласию?

Птица-Оборотень ничего не ответила.

— Он тебе нравится? — снова обратился к ней комиссар.

Птица-Оборотень молчала.

Комиссар глазами отыскал в толпе матушку и, обращаясь к ней, смущённо сказал:

— Видите, как вышло, тётушка… По мне так вообще лучше позволить им жить как муж и жена… Бессловесный Сунь совершил проступок, но не такой уж, чтоб заплатить за него жизнью…

Ни слова не говоря, матушка развернулась и стала протискиваться сквозь толпу. А потом все видели, как она шла: медленно, еле переставляя ноги, словно тащила на спине тяжеленную каменную плиту. Люди провожали её взглядами, пока вдруг не услышали, как она взвыла. Все тут же отвели глаза.

— Развяжите его! — вполголоса бросил комиссар, перед тем как повернуться и уйти.


Глава 17

Дело было в седьмой день седьмого месяца, когда на небе тайно встречаются Пастух и Ткачиха.[83]

В доме царила жара, а комаров было столько, что казалось, они цепляются ногами. Матушка расстелила под гранатовым деревом циновку; мы сначала уселись на неё, а потом улеглись, слушая её рассказы вполголоса. Вечером прошёл небольшой дождь. «Это небесная Ткачиха льёт слёзы», — сказала матушка. Воздух наполнился влагой, изредка налетал прохладный ветерок. Над нами поблёскивали листья. В пристройках солдаты зажгли самодельные свечи. Комары просто одолевали, хоть матушка и пыталась отгонять их веером. В этот день все сороки в мире собирались в небесной синеве и, примкнув друг к другу клювами и хвостами, возводили мост через катящую серебряные валы реку, чтобы на нём могли встретиться Ткачиха и Пастух. Дождь и роса — их слёзы. Под тихое бормотание матушки мы с Няньди, а также сынок Сыма всматривались в усыпанное звёздами небо, выискивая именно те, о которых она говорила. Даже восьмая сестрёнка, Юйнюй, задирала голову, и глазки её сверкали ярче звёзд, увидеть которые ей было не дано. В проулке тяжёлой поступью прошли сменившиеся часовые. Из полей доносилось кваканье лягушек, а в сплетениях гиацинтовых бобов на заборе застрекотала другая ткачиха,[84]

выводя свои трели. Во мраке шарахались большие птицы, мы видели их смутные силуэты и слышали шелест крыльев. Пронзительно верещали летучие мыши. С листьев звонкой капелью скатывалась вода. На руках у матушки посапывала Ша Цзаохуа. В восточной пристройке по-кошачьи взвизгивала третья сестра и в свете свечи покачивалась большая тень немого. Они уже стали мужем и женой. Их брак засвидетельствовал комиссар Цзян, и тихие покои, куда приносили подношения Птице-Оборотню, превратились теперь в покои брачные, где Линди с немым предавались своим страстям. Птица-Оборотень часто выбегала во двор полуголая, и один солдат так засмотрелся на её прелести, что немой ему чуть голову не открутил.

— Поздно уже, спать пора, — сказала матушка.

— В доме жарко, комары, можно мы здесь поспим? — заныла шестая сестра.

— Нет, — отрезала матушка. — Роса вам не на пользу. К тому же есть тут любители цветочки собирать… Вроде даже слышу их речи: один говорит, давай, мол, сорвём цветочек. А другой отвечает: «Вот вернёмся и сорвём». Это духи пауков переговариваются, они тем и занимаются, что юных девственниц совращают.

Мы улеглись на кане, но сон не шёл. Лишь восьмая сестрёнка, как ни странно, сладко уснула и даже пустила слюнку. От комаров жгли полынь, и едкий дым лез в нос. Свет из окон солдат попадал в наше окно, и можно было рассмотреть, что делается во дворе. В туалете гнила, распространяя вокруг жуткую вонь, протухшая морская рыба, которую прислала Лайди. Вообще-то она присылала много чего ценного — отрезы шёлка, мебель и антиквариат, — но всё реквизировал отряд подрывников. Еле слышно звякнула задвижка на двери.

— Кто там? — строго окликнула матушка, нащупывая в головах кана тесак для овощей. В ответ тишина. Наверное, послышалось. Матушка положила тесак обратно. На полу перед каном попыхивала красными сполохами плетёнка из полыни.

Неожиданно рядом с каном выросла чёрная тень. Матушка испуганно вскрикнула. Шестая сестра тоже. Фигура метнулась к матушке и зажала ей рот. Та вцепилась в тесак, уже готовая нанести удар, и тут раздался голос:

— Мама, это я, Лайди…

Тесак выпал из руки матушки на соломенную циновку. Старшая дочь вернулась! Сестра стояла на кане на коленях, еле сдерживая рыдания. Изумлённые, мы вглядывались в её слабо различимые во тьме черты. Местами на её лице поблёскивали какие-то кристаллики.

— Лайди… девочка моя… Это правда ты? Ты не призрак? А даже если и призрак, я не боюсь. Дай мама рассмотрит тебя хорошенько… — Матушка стала шарить в головах кана, ища спички.

Лайди остановила её.

— Не зажигай огня, мама, — тихо проговорила она.

— Лайди, дрянь бессердечная, где вас с этим Ша носило все эти годы? Сколько страданий ты принесла матери!

— В двух словах не расскажешь, мама. Скажи лучше, где моя дочь?

— Мать называется… — вздохнула матушка, передавая сестре сладко спящую Ша Цзаохуа. — Родить ещё не значит поднять, скотина и то… Из-за неё твои сестрёнки, четвёртая и седьмая…

— Придёт день, мама, я отплачу вам за всё доброе, что вы сделали для меня. И четвёртой и седьмой сестрёнкам тоже.

Тут подала голос Няньди:

— Сестра!

Лайди подняла лицо от Ша Цзаохуа:

— Шестая сестрёнка. — Она погладила её по голове. — А где Цзиньтун, Юйнюй? Цзиньтун, Юйнюй, помните хоть свою старшую?

— Если бы не отряд подрывников, — продолжала матушка, — вся семья с голоду бы уже перемёрла…

— Мама, эти Цзян и Лу негодяи последние.

— К нам они хорошо относятся, истинная правда.

— Мама, это план у них такой, они Ша Юэляну письмо прислали с требованием сдаться, а в случае отказа собираются взять нашу дочку в заложники.

— Да разве такое возможно? — охнула матушка. — Они-то пусть себе бьются, а ребёнок при чём?

— Мама, я вот и пришла, чтобы дочку спасти. Со мной десяток людей, и нам нужно уходить, чтобы Лу с Цзяном остались с носом. Как говорится, долгая ночь — множество снов, вашей дочери пора…

Она не договорила, а матушка уже вырвала у неё Ша Цзаохуа.

— Ты, Лайди, меня этими своими подходцами не проведёшь, — гневно бросила она. — Только вспомни, как ты тогда подкинула мне её, словно щенка. Я жизни не жалела, чтобы вырастить её до сего дня, а ты, на тебе, явилась на готовенькое. При чём здесь Лу с Цзяном? Выдумки всё это! Матерью себя почувствовала? С Монахом Ша накуролесилась уже?

— Мама, он теперь командир бригады императорской армии, у него под началом тысячи пеших и конных солдат.

— Да плевать мне, сколько у него пеших и конных солдат и какой он там командир! Пусть сам за ребёнком явится, и скажи ему: всех кроликов, что он на деревьях развешал, я для него сберегла.

— Мама, речь идёт о жизни и смерти тысяч людей, дело серьёзное, оставьте уже свои глупости.

— Я полжизни прожила со своими глупостями, и мне нет дела до всех этих солдат с конниками и конников с солдатами. Одно знаю: я Цзаохуа выкормила и никому отдавать не собираюсь.

Тут старшая сестра выхватила у неё ребёнка, спрыгнула с кана и рванулась к выходу.

— Да как ты смеешь, черепашье отродье! — вскричала матушка.

Ша Цзаохуа заплакала.

Соскочив с кана, матушка бросилась вдогонку.

Во дворе послышались хлопки выстрелов. На крыше дома зашуршало, кто-то с воплем скатился с неё, глухо ударившись о землю. Через проделанную в крыше дыру посыпались комки земли и пробился свет звёзд. Во дворе началась суматоха, слышались выстрелы, клацанье штыков, крики:

— Не дайте им уйти!

Прибежала дюжина подрывников со смоченными в керосине факелами, и во дворе стало светло как днём. В проулке у дома тоже раздавался гул мужских голосов.

— Вяжи голубчика, теперь не убежишь, приятель…

Появился командир отряда. Он подошёл к Лайди, которая сжалась в углу у стены, крепко обняв плачущую Ша Цзаохуа:

— Ну разве так можно, госпожа Ша?

Матушка выбежала во двор, а мы прилипли к окну, глядя во все глаза на то, что там творилось.

Рядом с дорожкой лежал изрешечённый пулями человек. Он истекал кровью, она вилась змейками во все стороны. Тошнотворный запах ещё тёплой, пузырившейся из ран крови смешивался с резким запахом керосина. Человек был ещё жив, одна нога у него подёргивалась. Он грыз землю, ворочая шеей, но лица было не видно.

Листья на деревьях смотрелись как кусочки золотой и серебряной фольги. Рядом с командиром отряда стоял немой со своим бирманским мечом и что-то мычал, размахивая руками. Выбежала Птица-Оборотень — хорошо хоть накинула армейскую тужурку: она доходила ей до колен, но грудь и живот были едва прикрыты. Стройные белые лодыжки. Мускулистые икры с гладкой кожей. Полуоткрытый рот. Словно помешанная, она переводила глаза с одного факела на другой. Солдаты ввели во двор троих людей в зелёном. Один, смертельно бледный, раненный в предплечье, был весь в крови. Второй шёл, подволакивая ногу. Третий изо всех сил пытался поднять голову, но ему не позволяла этого сделать захлёстнутая на ней верёвка, которую тянули вниз несколько дюжих рук. Следом вошёл комиссар Цзян. Обмотанный куском красного бархата, фонарик в его руке светился красным. Босые ноги матушки звонко шлёпали по земле, затаптывая бугорки, проделанные дождевыми червями.

— Что здесь вообще происходит? — без тени страха обратилась она к командиру отряда.

— Это, тётушка, не ваше дело, — ответил тот.

Старательно кутая фонарик в красную тряпку, комиссар направил его в лицо стоявшей рядом Лайди, стройной, как тополёк.

Матушка подошла и, просунув руки под Ша Цзаохуа, вырвала её у дочери. Малышка прижалась к матушкиной груди, и та стала баюкать её:

— Хорошая моя, не бойся, бабушка с тобой.

Плач ребёнка затихал, и вскоре слышались лишь редкие всхлипы.

Руки старшей сестры словно продолжали держать ребёнка. Она будто окаменела, вид у неё был жуткий: побелевшее лицо, застывший взгляд. Под зелёной формой мужского покроя высоко вздымалась полная грудь.

— Мы, можно сказать, делаем для вас всё возможное, госпожа Ша, — обратился к ней Лу. — Вас не устраивала наша реорганизация, но мы и не настаивали. Но идти под японцев не следовало.

— Это ваши мужские дела, — презрительно усмехнулась старшая сестра. — Зачем рассуждать об этом со мной, женщиной?

— А мы слыхали, госпожа Ша — начальник штаба бригады? — вставил комиссар.

— Я знаю только, что мне нужна моя дочь. Если вы мужчины, идите и сражайтесь. Благородный муж не станет брать в заложники маленького ребёнка.

— Здесь вы, госпожа Ша, ошибаетесь, — возразил комиссар. — Мы к маленькой барышне, можно сказать, со всей заботой. Это и ваша мать может подтвердить, и младшая сестра. Да и небо и земля тому свидетели. Мы любим ребёнка, и всё, что делаем для него, направлено на одно: мы не хотим, чтобы у такой милой девочки и отец, и мать были предателями.

— Я не поняла ничего из того, что вы здесь наговорили, так что не тратьте слов. Раз уж я попала к вам в руки, делайте что хотите.

Тут вперёд выскочил немой. В свете множества факелов он выглядел особенно высоким и грозным. Обнажённый смуглый торс поблёскивал, будто смазанный барсучьим жиром. Гы-ы-ы — гы-ы-гы-ы — вырывалось у него из горла; волчьи глаза, нос как у борова, уши как у обезьяны — жуткая образина. Подняв над головой здоровенные ручищи, он сжал кулаки и описал круг перед собравшимися. Сначала пнул лежащего возле дорожки мертвеца, затем подскочил к троим пленным и поочерёдно обрушил на них удары кулачищ. Каждый удар сопровождался яростным гыканьем. Потом он закатил каждому пленному ещё и по оплеухе. Гы-ы-ы! Гы-ы-ы!! Гы-ы-ы!!! — раз от раза сильнее. Пленный, которому не давали поднять голову, после такого удара мешком осел на землю.

— Пленных бить нельзя! — строго остановил немого комиссар Цзян.

Тот оскалился в ухмылке, указал на Лайди, потом себе на грудь. Подойдя к ней, схватил левой рукой за плечо, а правой стал жестами что-то показывать толпе. Птица-Оборотень продолжала заворожённо смотреть на колеблющееся пламя факелов. Лайди подняла левую руку и закатила немому звонкую пощёчину. Он отпустил её плечо и стал в недоумении тереть правую щёку, словно не в силах понять, откуда этот удар. Правой рукой сестра заехала ему по другой щеке. На этот раз и сильнее, и звонче. Немой аж покачнулся: сестра вложила в этот удар столько ярости, что от отдачи даже отступила на шаг. Ивовые листки её бровей взлетели вверх, удлинённые, как у феникса, глаза округлились, когда она процедила сквозь зубы:

— Сестрёнку мою обесчестил, скотина!

— Увести её! — приказал Лу. — Предательница, ещё и руки распускает!

Подскочившие солдаты схватили Лайди.

— Какая же ты глупая, мама! — кричала она. — Третья сестрёнка — феникс, а ты отдала её за немого!

В это время во двор влетел запыхавшийся солдат и доложил:

— Командир, комиссар, конники бригады Ша уже в Шалянцзычжэне.

— Сохранять спокойствие! — скомандовал Лу. — Командирам рот действовать по утверждённому плану и начинать установку мин.

— Тётушка, — сказал Цзян, — в целях вашей безопасности вы с детьми следуйте за нами в штаб отряда.

— Нет, — замотала головой матушка, — если уж помирать, так дома, на родном кане.

Комиссар махнул рукой, несколько солдат окружили матушку, а другая группа, толкаясь, устремилась в дом.

— Отверзни очи свои, правитель небесный, взгляни хоть, что делается на белом свете, — пробормотала она.


Всю нашу семью заперли в пристройке дома семьи Сыма и поставили у дверей часовых. В большом зале за перегородкой ярко горели газовые фонари и раздавались громкие крики. На окраине деревни с треском рассыпались выстрелы, будто лопались перезрелые бобовые стручки.

К нам неспешно вошёл комиссар. Он нёс стеклянную керосиновую лампу и жмурился от вылетавшей из неё струйки копоти. Поставив лампу на стол из палисандрового дерева, он окинул нас взглядом:

— Ну, что же вы стоите? Садитесь, прошу вас. — И указал на расставленные вдоль стены кресла, тоже из палисандра. — У вашего второго зятя, тётушка, обстановочка будь здоров. — Он первым опустился в кресло, положил руки на колени и с издёвкой глянул на нас. Сестра плюхнулась в кресло неподалёку, их разделял небольшой столик.

— У тебя, комиссар, как говорится, буддой в дом легко войдёшь, да так просто не уйдёшь, — надула она губки, словно с досады.

— Если так непросто залучить, зачем провожать? — возразил он.

— Мама, садись и сиди себе, — повернулась сестра к матушке. — Они нам ничего не сделают, не посмеют.

— А мы ничего делать и не собирались, — усмехнулся комиссар. — Садитесь, тётушка.

Матушка с Ша Цзаохуа на руках села в одно из кресел в самом углу. Держась за матушкину одежду, мы с восьмой сестрёнкой пристроились рядом. Наследник семьи Сыма склонил голову на плечо шестой сестры. Та была такая сонная, что даже покачивалась. Матушка потянула её за руку, сестра села, открыла глаза, огляделась и тут же захрапела. Комиссар вытащил сигарету и постучал ею о ноготь большого пальца. Потом стал шарить по карманам в поисках спичек, но безрезультатно. Старшая сестра злорадно усмехнулась, а он подошёл к лампе, вставил сигарету в рот, прищурился и, склонившись над пламенем, стал прикуривать. Огонёк лампы заплясал, конец сигареты занялся красным. Комиссар поднял голову, вынул сигарету изо рта и сомкнул губы. Из ноздрей струйками потянулся густой дым. За деревней теперь ухали сильные взрывы, от которых дрожали оконные рамы. Ночное небо окрашивалось сполохами. То чуть слышно, то будто совсем рядом раздавались стоны и крики. Комиссар не сводил глаз с Лайди: еле заметная улыбка тронула его губы — он будто бросил сестре вызов.

Та сидела как на иголках, беспокойно дёргаясь из стороны в сторону, и кресло под ней жалобно скрипело. Кровь отлила от её лица, а руки, вцепившиеся в подлокотники, тряслись не переставая.

— Кавалеристы бригады Ша наскочили на наши мины, — участливо проговорил комиссар. — Как жаль этих великолепных лошадей, ведь несколько десятков.

— Ты… размечтался… — Опираясь на подлокотники, старшая сестра приподнялась, но, когда один за другим прогрохотало ещё несколько взрывов, словно обессилев, рухнула на сиденье.

Комиссар встал и лениво постучал по квадратам деревянной перегородки, отделявшей пристройку от зала:

— Сплошь корейская сосна… — Он словно разговаривал сам с собой. — Интересно, сколько деревьев пошло на строительство усадьбы Сыма… — Подняв голову, он уставился на Лайди: — Сколько, по-твоему, пошло дерева на все эти балки, поперечины, двери и окна, потолки, перегородки, столы и лавки? — Сестра беспокойно заёрзала в своём кресле. — Сдаётся мне, целый лес! — с горечью заключил комиссар, словно картина этой хищнической вырубки стояла у него перед глазами. — Рано или поздно и по этому счёту придётся заплатить, — удручённо добавил он. Потом встал перед сестрой, широко расставив ноги и положив левую руку на пояс. — Мы, конечно, понимаем, что Ша Юэлян не из заклятых наших врагов, за плечами у него славные дела, когда он сражался с японцами. Мы хотели бы считать его своим товарищем, но только при условии, что он полностью откажется от своих амбиций. Рано или поздно мы всё равно его схватим, — может быть, ты, госпожа Ша, поговоришь с ним как следует, а?

— Не поймать вам его! — воскликнула сестра, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — И не мечтайте! Его американский джип ни одному скакуну не догнать!

— Что ж, посмотрим, — кивнул комиссар, сменив позу. Он достал сигарету и предложил Лайди. Она почти инстинктивно отпрянула, но он поднёс сигарету ближе. На лице его блуждала таинственная улыбка. Подняв на него глаза, испуганная Лайди протянула дрожащую руку и зажала сигарету жёлтыми от никотина пальцами. Комиссар сдул пепел со своей наполовину выкуренной сигареты и приблизил её ярко-красный кончик к лицу Лайди. Та глянула на него исподлобья. Комиссар всё так же ухмылялся. Лайди торопливо сунула сигарету в рот и потянулась прикурить. Было слышно, как она причмокивает. Матушка сидела, тупо уставившись в стену, рядом пристроился полусонный наследник Сыма с шестой сестрой. Ша Цзаохуа тихо спала. Возле лица старшей сестры вился дым. Она подняла голову и в изнеможении откинулась назад, грудь у неё словно ввалилась. Пальцы, державшие сигарету, были влажные, будто только что вытащенные из воды гольцы, огонёк быстро подбирался ко рту. Волосы на голове Лайди спутались, в уголках рта обозначились глубокие морщины, а под глазами залегли тёмные тени. Улыбка исчезла с лица комиссара, подобно капле воды на раскалённом железе, которая сжимается со всех сторон, превращаясь в светлую точку не больше кончика иголки, а потом с шипением бесследно исчезает. Он отбросил сигарету, догоревшую почти до самых пальцев, затушил её носком ноги и широким шагом вышел.

Слышно было, как он кричит за перегородкой:

— Ша Юэляна схватить во что бы то ни стало! Даже если в крысиную нору забьётся, выкурить его оттуда. — Звонко клацнула брошенная телефонная трубка.

Матушка с жалостью взирала на старшую сестру, которая обмякла в кресле, словно из неё вытащили все кости. Подошла к ней, взяла за руку, внимательно осмотрела жёлтые от никотина пальцы и покачала головой. Сестра соскользнула с кресла, встала на колени и обхватила матушкины ноги. Когда она подняла голову, я увидел, что губы у неё двигаются, как у ребёнка, сосущего грудь, а изо рта вылетали какие-то странные звуки. Сначала я решил, что она смеётся, но потом понял, что плачет.

— Мама, — говорила она, роняя слёзы матушке на ноги. — На самом деле не было ни дня, когда бы я не думала о тебе, о сестрёнках, о братишке…

— Жалеешь о чём-нибудь?

Сестра молчала. Потом покачала головой.

— Ну и хорошо, — одобрила матушка. — Надо делать то, что назначено небесным правителем, а сожаление прогневит его. — И передала ей Ша Цзаохуа: — Присмотри за ней.

Сестра тихонько погладила смуглое личико дочки:

— Мама, если меня расстреляют, вам её растить.

— Даже если не расстреляют, всё равно мне.

Сестра хотела вернуть её матушке, но та сказала:

— Подержи чуток, мне Цзиньтуна покормить надо.

Она подошла к креслу, расстегнула кофту и склонилась ко мне. Я встал в кресле на коленки и принялся сосать.

— По правде говоря, этот Ша не то чтобы совсем никуда не годится. Следует признать его зятем хотя бы потому, что он увешал мне все деревья кроликами. Но он ничего изменить не сможет. Это я поняла тоже, глядя на всех этих кроликов. Таких, как Цзян, вам не одолеть. Он что иголка в кипе хлопка — не ухватишь, молчит-молчит, а зуб точит.

Вот ведь как бывает: сначала кролики, висевшие на деревьях у нас во дворе, словно диковинные плоды, привели матушку в бешенство. Но прошло время, и из-за них она признала Ша Юэляна зятем. И по ним же рассудила, что Ша Юэляну с комиссаром Цзяном не совладать.


В темноте перед самым рассветом сороки, составлявшие мост через небесную реку, вернулись. Они устроились на коньке крыши и стали так громко трещать, что я проснулся. Матушка сидела в кресле с Ша Цзаохуа на руках. Я же сидел на ледяных коленках Лайди, она крепко прижимала меня к себе. Шестая сестра с наследным принцем Сыма всё так же спали голова к голове. Восьмая сестрёнка прикорнула у ног матушки. Матушкины глаза потухли, а уголки рта опустились, выдавая крайнюю усталость.

Вошедший комиссар Цзян окинул нас взглядом:

— Госпожа Ша, не желаете ли взглянуть на командира бригады?

Спихнув меня на кресло, сестра вскочила.

— Ложь! — вскричала она.

— Ложь? — нахмурился комиссар. — С какой стати мне лгать?

Он подошёл к столу, наклонился и задул лампу. Через окно комнату озарили красные солнечные блики. Вытянув руку, он церемонно — а может, это были вовсе и не церемонии — пригласил:

— Прошу, госпожа Ша. И вот ещё что. Мы не хотим загонять его в угол. Признав свои ошибки и встав на верный путь, он может быть назначен заместителем командира нашего отряда.

С трудом переставляя негнущиеся ноги, сестра дошла до двери и на пороге оглянулась на матушку.

— И вы, тётушка, тоже ступайте, — сказал комиссар, — вместе со всеми детьми.

Мы прошли череду внутренних ворот усадьбы Сыма и пересекли один за другим несколько похожих друг на друга двориков. Пересекая пятый, мы увидели лежащих там раненых. Одному из них перевязывала ногу барышня Тан. Ей помогала пятая сестра. Она была так озабочена, что даже не заметила нас.

— А вот твоя пятая сестра, — негромко сообщила матушка, и Лайди бросила на младшую сестру быстрый взгляд.

— Дорогую цену пришлось заплатить, — заговорил комиссар. В шестом дворике на створке от ворот лежало несколько трупов, лица их были прикрыты белой тканью. — Героически погиб командир отряда Лу, — продолжал он. — Это невосполнимая потеря. — Наклонившись, он поднял белую тряпицу, и мы увидели бородатое лицо, забрызганное кровью. — Бойцы хотели с командира бригады Ша живьём шкуру спустить, — добавил комиссар, — но наши политические убеждения этого не позволяют. Нашей верой впору, как говорится, сотрясти небо и землю, впечатлить духов и богов — верно, госпожа Ша?

Пройдя через седьмой дворик и обогнув высоченный экран перед входом, мы оказались на высоких ступенях главных ворот Фушэнтана.

На улице царило оживление. С востока на запад несколько покрытых пылью бойцов отряда вели под узды лошадей, а с запада на восток солдаты с помощью местных жителей тянули на верёвках джип. Встретившись перед воротами Фушэнтана, и те и другие остановились. Двое — с виду младшие командиры — подбежали к нам. Вытянувшись перед комиссаром, они козырнули и одновременно, стараясь перекричать друг друга, стали докладывать: один — о захвате тринадцати боевых лошадей, другой — об американском джипе, у которого, к сожалению, пробит радиатор. Цзян высоко оценил их успехи; от его похвалы они выпятили грудь, вздёрнули подбородки, глаза их засияли.

Комиссар привёл нас к церкви. По обе стороны от входа стояли шестнадцать вооружённых часовых. Цзян приветственно поднял руку, бойцы отдали честь оружием, перехватив приклады винтовок и щёлкнув каблуками. Так мы, кучка женщин и детей, неожиданно оказались в роли генералов, инспектирующих войска.

В юго-восточном углу церкви сгрудилось около шестидесяти пленных в зелёной форме. Прогнившие балки у них над головой были покрыты белыми гроздьями грибов. Перед ними, спиной к нам, стояли четверо автоматчиков: левая рука на изогнутом, как коровий рог, магазине, четыре пальца правой руки сжимают гладкий, как девичья ножка, приклад, указательный палец — на утином язычке спускового крючка. Рядом грудой дохлых змей валялись кожаные ремни. Пленные могли передвигаться, лишь поддерживая брюки руками.

На губах Цзяна мелькнула еле заметная улыбка, он кашлянул, — возможно, чтобы привлечь внимание. Пленные медленно подняли головы. Глаза у них оживились, вспыхивая, как блуждающие огни. Они явно узнали Лайди — кто-то сразу, кто-то на второй, а может, и на пятый раз. Ведь если верить комиссару Цзяну, она была правой рукой командира бригады. Неизвестно, что она чувствовала, но глаза её покраснели от слёз, она побледнела и опустила голову на грудь.

Эти пленные напомнили мне чёрных ослов отряда стрелков. Когда их привели в церковь, они тоже сбились в кучу — парами по четырнадцать: один пощипывает другого за ногу, другой покусывает приятеля за зад. Тут и забота друг о друге, и взаимопомощь, и защита. Где, интересно, этот сплочённый отряд ослов нашёл свой конец? Может, их разгромил партизанский отряд Сыма Ку у Маэршань,[85]

а может, постарались тайные агенты японцев под Гэболин?[86]

В святой день моего крещения изнасиловали матушку. Все эти одетые в зелёную форму солдаты, которые начинали как отряд стрелков, — мои заклятые враги. Теперь, во имя Отца, Сына и Святого Духа, они должны понести заслуженное наказание. Аминь.

— Ну что, братва, проголодались небось? — обратился к ним Цзян.

Пленные снова подняли головы. Кое-кто вознамерился было ответить, но промолчал. Другие и не думали отвечать.

— Оглохли, что ли, или языки проглотили, сынки? — не выдержал один из охранников Цзяна. — Вам комиссар отряда вопрос задал!

— А ну попридержи язык! — сурово оборвал охранника Цзян. Тот покраснел и опустил голову. А Цзян продолжал: — Мы знаем, братцы, что вы голодны и хотите пить, а может, и животом страдаете — у таких круги под глазами и холодный пот прошибает. Продержитесь ещё немного, еда скоро будет. У нас здесь условия не ахти, разносолов не обещаю. Сначала котёл бобового супа, чтобы заодно и жажду утолить, а в полдень — пампушки из белой муки и жареная конина с чесноком.

На лицах пленных отразилась радость, некоторые набрались смелости и стали тихо переговариваться.

— Лошадей полегло немало, — продолжал Цзян, — и всё добрые. Такая досада, что вы нарвались на наше минное поле. Кто знает, может, вам достанется мясо лошадей, на которых вы шли в бой. Хотя и говорят, что мулов и лошадей можно сравнить с благородными мужами, но это, в конце концов, всего лишь лошади. Человек — душа всего сущего, так что ешьте до отвала!

Пока он разглагольствовал про лошадей, два пожилых бойца внесли большущий бидон, покряхтывая под его тяжестью. За ними, балансируя, шли два бойца помоложе, каждый со стопкой больших грубых керамических чашек, высившейся от живота до подбородка. «Суп! Суп!» — кричали пожилые, словно кто-то загораживал им дорогу. Молодые старательно высматривали, куда бы сгрузить свои чашки. Пожилые медленно наклонились и поставили бидон на землю. Молодые, приседая, старались не наклоняться и лишь у самой земли убрали ладони из-под своей ноши. Башенки из чашек стояли, покачиваясь, а бойцы, выпрямившись, утёрли рукавом пот.

Комиссар помешал суп большим деревянным черпаком.

— Красный сахар добавляли? — спросил он.

— Докладываю, комиссар: красного сахара не нашли, добавили банку белого. Взяли в доме семьи Цао. Старушка Цао никак отдавать не хотела: прижала банку к себе и не отпускает…

— Ладно, ладно, разливайте, пусть поедят братишки! — Комиссар отложил черпак и, словно вдруг вспомнив про нас, обернулся: — Не желаете отведать солдатской пищи?

— А что, комиссар на бобовый суп нас сюда привёл? — презрительно фыркнула Лайди.

— А почему бы и не съесть? — оживилась матушка. — Давай, старина Чжан, — узнала она повара, — налей-ка мне и всем девочкам.

— Мама, а если он отравлен?! — всполошилась Лайди.

— А у госпожи Ша богатое воображение! — расхохотался комиссар. — Он зачерпнул из бидона и, высоко подняв черпак, медленно вылил содержимое обратно, чтобы продемонстрировать суп на цвет и дать почувствовать его аромат. Потом снова отложил черпак: — Мы сыпанули туда пакет мышьяка и две пакета крысиного яда. После первой же ложки через пять шагов вам будет плохо с сердцем, через шесть вы свалитесь, а через семь будете истекать кровью. Есть смельчаки отведать?

Вперёд вышла матушка. Она взяла чашку, протёрла её рукавом от пыли, налила супа и подала старшей сестре. Та отказалась.

— Тогда я, — сказала матушка. Она подула на суп, сделала первый глоток, а потом приложилась ещё несколько раз. После этого наполнила ещё три чашки и протянула шестой и восьмой сёстрам и наследнику Сыма.

— Нам, нам теперь плесни! — загалдели пленные. — По три чашки слопаем, отравленный или нет.

Молодые бойцы раздавали чашки, пожилые орудовали черпаками, наполняя их одну за другой. Бойцы с автоматами расступились и теперь стояли боком к нам. Было видно, что они не сводят глаз с пленных. Те выстроились в очередь, одной рукой поддерживая штаны, а другой готовясь принять свою порцию, причём со всей осторожностью, чтобы не обжечься. Один за другим они неторопливо возвращались в свой угол, садились на корточки и, держа чашку уже двумя руками, начинали есть, дуя на горячий суп перед каждым глотком. Так они и ели этим проверенным способом — дуя и прихлёбывая маленькими глотками: иначе можно обжечь и рот, и внутренности. У барчука Сыма такого опыта не было, он сделал большой глоток и уже не мог ни выплюнуть горяченный суп, ни проглотить. В результате весь рот у него побелел от ожога.

— Второй дядюшка… — тихо проговорил один из пленных, протянув руку за чашкой с супом. Пожилой боец с черпаком поднял голову и уставился на молодого парня. — Не узнаёте, второй дядюшка? Это же я, Сяо Чан…

Пожилой замахнулся и огрел Сяо Чана черпаком по руке.

— Какой я тебе дядюшка! — загремел он. — Обознался, милок, такого племянничка, чтобы обрядился в зелёную шкуру предателя, у меня быть не может!

Ойкнув, Сяо Чан уронил чашку с супом себе на ноги и взвыл от боли. Он нагнулся, чтобы потереть обожжённое место, и брюки тут же съехали до колен, открыв на обозрение грязные, заношенные трусы. Ойкнув ещё раз, он уже двумя руками подхватил спущенные брюки, и, когда выпрямился, в глазах у него блеснули слёзы.

— Где твоя дисциплина, старина Чжан! — рассердился комиссар. — Кто тебе позволил руки распускать? Доложи по команде — трое суток ареста!

— Этот тип дядюшкой меня назвал… — пролепетал Чжан.

— Сдаётся мне, ты и впрямь его второй дядюшка, — заключил комиссар. — Чего тут скрывать? Будет выполнять, что ему говорят, — примем в отряд. Сильно обжёгся, приятель? Погоди чуток, придёт санинструктор, помажет меркурохромом. Суп он пролил, так что налей-ка ему ещё чашку и бобов добавь.

Злополучный племянник, прихрамывая, двинулся в угол с самой густой порцией, а на его место встал следующий.

Церковь наполнилась чавканьем и хлюпаньем. Бойцы на раздаче на какое-то время остались без дела. Один из молодых стоял, облизывая губы, второй не спускал глаз с меня. Один из пожилых скрёб черпаком дно бидона, другой достал трубку и кисет, собираясь закурить. Матушка приставила чашку к моим губам, но я с отвращением отпихнул её грубый край: мой рот был приспособлен лишь к соску — и ни к чему другому.

Старшая сестра хмыкнула, а когда комиссар взглянул на неё, на лице её было написано презрение.

— А что, съем-ка чашку и я, — проговорила она.

— Конечно, хорошее дело, — поддержал комиссар. — Глянь на себя, скоро совсем как засохший баклажан будешь. Старина Чжан, быстро налей чашку госпоже Ша. Да погуще.

— Мне бы пожиже, — сказала сестра.

— Пожиже, — поправился комиссар.

— И вправду сахару положили, — подтвердила сестра, отхлебнув глоток. — Поешь и ты, комиссар, а то столько уже наговорил, что, наверное, горло пересохло.

Тот ущипнул себя за шею:

— И впрямь пересохло. Давай, старина Чжан, плесни и мне чашку. И тоже пожиже.

Прихлёбывая суп, комиссар разговорился с сестрой о зелёных бобах — сколько их разных видов. Рассказал, что в его родных местах выращивают песочные бобы — они развариваются сразу, как только закипает вода. Здешние совсем другое дело: их надо варить не меньше Двух часов. От зелёных бобов они перешли к обсуждению соевых. Ну просто два знатока бобовых культур. После бобов комиссар хотел было перейти на разновидности арахиса, но сестра бесцеремонно шмякнула чашку на пол:

— Послушай, Цзян, что за ловушку ты готовишь?

— Вы слишком впечатлительны, госпожа Ша, — усмехнулся Цзян. — Пойдёмте, командир бригады небось заждался.

— И где же он? — с издёвкой спросила сестра.

— Ну конечно там же, в незабвенном месте.

У ворот нашего дома часовых было ещё больше, чем у входа в церковь. Вход в восточную пристройку охраняла ещё одна группа часовых под началом Бессловесного Суня. Он сидел на бревне, поигрывая своим бирманским мечом. На ветвях персикового дерева устроилась Птица-Оборотень. Она болтала ногами и грызла зажатый в руке огурец.

— Что ж, ступайте, — сказал Цзян. — И постарайтесь уговорить его. Будем надеяться, он выйдет из тьмы к свету.

Сестра вошла внутрь, и оттуда донёсся её пронзительный визг.

Мы вбежали следом за ней и увидели Ша Юэляна. Он висел на балке в шерстяном френче зелёного цвета и в начищенных до блеска кожаных сапогах. Я запомнил его как человека небольшого роста, но там, на балке, он казался невероятно высоким.


Глава 18

Спустившись с кана и ещё не продрав как следует глаза, я ринулся к матушкиной груди. Бесцеремонно добрался до неё, вцепился обеими руками в пампушку её основания, открыл рот и поймал сосок. Во рту разлилось жжение, на глаза навернулись слёзы. Обиженный, не веря в то, что произошло, я выплюнул сосок и поднял взгляд на матушку. С виноватой улыбкой она потрепала меня по голове:

— Тебе семь лет, Цзиньтун, ты уже взрослый мужчина, сколько можно сосать грудь!

Матушкины слова ещё висели в воздухе, а до Цзиньтуна донёсся звонкий, как колокольчик, милый смех восьмой сестрёнки. Взор застлала чёрная пелена, и Цзиньтун рухнул навзничь. В полных отчаяния глазах намазанные перцем груди взмывали ввысь красноглазыми голубками. Чем только матушка не мазалась, чтобы отлучить меня от груди, — и соком сырого имбиря, и толчёным чесноком, и водой с запахом тухлой рыбы, и даже вонючим куриным помётом. На этот раз она взяла перечное масло. Все прежние попытки терпели провал, потому что Цзиньтун падал на пол и притворялся мёртвым. Вот и теперь я лежал на полу и ждал, когда матушка, как и раньше, пойдёт отмывать грудь. Чётко вспомнился приснившийся ночью кошмар: матушка отрезает одну грудь и бросает на пол со словами «Соси, это тебе!». Откуда ни возьмись выскакивает чёрная кошка, хватает грудь и убегает.

Матушка подняла меня и усадила за стол. Лицо у неё было очень строгое.

— Можешь говорить что угодно, но от груди я тебя отучу! — твёрдо заявила она. — Или ты решил всю меня высосать, чтобы я в сухую щепку превратилась, а, Цзиньтун?

Сидевшие за столом и уплетавшие лапшу барчук Сыма, Ша Цзаохуа и восьмая сестрёнка Юйнюй обратили на меня полные презрения взгляды. Издала холодный смешок и сидевшая на груде золы у печки Шангуань Люй. Тело её иссохло, и кожа отваливалась пластами, как рисовая бумага. Барчук Сыма высоко поднял палочками подрагивающий червячок лапши и покачал у меня перед лицом. Потом этот червяк скользнул ему в рот. Какая гадость!

Матушка поставила на стол чашку дымящейся лапши и вручила мне палочки:

— На, ешь. Попробуй, какую лапшу приготовила твоя шестая сестра.

Шестая сестра в это время кормила у печки Шангуань Люй. Она повернулась и смерила меня враждебным взглядом:

— Такой большой, а всё титьку сосёт. Ну куда это годится!

Тут я возьми да и шваркни в неё всю эту лапшу. Сестра вскочила, вся в белых червячках, и возмущённо закричала:

— Мама, ты совсем его распустила!

Матушка отвесила мне подзатыльник.

Я бросился к шестой сестре и обеими руками вцепился аккурат ей в грудки. Слышно было, как они запищали, будто цыплята, которых цапнула за крылья крыса. Сестра аж согнулась от боли, но я хватки не ослаблял.

— Мама, мамочка! — верещала она, и её вытянутое лицо пожелтело. — Ну смотри, что он вытворяет…

— Гадёныш! Гадёныш маленький! — воскликнула матушка, и её гнев обрушился на мою бедную голову.

Я упал и потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, голова раскалывалась от боли. Барчук Сыма как ни в чём не бывало продолжал забавляться с лапшой, поднимая её вверх, перед тем как съесть.

Из-за края чашки на меня глянула Ша Цзаохуа. Вся мордочка у неё была в прилипшей лапше. Глянула робко, но дала почувствовать, что преисполнена уважения ко мне. Шестая сестра, сидя на порожке, всхлипывала. У неё болела грудь. Шангуань Люй буравила меня недобрым взглядом. Матушка с искажённым от возмущения лицом смотрела на разбросанную по полу лапшу.

— Вот ведь ублюдок! Думаешь, легко эта лапша достаётся? — Она собрала горсть лапши — нет, клубок червей, — зажала мне нос и запихнула в широко раскрывшийся рот. — Жри давай, всё жри! До костей всю высосал, наказание моё!

Я с шумом извергнул всё обратно, вырвался и выбежал во двор.

Там, в чёрном халате, склонившись над точильным камнем, точила нож Лайди. Халат был велик ей, она ходила в нём, не снимая, все эти четыре года. Лайди дружески улыбнулась мне, но в тот же миг выражение лица у неё изменилось.

— На этот раз точно глотку ему перережу, — процедила она сквозь зубы. — Пришёл его час, нож мой острее северного ветра и холодней, понять он заставит: за жизни погубленные расплачиваются своей.

Я был не в настроении и прошёл мимо. Все считали, что она умом повредилась. А я думал, притворяется, только вот зачем — непонятно.


Однажды — она обитала тогда в западной пристройке — она, забравшись на жёрнов и свесив длинные ноги, закрытые полами чёрного халата, рассказала, как купалась в роскоши, когда странствовала с Ша Юэляном по Поднебесной. Каких только удивительных вещей не повидала! У неё был ящик, который умел петь, стёклышки, с которыми всё далёкое делалось близким. Тогда я посчитал всё это бредом, но вскоре сам увидел этот ящик: его как-то принесла пятая сестра, Паньди. Эта жила у подрывников припеваючи и раздобрела, как жерёбая кобыла. Она осторожно поставила эту штуковину с раскрытой, как цветок, жёлтой медной трубой на кан и с довольным видом позвала нас:

— Идите все сюда, кругозор расширять будем! — И сняв красную материю, стала раскрывать секрет ящика. Сначала взялась за ручку и со скрипом крутанула. Затем таинственно усмехнулась: — Вот, послушайте: так хохочет иностранец. — Раздавшиеся из ящика звуки перепугали нас до смерти. Смех иностранца походил на стенания призраков из слышанных нами сказаний.

— Унеси сию же минуту, унеси прочь этот ящик с призраками! — замахала руками матушка.

— Ну и тёмная же ты, мама. Скажешь тоже — ящик с призраками! Граммофон это, — вздохнула Паньди.

С улицы через окно донёсся голос Лайди:

— Игла стёрлась, новую вставить надо!

— Опять ты, госпожа Ша, что-то корчишь из себя, — издевательским тоном изрекла пятая сестра.

— Эту штуковину я испортила, — презрительно бросила старшая. — Помочилась в эту твою жёлтую трубу. Не веришь — понюхай.

Пятая сестра нахмурилась и, сунув нос в раструб, стала принюхиваться. Но не сказала, учуяла что или нет. Я тоже сунул свой любопытный нос и вроде бы уловил что-то вроде душка тухлой рыбы, но сестра тут же оттолкнула меня.

— Лиса блудливая! — с ненавистью выпалила она. — Лучше бы тебя пристрелили. Зря я за тебя заступалась.

— Да я бы его прикончила, кабы не ты! — отвечала старшая. — Вы только гляньте на эту якобы девственницу! Титьки, как старый турнепс, дряблые, Цзяном пообсосанные.

— Предательница, сука предательская! — костерила её Паньди, невольно прикрыв рукой отвислые груди. — Жёнушка вонючая пса-предателя!

— А ну катитесь отсюда! — рассвирепела матушка. — Обе катитесь, чтоб вам сдохнуть! Глаза бы мои вас не видели!

В душе у меня зародилось уважение к Лайди. Ведь помочилась-таки в эту драгоценную трубу! Насчёт стеклышек, с которыми далёкое делается близким, тоже, конечно, правда. Бинокль это, у каждого командира на шее болтается.

— Дурачок маленький! — приветливо окликнула меня Лайди, удобно устроившаяся на сене в ослином корыте.

— Никакой я не дурачок, нисколечки не дурачок! — защищался я.

— А по-моему, очень даже дурачок. — Она резко задрала чёрный халат, согнула в коленях ноги и позвала приглушённым голосом: — Глянь-ка сюда! — Луч солнца осветил её ноги, живот и похожие на поросят груди. — Забирайся. — На её лице играла усмешка. — Забирайся, пососи меня. Матушка кормила грудью мою дочь, а я дам тебе пососать свою. И будем в расчёте.

Весь трепеща от страха, я приблизился к корыту. Она выгнулась всем телом, как карп, ухватила меня за плечи и накрыла мне голову полами своего халата. Опустилась кромешная тьма, и я, дрожа от любопытства, стал шарить в этой тьме, таинственной и завлекательной. Пахло так же, как от той граммофонной трубы.

— Сюда, сюда, — словно издалека, донёсся её голос. — Дурачок. — И она засунула мне в рот сосок. — Соси, щенок ты этакий. Нет, не нашей ты породы, не из Шангуаней, ублюдок маленький.

Во рту плавилась горьковатая грязь с её соска. Из подмышки пахнуло так, что стало нечем дышать. Казалось, я сейчас задохнусь, но она держала меня за голову обеими руками и судорожно выгибалась всем телом, словно желая запихнуть мне в рот всю грудь целиком, огромную и твёрдую. Понимая, что этой пытки больше не выдержу, я взял и укусил её за сосок. Она подскочила как ошпаренная, я выскользнул из-под чёрного халата и скрючился у неё в ногах, предчувствуя, что сейчас огребу тумаков. По её впалым смуглым щекам текли слёзы. Груди под чёрным халатом яростно вздымались и опускались, как птицы, распушившие после спаривания своё прекрасное оперение.

Мне стало очень стыдно, я протянул руку и дотронулся пальцем до её руки. Она погладила меня по шее и тихо сказала:

— Братишка, милый, не говори никому про сегодняшнее.

Я понимающе кивнул.

— Скажу по секрету, — добавила она, — во сне мне явился муж. Сказал, что не умер, что душа его поселилась в теле какого-то мужчины, светловолосого и белолицего.


Это воспоминание молнией пронеслось у меня в голове, тем временем я уже вышел в проулок. По главной улице мчались как сумасшедшие пятеро подрывников. Их лица выражали бурную радость. Один из них, толстяк, толкнул меня на бегу:

— Малец, японские черти капитулировали! Дуй домой и скажи матери: Япония капитулировала, война Сопротивления закончилась, победа!

На улице с радостными криками прыгали солдаты, среди них, ничего не понимая, толклись местные жители. Японские черти капитулировали, Цзиньтуна отлучили от груди. Лайди дала мне свою, но молока у неё не было, только вонючая грязь на соске, как вспомнишь — ужас! С северного края проулка большими прыжками примчался Бессловесный Сунь с Птицей-Оборотнем на руках. После гибели Ша Юэляна матушка выставила его вместе со всем отделением из нашего дома, и он поселился с ними в своём собственном. Сестра тоже переехала к нему. Теперь рядом их не было, но в доме немого часто раздавались по ночам её бесстыдные вопли и какими-то окольными путями достигали наших ушей. А сейчас он притащил её сюда. Выставив огромный живот, она сидела у него на руках в накинутом на плечи белом халате. Похоже, он был пошит по тому же образцу, что и чёрный халат Лайди, разнились они лишь цветом. При мысли о халате Лайди вспомнилась её грудь, а воспоминание о груди Лайди заставило обратить внимание на грудь третьей сестры. Из всех женщин семьи Шангуань её груди были самые классные: прелестные и живые, чуть задранные вверх мордочкой ёжика. Так что же, раз у неё груди высший сорт, значит, у Лайди не высший? Ответить на этот вопрос прямо я не могу. Потому что, едва лишь начав что-то осознавать в окружающей действительности, понял: красивыми могут быть самые разные груди; назвать какие-то уродливыми язык не поворачивается, а сказать, что эти вот красивые, получается запросто. Встречаются же и ёжики красивые, бывают и красивые поросята. Поставив сестру на землю, немой замычал своё «а-а, а-а-о» и дружелюбно помахал у меня перед носом кулачищами размером с лошадиную подкову. Я понял, что это мычание следует понимать как «Японские черти капитулировали». А он припустил дальше по улице, словно дикий буйвол.

Птица-Оборотень разглядывала меня, склонив голову набок. Её ужасающих размеров живот напоминал разжиревшего паука.

— Ты горлица или гусь? — спросила она своим щебечущим голосом, хотя трудно сказать, был ли этот вопрос адресован мне. — Улетела моя птичка, улетела! — На её лице отразилась паника.

Я указал в сторону улицы, она вытянула вперёд руки, что-то чирикнула и побежала туда, топая босыми ногами. Бежала она очень быстро, и я диву давался: неужели этот огромный живот не мешает? А не будь у неё живота, пожалуй, и взлетела бы. То, что беременные бегают медленнее, представление ложное. На самом деле, когда мчится стая волков, совсем не обязательно, что беременные волчицы отстают; и среди стаи летящих птиц непременно есть самки с оплодотворёнными яйцами. Вот и Птица-Оборотень добежала до собравшихся на улице этаким мощным страусом.

К воротам дома спешила и пятая сестра. У неё тоже выпячивался большой живот, а серая гимнастёрка на груди промокла от пота. Бежала она совсем не так ловко, как третья. Та на бегу размахивала руками, будто крыльями, а пятая сестра поддерживала живот обеими руками и пыхтела, как кобыла, тянущая повозку в гору. Самая высокая из сестёр Шангуань, Паньди отличалась ещё и самой пышной фигурой. Груди у неё, разбойные и лихие, постукивали, когда сталкивались, словно были наполнены газом.


Ночь была тёмная, хоть глаз выколи, и старшая сестра в своём чёрном халате, спрятав лицо под чёрной вуалью, пробралась через сточную канаву в усадьбу Сыма. Ориентируясь на кислый запах пота, она подобралась к ярко освещённой комнате. Плитки двора поросли зеленоватым мхом, идти было скользко. Сердце, готовое выскочить, бешено колотилось в горле. В руке она судорожно сжимала нож, во рту стоял металлический привкус. Сестра приникла к щели в створчатой двери, и открывшаяся перед ней картина ужаснула её и потрясла. Колеблющийся свет большой оплывшей свечи отбрасывал пляшущие тени; на зелёных плитках пола валялась беспорядочно разбросанная серая форма, чей-то грубый носок повис на краю палевого унитаза. На худом смуглом теле Цзян Лижэня в чём мать родила распласталась Паньди. Лайди влетела в комнату, но тут же застыла перед бесстыдно выставленными ягодицами младшей сестры; в ложбинке на копчике поблёскивали капельки пота. Ненавистный Цзян Лижэнь, которого Лайди вознамерилась прикончить, был надёжно защищён.

— Убью! Убью обоих! — закричала она, высоко занеся нож.

Паньди скатилась под кровать, а Цзян Лижэнь, схватив одеяло, рванулся к старшей сестре и повалил её на пол.

— Так и знал, что это ты! — ухмыльнулся он, сдёрнув вуаль.


— Японцы капитулировали! — крикнула пятая сестра, остановившись у ворот, и снова выбежала на улицу, потащив за собой и меня. Рука у неё была влажная от пота, в этом запахе я учуял ещё и примесь табака. Этот был запах её мужа, Лу Лижэня, который сменил фамилию с Цзян на Лу в память о командире батальона, героически погибшем при разгроме бригады Ша. Вместе с потом пятой сестры его запах разносился по всей улице.

Там кричали и прыгали от радости бойцы батальона, многие со слезами на глазах; они наскакивали друг на друга, хлопали по плечу. Кто-то забрался на совсем уже накренившуюся колокольню и ударил в старинный колокол. Народу на улице становилось всё больше: кто пришёл с гонгом, кто привёл молочную козу на верёвке, один даже принёс кусок мяса, который подпрыгивал на листе лотоса, как живой. Моё внимание привлекла женщина с медными колокольчиками на груди. Она как-то странно пританцовывала, груди у неё прыгали вверх-вниз, и колокольчики громко звенели. В воздухе висели тучи пыли, все орали до хрипоты. Стоявшая в толпе Птица-Оборотень вертела головой туда-сюда, а немой тыкал своими кулачищами каждого, кто случался рядом. Из усадьбы Сыма солдаты принесли на руках Лу Лижэня, высоко подняв его, как бревно. С криками «Эге-гей! Эге-гей!» они подбросили его в воздух аж до верхушек деревьев, потом ещё и ещё раз…

— Лижэнь! — кричала пятая сестра, держась за живот, и слёзы текли у неё по лицу. — Лижэнь! — Она пыталась протиснуться среди солдат, но всякий раз её выпихивали сомкнувшиеся тощие задницы.

Перепуганное этим бурным весельем, солнце заметно прибавило ходу и вскоре присело на землю передохнуть, откинувшись на деревья по гребню песчаных холмов. Кроваво-красное с головы до ног, истекая потом и полыхая жаром, всё в каких-то пузырях, оно переводило дух, словно седовласый старец, и наблюдало за этой толпой.

Сначала в пыль упал один человек, за ним повалилось ещё несколько. Поднятая пыль мало-помалу оседала, покрывая лица людей, их руки и пропитанные потом тужурки. В кроваво-красных лучах на улице лежало множество недвижных тел, подобных мертвецам. Стали сгущаться сумерки; с болот и прудов, заросших камышом, потянул прохладный ветерок, он принёс с собой гудок паровоза, тянувшего состав через мост. Все навострили уши прислушиваясь. А может, я один навострил уши.

Война Сопротивления победно завершилась, но Шангуань Цзиньтуна отлучили от груди. Появились мысли о смерти. Хотелось прыгнуть в колодец или броситься в реку.

Из груды валяющихся на улице тел стала медленно выползать фигура в жёлтом от пыли халате. Встав на колени, она принялась откапывать из пыли нечто такого же цвета, как и её халат, как и всё остальное на улице. На руках у неё появилось одно существо, потом другое. Оба верещали, как гигантская саламандра.[87]

Посреди бурной радости празднования победы в войне Сопротивления третья сестра, Птица-Оборотень, родила двух мальчиков.

Сестра и её дети заставили меня на время забыть о своих переживаниях. Я тихонько пробрался поближе, чтобы взглянуть на племянников. Переступая через чьи-то ноги и головы, я наконец приблизился настолько, чтобы разглядеть сморщенные личики и тельца младенцев, извалявшихся в жёлтой пыли, увидеть их лысые головки, гладкие, как тыквочки. Когда они в плаче разевали рты, вид у них был просто жуткий, и мне почему-то почудилось, что тельца этих двух созданий могут покрыться толстой чешуёй, как у карпа. Я невольно отпрянул, наступив при этом на руку лежащего рядом мужчины. Вместо того чтобы наподдать мне или выругаться, он лишь крякнул, неторопливо сел, а потом так же неторопливо встал. Когда он стёр с лица пыль, стало ясно, кто это, — муж пятой сестры, Лу Лижэнь. Что ищешь, Лу Лижэнь? А искал он пятую сестру, которая с трудом поднялась из зарослей травы под стеной и бросилась к нему в объятия.

— Победа, победа! Наконец-то мы победили, — твердила она, обхватив его голову и беспорядочно ероша волосы. Они что-то тихо мурлыкали, поглаживая друг друга. — Давай назовём нашего ребёнка Шэнли,[88]

— услышал я голос сестры.

К тому времени старичок-солнце уже притомилось и готовилось отойти ко сну. Свой ясный свет пролила луна, эта малокровная, но прелестная вдовушка. Обняв пятую сестру, Лу Лижэнь собрался было уйти, но время выбрал явно не самое подходящее, потому что именно в этот момент в деревню входил муж второй сестры, Сыма Ку, со своим антияпонским батальоном спецназначения.

Батальон состоял из трёх рот. Первая, кавалерийский эскадрон, насчитывала шестьдесят шесть лошадей смешанной илийско-монгольской[89]

породы, а бойцы его были вооружены американскими ручными пулемётами «томпсон», которые отличались изяществом линий и позволяли вести беглый огонь. Вторая рота, самокатчики, катила на шестидесяти шести велосипедах марки «Кэмэл», и у бойцов через плечо висели немецкие зеркальные[90]

«маузеры» с магазином на двадцать патронов. Бойцы третьей роты верхом на шестидесяти шести крепких, быстрых мулах были вооружены японскими винтовками «арисака». Имелось в батальоне и небольшое спецподразделение с тринадцатью верблюдами — они перевозили инструменты для ремонта велосипедов и запчасти к ним, а также всё необходимое для починки оружия и сохранности боеприпасов. На верблюдах передвигались также Сыма Ку с Шангуань Чжаоди и их дочери Сыма Фэн и Сыма Хуан. Ещё на одном верблюде восседал американец по имени Бэббит. На верблюде, замыкающем этот караван, покачивался похожий на чёрную обезьяну Сыма Тин, одетый в армейские брюки и серую с розоватым отливом шёлковую рубашку. Он был мрачен, будто его обидели.

Бэббит отличался от всех не только спокойным взглядом голубых глаз, мягкими, светлыми волосами и ярко-красными губами. На нём была рыжая кожаная куртка, парусиновые брюки с множеством больших и маленьких карманов и высокие ботинки из оленьей кожи. В таком необычном наряде он въехал на своём верблюде вслед за Сыма Ку и Сыма Тином.

Конный эскадрон Сыма Ку влетел в деревню, как сверкающий вихрь. На шестёрке вороных в первой шеренге красовались в шерстяных мундирах цвета хаки молодые бравые всадники, сияя начищенными до блеска медными пуговицами на груди и на рукавах. Сверкали кавалерийские краги, отливали блеском «томми» на груди и каски на голове, поблёскивали даже лошадиные бока. Приблизившись к лежащим на земле солдатам, эскадрон перешёл на шаг, а вороные первой шеренги загарцевали, подняв головы, когда их шестеро всадников сняли автоматы и принялись палить в затухающее небо. Темноту расчертили яркие полоски трассирующих пуль, с деревьев посыпались листья.

Вздрогнув от выстрелов, Лу Лижэнь с Паньди в испуге оторвались друг от друга.

— Вы что за часть? — крикнул комиссар.

— Дедушки твоего та самая часть, — осклабился молодой кавалерист.

Не успел он договорить, как по волосам Лу Лижэня чиркнула шальная пуля, и комиссар неуклюже растянулся на земле. Но тут же вскочил и завопил:

— Я командир и политический комиссар батальона подрывников и хочу видеть вашего старшего офицера!

Его слова потонули в грохоте автоматных очередей.

Подрывники бестолково пытались встать на ноги, натыкаясь друг на друга и снова падая. Кавалеристы понукали лошадей, возникла толчея, и ряды эскадрона расстроились. Низкорослые вёрткие лошади, словно стая хитрых, рыскающих в поисках добычи котов, перепрыгивали через тех, кто не успел подняться, и тех, кто поднялся, но завалился снова. Сзади напирали остальные шеренги эскадрона, перепуганные люди с криком бессмысленно топтались среди лошадей. Они, подобно пустившим корни деревьям, не могли убежать, и им ничего не оставалось, как только принимать сыпавшиеся отовсюду удары. Эскадрон уже прошёл, а они ещё до конца не осознали, что произошло. И тут появилась рота на мулах — ровным строем, тоже во всём блеске, мулы вышагивали, горделиво подняв головы, как и восседавшие на них бойцы с карабинами.

Конный эскадрон тем временем перестроил свои ряды и теснил подрывников с другого конца улицы. Зажатые с двух сторон, те сгрудились посередине. Самые шустрые хотели было улизнуть проулками, но их перехватили самокатчики третьей роты в светло-коричневых гражданских костюмах и открыли по ним огонь из «маузеров». Пули поднимали фонтанчики пыли у ног перепуганных беглецов, и им пришлось вернуться. Вскоре всех бойцов и командиров батальона согнали на главную улицу, перед воротами Фушэнтана. И почему они, спрашивается, не прорвались в Фушэнтан и не заняли оборону, укрепившись в глубине двориков этой огромной усадьбы? Да потому, что лазутчики Сыма Ку заранее проникли в батальон, закрыли под шумок ворота и установили мины перед воротами и за ними.

Бойцы на мулах получили команду спешиться и освободить проход для прибывающего начальства. Вот в этот проход и устремились взоры подрывников, а также местных жителей, которые на свою беду оказались рядом с солдатами. У меня появилось смутное предчувствие, что те, кто появится, наверняка будут иметь отношение к семье Шангуань.

Солнце почти скрылось за песчаной грядой, от него остался лишь розоватый гребешок на фоне мрачно темнеющих деревьев. Над глинобитными хижинами пришлых заметались золотисто-красные вороны. В небесах уже выделывала головокружительные пируэты стая летучих мышей. Наступившая вдруг тишина свидетельствовала о скором появлении командования.

— Победа! Победа! — взревели глотки кавалеристов, когда на западе наконец показались украшенные красным шёлком верблюды.

Сыма Ку красовался в оливковой форме из первоклассной шерсти, в шапке лодочкой, которую у нас прозывают ослиной мандой, и с парой медалей на груди, с лошадиную подкову каждая. Пояс утыкан серебристыми патронами, на правом боку револьвер. Его верблюд, величественно задрав драконью шею и навострив стоящие торчком, как у собаки, уши, жевал похотливыми, как у лошади, губами и щурил прикрытые ресницами тигриные глаза. Вплывая в освобождённый кавалеристами проход, он покачивался, переставляя большие толстые ноги с подковами на раздвоенных, как у коровы, копытах, изгибал длинный и тонкий, как змея, хвост и поджимал тощий, как у барана, зад. Он походил на корабль, покачивающийся на волнах, а Сыма Ку, который восседал, скрестив перед собой ноги в кавалерийских крагах из первоклассной кожи, чуть откинувшись назад и выпятив грудь, — на горделивого моряка. Рукой в белой перчатке Сыма Ку поправил складки своего головного убора. Резкие черты лица, бронзовая от загара кожа с красными пятнышками на щеках, как на побитых морозцем кленовых листьях. Казалось, его лицо вырезано из сандала и защищено от влажности и коррозии тремя слоями тунгового масла. Кавалеристы отдали честь оружием и разом громко выкрикнули приветствие.

Следом шёл верблюд, который нёс на себе Шангуань Чжаоди, жену Сыма Ку. За эти годы её нежное, даже изящное лицо ничуть не изменилось. Она была в белой поблёскивающей накидке поверх куртки из жёлтого шёлка — на подкладке, с косым запахом, в красных шёлковых шароварах и изящных жёлтых кожаных туфельках. На руках — браслеты из тёмно-зелёной яшмы, на всех пальцах, кроме больших, — восемь золотых колец, а в ушах — блестящие зелёные виноградинки. Позже я узнал, что это были изумруды.

Не забыть бы упомянуть про моих высокочтимых племянниц, ехавших на верблюде сразу за Чжаоди. Толстая верёвка, пропущенная между горбами, соединяла два стульчика-корзины, сплетённых из навощённых веток. В левой корзине с цветами в волосах сидела Сыма Фэн, в правой — так же принаряженная Сыма Хуан.

Потом на глаза мне попался американец Бэббит. Сколько ему лет, было так же трудно сказать, как определить возраст ласточки, но по огоньку в его кошачьих глазах я решил, что он очень молод, — лишь недавно навострившийся топтать курочек петушок. А какое красивое перо было у него в голове! Верблюд покачивался, а его поза оставалась неизменной, — он напоминал привязанного к поплавку и пущенного в воду деревянного мальчика. Меня очень впечатлило такое умение, но вот как у него это получалось — оставалось загадкой. Лишь потом, когда мы узнали, что он американский военный лётчик, стало понятно, что он и верхом на верблюде чувствует себя как в кабине самолёта. Он не на верблюде ехал, а управлял бомбардировщиком «кэмэл», сажая его в глубоких сумерках на главной улице самого крупного городка северо-восточного Гаоми.

Замыкал шествие Сыма Тин. Этот член славной семьи Сыма ехал, понурив голову, без всякого настроения, верблюд у него был весь запылённый да ещё и хромал на одну ногу.

Собравшись с духом, Лу Лижэнь подошёл к верблюду Сыма Ку, надменно козырнул среди клубов пыли и громко обратился к нему:

— Командир Сыма, в этот день всенародного ликования мы рады приветствовать вас и ваших бойцов как гостей в укрепрайоне нашего отряда.

Сыма Ку расхохотался так, что чуть не свалился с верблюда. Похлопав по лохматому горбу, он обратился к кавалеристам, стоявшим перед ним и за ним:

— Нет, вы слышали, какую чушь он несёт?! Какой укрепрайон? Какие гости? Здесь мой дом, эта земля моя, кровная, здесь, на этой улице, моя матушка кровь пролила, когда меня рожала! Устроились тут, клопы вонючие, присосались к нашему Гаоми! Хватит, вон отсюда! Убирайтесь в свои заячьи норы, освобождайте мой дом!

Говорил он с яростным ожесточением, звучно и выразительно, чётко выговаривая слова. После каждой фразы он с силой хлопал верблюда по горбу, тот вздрагивал, а солдаты при этом разражались неистовым рёвом одобрения. Лицо Лу Лижэня после каждого хлопка становилось всё бледнее и бледнее. Наконец раздражённый донельзя верблюд напрягся всем телом, оскалил зубы, и вылетевшая из его широченных ноздрей вонючая кашица растеклась по лицу комиссара.

— Я протестую! — отчаянно завопил тот, вытираясь. — Я выражаю решительный протест, я доведу это до сведения самых высоких властей!

— Здесь самая высокая власть — это я, и вот тебе мой указ: даю полчаса, чтобы убраться из Даланя. По истечении этого времени применю оружие! — провозгласил Сыма Ку.

— Настанет день, придётся испить тебе горького вина, что сам приготовил, — мрачно бросил Лу Лижэнь.

Не обращая на него внимания, Сыма Ку громко скомандовал:

— Проводить этих друзей за пределы нашей территории!

Бойцы на лошадях и мулах сомкнули свои ряды. Оттеснённые подрывники двинулись в наш проулок. Там с обеих сторон через каждые несколько метров стояли вооружённые люди в штатском, они же заняли позиции на крышах домов.

Спустя полчаса промокшие до нитки бойцы батальона подрывников карабкались на противоположный берег Цзяолунхэ, и луна освещала их лица холодным светом. Переправилась большая часть отряда. Остальные, воспользовавшись суматохой, улизнули в кусты на дамбе или проплыли вниз по течению, выбрались на берег в безлюдном месте и, выжав одежду, под покровом ночи разбежались по домам.

Несколько сот бойцов стояли на дамбе как мокрые курицы, поглядывая друг на друга. У одних текли слёзы, другие втайне радовались. Окинув взглядом своих разоружённых солдат, Лу Лижэнь рванулся было к воде, явно с намерением утопиться, но его удержали крепкие руки. Он постоял ещё немного, погруженный в мрачные мысли, потом вдруг поднял голову и злобно заорал в сторону ликующей толпы на другом берегу:

— Погоди, Сыма Ку, настанет день, мы вернёмся, и прольётся кровь! Дунбэйский Гаоми наш, а не ваш! Да, пока он у вас, но всё вернётся на круги своя, и он снова будет нашим!

Что ж, пусть Лу Лижэнь ведёт своих бойцов зализывать раны, а мне следует вернуться к своим проблемам. Выбирая, утопиться в колодце или в реке, я в конце концов остановился на реке. Потому что слышал, что по реке можно доплыть до океана. Ведь добрались же по ней большие парусные лодки в тот год, когда открылись необычные способности у Птицы-Оборотня.

Переправу подрывников через реку под холодным светом луны — бестолковые шлёпания руками по воде, фонтаны брызг, шумное плескание, волны во все стороны — короче, столпотворение — всё это я видел собственными глазами. Бойцы Сыма патронов не жалели, они палили из своих «томпсонов» и «маузеров» очередями, и вода в реке закипала, как в котле. При желании они могли уничтожить всех подрывников до одного. Но они стреляли, только чтобы запугать, и убили и ранили лишь несколько человек. Поэтому когда подрывники вернулись с боями уже как отдельный полк и ставили солдат и командиров отряда Сыма к стенке, те считали, что это несправедливо.

Я заходил в воду всё глубже, река уже успокоилась и поблёскивала мириадами огоньков. Вокруг ног обвивалась речная трава, в колени мягко тыкались мелкие рыбёшки. Я сделал ещё несколько нерешительных шагов вперёд — вода достигла пупка. В животе заурчало, невыносимо захотелось есть. Перед моим взором возникли матушкины груди — такие родные, такие прекрасные, столь почитаемые мной. Но матушка уже намазала соски перцовым маслом, она снова сказала: «Тебе семь лет, хватит уже сосать грудь». И зачем только я дожил до семи лет! Почему не умер раньше! По щекам потекли слёзы. Так вот, пусть я лучше умру, чем позволю этой мерзкой еде марать мне внутренности. Я смело шагнул вперёд — вода покрыла плечи. Ощутив стремительное течение у самого дна, я попытался крепче упереться ногами, чтобы устоять под его напором. Крутящийся водоворот увлекал за собой, и меня охватил страх. Придонное течение быстро размывало ил, я чувствовал, что погружаюсь всё глубже, что меня тянет в самый центр этого страшного водоворота. Напрягшись, я попятился и громко закричал. В ответ донёсся вопль Шангуань Лу:

— Цзиньтун!.. Цзиньтун, сыночек дорогой, где ты?..

Затем послышались крики шестой сестры, Няньди, и старшей сестры, Лайди. Прозвучал ещё один тонкий голосок, знакомый и в то же время чужой. Я догадался: это моя вторая сестра, Чжаоди, та самая, с кольцами на пальцах. Вскрикнув, я упал, и водоворот тут же поглотил меня.

Первое, что я увидел, придя в себя, была торчащая прямо передо мной столь желанная матушкина грудь. Её сосок неясно смотрел на меня любящим взором. Другой был у меня во рту, он сам теребил мне язык и тёрся о дёсны, и из него беспрерывно текла струйка освежающего сладкого молока. От матушкиной груди исходил чарующий аромат. Позже я узнал, что она отмыла перцовое масло с грудей мылом из лепестков роз, которое преподнесла ей в знак дочерней любви Чжаоди, и мазнула ложбинку между ними французскими духами.

Комната была ярко освещена. В высоких серебряных канделябрах горела дюжина красных свечей. Вокруг матушки сидело и стояло множество людей, в том числе муж второй сестры Сыма Ку. Он демонстрировал матушке своё новое сокровище — зажигалку, из которой — стоило нажать на неё — вылетал язычок пламени. Барчук Сыма поглядывал на отца издали, с полным безразличием и никаких родственных чувств не проявлял.

— Нужно бы вернуть его вам, — вздохнула матушка. — Бедный ребёнок, даже имени до сих пор у него нет.

— Раз есть хранилище — «ку», должно быть и зерно — «лян». Вот пусть и зовётся Сыма Лян, — решил Сыма Ку.

— Слышал, нет? — обрадовалась матушка. — Тебя зовут Сыма Лян.

Сыма Лян бросил на Сыма Ку ничего не выражающий взгляд.

— Славный малец, — сказал тот. — Вылитый я в детстве. Премного благодарен, уважаемая тёща, за то что сохранили для рода Сыма этот росток. Теперь заживёте счастливо, дунбэйский Гаоми — наша вотчина.

Матушка только кивнула.

— Если действительно хочешь выказать любовь к матери, добудь несколько даней[91]

зерна, — обратилась она ко второй сестре. — Чтобы нам больше не голодать.

Вечером следующего дня Сыма Ку закатил грандиозное празднество в честь победы в войне Сопротивления и возвращения в родные края. Из целой повозки хлопушек соорудили десять гирлянд и развесили на восьми больших деревьях; откопали порох, спрятанный подрывниками в паре дюжин чугунных котлов, раскололи их и устроили грандиозный фейерверк. Хлопушки гремели полночи, с деревьев начисто снесло все зелёные листья и тонкие ветки. Фейерверк получился на славу, огни его окрашивали зелёным полнеба. Для застолья зарезали несколько дюжин свиней и бычков, выкопали несколько чанов старого вина. Жареное мясо разложили по большим тазам и расставили на столах на главной улице. В куски мяса воткнули несколько штыков, и каждый мог подойти и отрезать, сколько душа пожелает. Можно было отрезать свиное ухо и бросить вертевшейся у стола собаке — никто бы и слова не сказал.

Чаны с вином установили рядом со столами. На них висели железные черпаки — наливай, сколько влезет. Хочешь помыться в вине — кто бы возражал. То-то было раздолье для деревенских обжор! Старший сын из семьи Чжан — Чжан Цяньэр — доелся и допился до того, что тут же на улице и преставился. Когда труп уносили, изо рта у него вываливалось мясо, а из ноздрей текло вино.


КНИГА ТРЕТЬЯ


Глава 19

В один из вечеров, через пару недель после того как отряд подрывников вытеснили из деревни, пятая сестра, Паньди, сунула в руки матушке укутанного в армейские обноски ребёнка.

— Возьми, мама, — только и сказала она.

Тонкая одежда на ней насквозь промокла и липла к телу; высокая, полная грудь — просто загляденье. От волос жарко пахнуло винным жмыхом, под блузкой выступали финики сосков. Так и подмывало броситься к ней и куснуть за эти соски, погладить эти груди! Но духу не хватило. Натура у Паньди взрывная, заработать оплеуху ничего не стоит. Это тебе не добренькая старшая сестра. Но потрогать всё равно хотелось, пусть даже за оплеуху. Укрывшись за грушей, я стоял, в нерешительности покусывая нижнюю губу.

— Стой! — крикнула ей матушка. — Вернись, кому говорят!

— Я такая же твоя дочь, как и остальные, мама, — зло уставилась на неё Паньди. — Их детей ты нянчишь, вот понянчи и моего!

— А я что, обязана ваших детей поднимать? — Матушка совершенно вышла из себя. — Родят и тут же мне тащат. Даже собаки так не делают!

— Мама, когда у нас всё было хорошо, вам тоже перепадало немало. А теперь, когда удача от нас отвернулась, наши дети должны страдать, так, что ли? Давай уж ко всем одинаково — как говорится, чашку с водой ровно держат!

И тут откуда-то из темноты прозвучал смех старшей сестры — у меня аж мурашки пошли по коже.

— Передай Цзяну, сестрёнка, что я его всё равно прикончу! — бесстрастно бросила она.

— Ты, старшенькая, раньше времени не радуйся! — отвечала Паньди. — Твой муженёк-предатель не одной смерти заслуживает, ты хвост-то поприжми, не наглей. А то ведь спасать тебя некому будет.

— А ну хватит, сцепились тут! — прикрикнула на них матушка и тяжело опустилась на землю.

Из вечерней тьмы на крышу вскарабкалась большая красная луна, и её кровавый отсвет лёг на лица женщин во дворе дома Шангуань.

— Какая я дура, всю жизнь положила, чтобы поднять вас, а получается, всё равно всем что-то должна… — всхлипывала матушка, горестно качая головой. — Да пропадите вы пропадом, убирайтесь куда подальше, чтобы глаза мои вас не видели!

Лайди голубым привидением шмыгнула в западную пристройку. Оттуда послышалось её бесконечное бормотание — воображаемый разговор с Ша Юэляном. Перемахнув стену с южной стороны двора, из своих скитаний по болотам вернулась небожительница Линди с целой связкой квакающих лягушек в руке.

— Нет, вы только гляньте! — причитала матушка. — Гляньте! Одна свихнулась окончательно, другая одурела дальше некуда — чего ещё ждать от этой жизни!

Она положила ребёнка на дорожку во дворе, с трудом, опираясь обеими руками, поднялась и зашагала в дом.

Ребёнок заливался плачем, но она даже не обернулась. Походя дала пинка Сыма Ляну, который, стоя у дверей, глазел на происходящее; подзатыльник получила и Ша Цзаохуа.

— И ведь не помрут никак, всем я что-то должна! Да чтоб вам всем окочуриться!

Она вошла в комнату и с грохотом захлопнула дверь. Слышно было, как она там что-то швыряет и пинает. Потом что-то бухнуло, словно повалившийся мешок с зерном. Понятно: разошедшаяся матушка, излив свой гнев, бросилась на кан, вернее — упала навзничь. Видеть я этого не мог, но представлял совершенно чётко: руки раскинуты, распухшие, потрескавшиеся, с выступающими суставами; левая упирается в двух детей Линди, которые, вполне возможно, немые от рождения, правая касается красивых, но взбалмошных девочек Чжаоди. Свет луны падает на губы матушки — бледные, сухие. На рёбрах распластались измождённые груди. Между ней и девочками Сыма мог бы пристроиться и я, но сейчас, из-за её раскинутых рук и ног, места мне не осталось.

Запелёнутая в рваньё дочка Паньди зашлась в плаче, но никто не обращал на неё внимания, даже её мать. Шагнув мимо ребёнка, Паньди яростно прошипела в окно матушке:

— Смотри, хорошенько приглядывай за ней, мы с Лу Лижэнем рано или поздно вернёмся с боями.

— Чтобы я тебе её растила?! — Матушка в сердцах даже хлопнула по циновке. — Да я твоего ребёночка нагулянного в речку брошу черепахам на потраву, в колодец — жабам на съедение, в навоз — мух кормить!

— Делай как знаешь, — махнула рукой Паньди. — Не забывай только, что её родила я, а меня — ты, так что она — твоя плоть и кровь! — Она затряслась всем телом, склонилась к лежащему на дорожке ребёнку, взглянула на него и неверными шагами устремилась к воротам. У входа в западную пристройку споткнулась и тяжело грохнулась на землю. Постанывая и держась за ушибленную грудь, поднялась и бросила в сторону пристройки:

— Тварь продажная! Погоди у меня!

Оттуда донёсся презрительный смех Лайди. Паньди смачно плюнула и пошла прочь с высоко поднятой головой.

Проснувшись на следующее утро, я увидел, как матушка приучает белую козу кормить лежащую в корзинке дочку Паньди.


В ранние утренние часы весной тысяча девятьсот сорок шестого года жизнь в семье Шангуань Лу представляла собой беспорядочную, но красочную картину. Солнце ещё не вышло из-за гор, и во дворе висит тонкая, почти прозрачная предрассветная дымка. Деревня ещё спит, в гнёздах сонно щебечут ласточки, за печкой выводят свои мелодии сверчки, в хлеву жуют жвачку коровы… Приподнявшись на кане, матушка со стоном трёт ноющие пальцы, кряхтя, накидывает кофту, с трудом сгибает затёкшие руки, чтобы застегнуть пуговицы под мышкой, потом зевает, трёт лицо и, открыв глаза, спускается с кана. Нащупывает туфли, суёт в них ноги, покачиваясь, нагибается, чтобы поправить задник, усаживается на скамью рядом с каном, обводит взглядом выводок детей и идёт во двор, чтобы налить в таз воды из чана. Обычно она наливает четыре-пять черпаков и идёт в хлев поить коз. Коз пятеро — три чёрные и две белые, с кривыми, как сабли, рогами и длинными бородами. Сбившись вместе, они жадно пьют. Матушка берёт метлу, сметает помёт в кучку, а потом выметает его на двор. Приносит из проулка свежей земли и разбрасывает в хлеву. Расчёсывает коз гребнем и снова идёт к чану за водой. Моет им соски и вытирает насухо белым полотенцем. Козы отвечают довольным блеянием. К тому времени из-за гор показывается солнце, и под его красно-фиолетовыми лучами утренняя дымка начинает рассеиваться. Матушка возвращается в дом, чистит котёл, наливает воды и громко зовёт:

— Няньди, а Няньди! Вставать пора.

Засыпает в котёл проса и зелёных бобов, добавляет соевых и накрывает его крышкой. Потом нагибается и начинает шуршать соломой, закладывая её в печь. Вспыхивает спичка, пахнет серой, а на куче соломы вращает белками Шангуань Люй.

— Всё никак не помрёшь, карга старая? — вздыхает матушка. — Живёт вот и живёт — а зачем, спрашивается!

В котле хлопают, раскрываясь, стручки, в ноздри тянется приятный аромат. Один стручок с громким треском вылетает в огонь.

— Няньди! Встаёшь ты или нет?

Появляется заспанный Сыма Лян и направляется во двор, в уборную. Из трубы вьётся сизый дымок. Во дворе уже гремит вёдрами Няньди, она собирается на реку за водой. Бе-е! — блеют козы. Уа-а! — плачет Лу Шэнли. Начинают хныкать Сыма Фэн и Сыма Хуан. Что-то мычат двое детей Птицы-Оборотня. Сама Птица-Оборотень вразвалочку выходит из ворот. У окошка причёсывается Лайди. Из проулка доносится конское ржание: кавалеристы Сыма Ку гонят лошадей на водопой. Проходят мулы, тоже из отряда Сыма Ку, они уже возвращаются с реки. Тренькают велосипедные звонки: это упражняется в вождении рота самокатчиков.

— Давай, огонь разжигай, — командует матушка Сыма Ляну. — Цзиньтун, вставай! И на речку — умываться.

Она выносит во двор пять сплетённых из лозняка корзин, похожих на люльки, и укладывает в них пятерых детей.

— Выпускай коз, — велит она Ша Цзаохуа.

Та, семеня тонкими ножками, взлохмаченная и заспанная, идёт в хлев. Козы дружелюбно бодают её и слизывают с коленок грязь. Ей щекотно, и она по-детски ругается, обзывая их чертями короткохвостыми и колотя по головам маленькими кулачками. Потом отвязывает их и треплет одну по уху:

— Иди, твоя Лу Шэнли. — И та, радостно помахивая хвостиком и быстро перебирая копытцами, направляется к корзинке с Лу Шэнли, которая лежит, задрав руки и ноги, и заливается плачем. Коза расставляет задние ноги, пятится, и болтающееся вымя оказывается над лицом ребёнка. Козий сосок ищет ребячий рот, ребёнок ртом ищет козий сосок, в этом молчаливом сотрудничестве движения обеих точны и слаженны. Сосок у козы большой, длинный, и Лу Шэнли ухватывает его, как хищный змееголов.

Одна за другой козы обоих немых, а также Сыма Фэн и Сыма Хуан подбегают к своим хозяевам и тем же манером пристраиваются к детским ртам, демонстрируя такую же слаженность и навык. Золотистые лучи солнца освещают эту трогательную сцену кормления. Спины у коз выгнуты, глаза прикрыты, бороды чуть подрагивают.

— Вода вскипела, бабушка, — сообщает Сыма Лян.

— Пусть ещё покипит, — говорит матушка — она умывается во дворе.

Языки пламени яростно лижут днище котла на плите, переделанной ещё стариной Чжаном, поваром батальона подрывников. Сыма Лян в одних трусах, тощий, в его взгляде сквозит печаль. Вернулась с речки Няньди с двумя вёдрами воды на шесте. Длинная, по пояс, коса прихвачена на конце модной пластмассовой заколкой. Все козы дали детям уже другой сосок.

— Есть садитесь, — зовёт матушка.

Ша Цзаохуа накрывает на стол, Сыма Лян раскладывает палочки, ставит чашки. Матушка накладывает кашу: одна, вторая, третья, четвёртая, пятая, шестая — семь чашек. Цзаохуа с Юйнюй расставляют скамейки, а Няньди кормит Шангуань Люй. Слышится хлюпанье и чавканье. Заходят со своими чашками Лайди и Линди. Каждая накладывает себе сама.

— Как за стол садиться, так уже сумасшедших нет, — бормочет матушка, не поднимая глаз.

Обе сестры уходят есть во двор.

— Говорят, отдельная армия скоро вернётся, — сообщает Няньди.

Но матушка обрывает её:

— Ешь давай.

Я сосу матушкину грудь, стоя перед ней на коленях. Она ест в неудобной позе, отвернув лицо в сторону.

— Мама, как ты избаловала его, просто сил нет. Неужто до самой женитьбы будешь грудью кормить? — продолжает Няньди.

— Бывало и такое, — говорит матушка. — Вон отца Баоцая из западного проулка до самой женитьбы и кормили. — Я взялся за другую грудь. — Я тоже себя жалеть не стану, Цзиньтун. Буду ждать, пока наешься.

Какие только трудности не вынесла матушка, а молоко у неё оставалось таким же чудесным.

— Послушай, в самом деле, почему бы и его к козьему молоку не приучить! — не унимается сестра.

Няньди, я тебя ненавижу!

— Как поедите, все отправляйтесь пасти коз. И нарвите дикого чеснока на обед. — С этим распоряжением матушки завтрак, можно сказать, завершается.

Приминая попой роскошный травяной ковёр, Лу Шэнли ползла к своей личной белой козе. Та общипывала лишь нежные верхушки травы, и на длинной, мокрой от росы морде застыло высокомерное выражение барышни из благородных. Даже в те неспокойные времена луга были усеяны красивыми яркими цветами, от них разносился пьянящий аромат, вокруг тишь да гладь. Набегавшись, мы улеглись вокруг Няньди. Сыма Лян жевал травинку, по подбородку у него тёк зелёный сок. Желтоватые, мягко поблёскивающие глаза туманились грустью. Из-за выражения лица и из-за этой травинки во рту он походил на гигантских размеров саранчу. Та тоже жуёт траву, роняя из уголков рта зеленоватый сок. Ша Цзаохуа наблюдала за большим муравьём. Он забрался на верхушку травинки и теперь не знал, как оттуда выбраться. Я ткнулся в гроздь мелких золотисто-жёлтых цветов, от их запаха стало щекотать в носу и захотелось чихнуть. От моего звонкого чиха лежащая на спине Няньди испуганно подскочила. Открыла глаза, недовольно покосилась на меня. Пожевала губами, сморщила нос. Потом снова закрыла глаза. Похоже, сомлела на солнышке. На выпуклом гладком и чистом лбу — ни морщинки. Густые ресницы, пушок на верхней губе, аппетитно выпяченная нижняя. Уши мясистые, как и у всех женщин из семьи Шангуань, но не без утончённой красоты. Блузку из белого поплина ей подарила вторая сестра, Чжаоди: блузка самая что ни на есть модная, застёгивается посередине на пуговицы с уточками-мандаринками.[92]

На груди угрём извивается длинная коса. Ну а теперь надо сказать пару слов о её грудях. Небольшие, плотные, они ещё не созрели, не налились и поэтому сохраняли форму, даже когда их обладательница лежала на спине. В промежутках между пуговицами кое-где виднелась белоснежная кожа, и хотелось пощекотать их травинкой, но духу не хватало. С Няньди мы не очень-то ладили, её возмущало то, что я до сих пор сосу грудь, и пощекотать её для меня было всё равно что погладить зад тигра. Самые разные чувства роились в душе. Кто-то продолжал жевать травинку, кто-то по-прежнему наблюдал за муравьём, а кто-то ползал. Белые козы смотрелись благородными дамами, чёрные — вдовушками. Ели они без аппетита: как люди при виде обильной еды не знают, с чего начать, так и козы на разнотравье не знают, к какой травке потянуться. Апчхи! Козы, оказывается, тоже чихают, да ещё как громко. Близился полдень, и вымя у них уже отяжелело. Выдернув стебель щетинника, я решил всё же погладить тигра. Никто не заметил, как я тихонько просунул стебелёк в образовавшийся из-за торчащей груди проём. В ушах словно жужжало, сердце прыгало, будто кролик. Травинка дотронулась до белой кожи. Никакой реакции. Заснула, что ли? А если заснула, почему не похрапывает? Я повертел травинку, чтобы покрутилась кисточка на другом конце. Няньди подняла руку, почесала грудь, но глаза не открыла. Наверное, думает, глупая, что это муравей туда заполз. Я продвинул стебелёк ещё глубже и снова повертел. Она хлопнула себя по груди, поймала мой стебелёк и вытащила его. Глядя на него, села и, зардевшись, уставилась на меня. Я расхохотался во всё горло.

— Ах ты паршивец маленький! — рассердилась она. Как же мама избаловала тебя! — Она прижала меня к земле и шлёпнула пару раз по попе. — Мама тебя балует, а вот от меня ты этого не дождёшься! — И она сурово сдвинула брови. — Просто повеситься на титьке готов!

Вздрогнувший Сыма Лян выплюнул разжёванную травинку, Ша Цзаохуа оторвалась от своего муравья. Оба непонимающе уставились на меня, потом, с таким же выражением, — на Няньди. Я пару раз всхлипнул — так, для порядка, потому что чувствовал: моя позиция выигрышнее. Няньди встала, гордо тряхнула головой, и её коса переметнулась с груди на спину. Лу Шэнли добралась до своей козы, но та попыталась увернуться. Девочка уже ухватила её за сосок, но недовольная коза повернулась, боднула её, и ребёнок упал с каким-то блеянием: не знаю, плач это был или нет. Сыма Лян вскочил и с гиканьем помчался со всех ног, вспугнув по дороге целую стаю краснокрылой саранчи и несколько маленьких бурых птичек. Быстро перебирая тоненькими ножками, Ша Цзаохуа направилась туда, где над травой высились большие, с кулак, мохнатые шары фиолетовых цветов, и стала рвать их. Я поднялся, зашёл к Няньди сзади и принялся колотить её кулаками по попе, грозно приговаривая:

— Ну ударь меня, ударь, попробуй…

Попа оказалась такая твёрдая, что даже пальцы заболели. У неё, похоже, лопнуло терпение, она повернулась и, нагнувшись ко мне, оскалила зубы, вытаращила глаза и взвыла чуть ли не по-волчьи. От испуга я аж подпрыгнул, и до меня вдруг дошло, насколько схожи человеческое лицо и волчья морда — можно сказать, две стороны одной монеты. Она ткнула меня в лоб, и я растянулся на траве.

Няньди ухватила за рога белую козу. Та сопротивлялась, но не сильно. Лу Шэнли мгновенно подползла, забралась под неё и, вытянув шею, ухватила ртом сосок, задрала ноги и удобно устроилась под козьим брюхом. Няньди потрепала козу по уху, а та дружелюбно помахала хвостиком. От голода у меня уже подвело живот, и в голове ворочались мрачные мысли. Было ясно, что держаться лишь на матушкином молоке осталось недолго и прежде чем эта еда закончится, надо найти другую. Я представил себе извивающиеся червячки лапши, и к горлу тут же подступила тошнота. Я даже пару раз скорчился в сухих спазмах.

— Ты чего? — с удивлением подняла на меня глаза Няньди. — В голосе её звучало отвращение.

Я лишь махнул рукой, показывая, что не в силах ответить, и меня опять скрутили спазмы.

— Цзиньтун, — начала она, отпустив козу, — каким ты, интересно, будешь, когда вырастешь? — Я не сразу понял, к чему она клонит. — По-моему, тебе нужно попробовать козьего молока, — заявила она. При виде жадно присосавшейся к вымени Шэнли внутри у меня что-то зашевелилось. — Или будешь ждать, пока матушка совсем свалится? — Она схватила меня за плечи и стала трясти. — Ты хоть понимаешь, чем это молоко оборачивается? Кровью! Ты кровь матушкину сосёшь!

Так что лучше послушайся сестру и начинай пить козье молоко.

Уставившись на неё, я нехотя кивал.

Она поймала чёрную козу старшего из немых и подозвала меня:

— Подойди сюда, быстро. — И погладила козу по спине, чтобы успокоить. — Давай. — Взгляд добрый, ободряющий. Я нерешительно сделал шаг, потом другой. — Залезай под брюхо. Видел, как Шэнли это делает?

Я улёгся на спину, раскинув ноги, и стал подползать под козу.

— Сдай-ка назад, Большая Немая, — приговаривала Няньди, толкая чёрную козу.

Надо мной сверкала голубизна небес дунбэйского Гаоми. В воздушных потоках золотинками реяли, скользили и кувыркались птички, оглашая окрестности милыми сердцу криками. Но вскоре эту картину заслонило нависшее над лицом розовое козье вымя. Два соска подрагивали огромными червяками и искали мой рот, а найдя, стали, также подрагивая, давить на него, чтобы раздвинуть губы. Они елозили по губам, щекоча и покалывая, как небольшие электрические разряды, и охватившее меня чувство было похоже на счастье. Я-то считал, что соски у коз мягкие, как вата, и что они потеряют форму, как только окажутся во рту. Теперь стало ясно, что они твёрдые, пружинистые и ничуть не уступают матушкиным. По губам растекалась тёплая жидкость. Она отдавала козлятиной, но сквозь эту вонь проступал сладкий аромат устилавших всё вокруг овсяницы и красоднева. Сопротивление моё ослабло, зубы разжались, губы раскрылись, и козий сосок тут же оказался во рту. Он восторженно задрожал там, и молоко струйка за струйкой стало растекаться по стенкам рта, попадая и прямо в горло. Чуть не задохнувшись, я выплюнул сосок, но на его место немедленно проник другой, ещё более агрессивный.

Вертя хвостиком, коза с облегчением отошла. У меня из глаз брызнули слёзы. Казалось, от козлиного духа во рту вот-вот вырвет. Но от разливавшегося аромата трав и луговых цветов тошнить перестало. Шестая сестра подняла меня, вскинула на руки и покружилась. Лицо её как-то весело обсыпали веснушки, а глаза сияли необычайно ярким и чистым светом, будто чёрные голыши, только что поднятые со дна реки.

— Братик, глупышка, — взволнованно говорила она, — в этом же твоё спасение…


— Мама, мама! — радостно закричала она. — Цзиньтун умеет пить козье молоко! Он пьёт молоко!

И тут мы услышали доносящиеся из дома глухие звуки ударов.

Матушка отбросила скалку. Следы крови на ней отливали золотом. Рот у матушки был широко открыт, она тяжело дышала, грудь высоко вздымалась. На куче соломы рядом с печкой лежала Шангуань Люй. В голове у неё, как в расколотом грецком орехе, зияла трещина.

Восьмая сестра, Юйнюй, жалась у котла: часть уха будто отгрызена крысой, на неровных краях выступили капельки крови, вся щека и шея вымазаны красным. Она громко ревела, и слёзы ручьём катились из незрячих глаз.

— Мама, ты бабушку убила! — охнула шестая сестра.

Матушка дотронулась пальцами до раны на голове Шангуань Люй и тут же грузно плюхнулась задом на пол, словно от удара током.


Глава 20

В тот день дул ветерок с юго-востока и ярко светило солнце. В качестве почётных гостей мы забирались по заросшему травой юго-восточному склону горы Вонюшань — Лежащий Буйвол, — чтобы посмотреть на полёты командира отряда Сыма Ку и молодого американца Бэббита. Мы с Лайди ехали на одном муле, Чжаоди с Сыма Ляном — на другом. Я сидел перед Лайди, и она придерживала меня, обняв обеими руками. Чжаоди сидела перед Сыма Ляном, и он мог держаться лишь за её одежду под мышками, потому что торчащий живот с кем-то ещё из нового поколения рода Сыма ему было не обхватить. Следуя по «хвосту» Буйвола, мы постепенно оказались у него на хребте, заросшем острой, как нож, темедой, перемежающейся кое-где с жёлтыми головками одуванчиков. Мулы под нами шли без особых усилий.

Нас обогнали верхом на лошадях Сыма Ку и Бэббит. По их лицам было видно, что оба в приподнятом настроении. Сыма Ку помахал в нашу сторону кулаком. На вершине горы какие-то желтокожие пытались докричаться до тех, кто остался внизу. Сыма Ку поднял плеть, огрел пару раз своего скакуна-полукровку, и лошадка шустро рванула в гору. Вслед за ним устремился и конёк Бэббита. Американец сидел ровно и невозмутимо, как и тогда, на верблюде. Длинные ноги в стременах свисали чуть ли не до земли, лошадь под ним смотрелась комично, но шла быстро.

— Нам тоже надо бы поторопиться, — заявила вторая сестра и пришпорила мула пятками.

Никто, конечно, не посмел перечить уважаемой супруге командира, возглавлявшей группу приглашённых. Шагавшие за нашим мулом представители народа, известные в округе люди, хоть и подзапыхались, но никто и не думал жаловаться. Мы с Лайди следовали вплотную за Чжаоди с Сыма Ляном. Не видные за её чёрным халатом соски тёрлись мне о спину, и я блаженствовал, вспоминая, что было тогда, в ослином корыте.

На вершине ветер дул гораздо сильнее, белый ветроуказатель хлопал под его порывами, а красные и зелёные шёлковые ленты на нём плясали, как рулевые перья фазана. Несколько солдат что-то сгружали с верблюдов. Верблюды стояли мрачные, со следами жидкого помёта на закрученных хвостах и на бабках задних ног. На прекрасных, богатых разнотравьем лугах дунбэйского Гаоми отъелись мулы и лошади отряда Сыма Ку, коровы и овцы местных жителей — все, кроме этой горстки горемычных верблюдов. От непривычной воды и еды у них молотками торчали острые кострецы, ноги стали как спички, а всегда гордо возвышавшиеся горбы походили теперь на початые мешки, которые свешивались набок, угрожая упасть.

Солдаты расстелили на земле большой ковёр.

— Помогите госпоже, — скомандовал Сыма Ку.

Подбежавшие бойцы спустили на землю Чжаоди с её большущим животом, сняли наследного принца Сыма Ляна. Потом помогли сойти почтенной тётушке Лайди, поставили на землю младшего дядюшку Цзиньтуна и младшую тётушку Юйнюй. Мы, как уважаемые гости, уселись на ковёр. Остальные встали у нас за спиной. В толпе мелькнула Птица-Оборотень, Чжаоди призывно махнула ей рукой, но Линди спрятала лицо за спиной Сыма Тина. У того болел зуб, и он стоял, держась за распухшую щёку.

Мы сидели почти на «затылке» Буйвола, перед нами была его «морда». Он словно нарочно опустил морду к груди, чтобы получился нависающий утёс метров пятьсот высотой. Ветер проносился у нас над головами, он дул в сторону деревни. Небо над ней заволакивали лёгкие, как дымка, облака. Хотелось высмотреть наш дом, но виден был лишь аккуратный квадрат усадьбы Сыма Ку с её семью входами. Колокольня, сторожевая вышка — всё было маленьким, изящным. Равнина, река, озеро, луга, нескольких десятков круглых, как зеркальце, прудов, вкраплённых среди лугов. Стадо лошадей величиной с козу, стадо мулов не больше собаки — всё это хозяйство отряда Сыма. Шесть коз, крошечных, как кролики, — собственность нашей семьи. Самая большая и самая белая — моя, матушка выпросила её у второй сестры; та озадачила адъютанта по снабжению, и он послал за ней в горный район Имэншань. У стоявшей рядом с моей козой девочки голова напоминала кожаный мячик. Но я-то знал, что никакая это не девочка, а очень даже взрослая девушка и голова у неё куда больше кожаного мячика. Потому что это моя шестая сестра Няньди. Сегодня она повела коз пастись далеко, но совсем не ради них, просто ей тоже хотелось посмотреть на полёты.

Сыма Ку и Бэббит уже спешились, и их маленькие лошадки свободно разгуливали по «голове» Буйвола, ища распустившиеся цветки люцерны. Бэббит подошёл к краю обрыва и глянул вниз, будто прикидывая на глаз высоту. Выражение его мальчишеского лица было серьёзным. Потом задрал голову и посмотрел в небо. Бескрайние бирюзовые просторы, придраться не к чему. Прищурившись, он поднял руку — якобы проверить силу ветра. Это было явно лишним: «колбаса» ветроуказателя звонко хлопала, ветер раздувал нашу одежду, а ястреба в небе бросало и крутило, как сухой листок, — чего руку-то поднимать? Сыма Ку всё это время ходил за ним как хвостик и с преувеличенным старанием повторял все движения. Он тоже был крайне сосредоточен, но я чувствовал, что это спектакль.

— Добро, — неестественным голосом проговорил Бэббит. — Можно начинать.

— Добро, — тем же тоном повторил Сыма Ку. — Можно начинать.

Солдаты притащили два тюка и раскрыли один из них, вытянув казавшееся бескрайним полотнище белоснежного шёлка. За ним тянулись какие-то белые верёвки.

Под руководством Бэббита солдаты обвязали этими верёвками зад и грудь Сыма Ку. После этого Бэббит потянул за каждую, будто проверяя, крепко ли они завязаны. Потом встряхнул белый шёлк, а солдаты расправили его. От сильного порыва ветра прямоугольное полотнище с хлопаньем натянулось, и солдаты отпустили его. Надувшись парусом в форме арки, оно натянуло верёвки, и Сыма Ку потащило по земле. Он попытался встать, но у него ничего не вышло, и он покатился по земле, как маленький ослёнок. Догнавший его Бэббит вцепился в верёвку у него за спиной.

— Хватайся за неё! — сдавленно крикнул он. — Хватайся за стропу управления!

Тут Сыма Ку, словно очнувшись, заорал благим матом:

— Бэббит, предков твоих тудыть!.. — Бэббит, убивец…

Вторая сестра вскочила с ковра и бросилась за ним.

Она успела сделать лишь пару шагов, а Сыма Ку уже скатился с обрыва. Вопли и ругательства стихли.

— Левой рукой стропу тяни! Тяни же, болван! — надрывался Бэббит.

Все сыпанули к обрыву, даже восьмая сестра, явно не понимая происходящего. Хорошо, что её остановила Лайди. Шёлковое полотнище к тому времени превратилось в белоснежное облачко, — оно плыло, покачиваясь, а под ним болтался Сыма Ку, крутясь туда-сюда, как рыба на крючке.

— Группируйся, группируйся, болван! — орал Бэббит. — Готовься к приземлению!

Белое облачко плыло вместе с ветром, оно двигалось, теряя высоту, и наконец опустилось далеко в лугах, распластавшись на зелени ослепительно белым пятном.

А мы стояли, разинув рты и затаив дыхание, и не отрывали глаз от этого облачка, пока оно не коснулось земли. Лишь тогда рты наши закрылись и пронёсся вздох облегчения. Но все тут же снова взволновались, заслышав плач второй сестры. «Почему она плачет? Уж никак не от радости, скорее от горя, — тут же пришло в голову. — Думает, командир Сыма разбился». Все взгляды снова были прикованы к белому пятну — ждали чуда. И чудо произошло: пятно зашевелилось, приподнялось, из белого выбралась и поднялась на ноги чёрная фигурка. Она замахала нам руками, до нас донеслись восторженные вопли, и все мы радостно закричали в ответ.

Лицо Бэббита раскраснелось, нос блестел, будто намазанный маслом. Он обвязался верёвками, укрепил на спине тюк с белым полотнищем, размял руки и ноги и стал медленно отходить назад. Все взоры были устремлены на него, но он, хотя и был в центре внимания, смотрел только перед собой. Отойдя метров на десять, он остановился, закрыл глаза, губы у него зашевелились. Может, заклинание какое читал? Потом открыл глаза и, высоко поднимая длинные ноги, стремительно понёсся вперёд. Добежав до того места, где мы стояли, он вдруг подпрыгнул, вытянувшись в струнку, и камнем сиганул вниз. У меня появилось ощущение, что не он падает, а утёс поднимается и покрытая травой земля вместе с ним. И тут между голубым небом и зеленью травы распустился белоснежный цветок, самый большой, какой я когда-либо видел. Мы приветствовали этот цветок радостными криками. Он плыл в воздухе, а Бэббит висел под ним неподвижно, как гирька безмена. Вскоре эта «гирька», постепенно снижаясь, приземлилась прямо среди наших коз, которые тут же бросились врассыпную, как кролики. На земле «гирька» продвинулась совсем немного, белый цветок вдруг сдулся в большой рыбий пузырь, накрыв и «гирьку», и пастушку Няньди.

При виде опускающегося на неё белого полотнища шестая сестра испуганно вскрикнула. Козы разбежались в разные стороны, а она смотрела во все глаза на розовощёкого Бэббита, который висел под этим белым облачком и улыбался во весь рот. «Небожитель сходит к смертным»! — мелькнула у неё мысль. Задрав голову, она уставилась на быстро снижающегося Бэббита, и душа её преисполнилась уважения и горячей любви.

Стоявшие на краю обрыва вытягивали шеи, чтобы посмотреть, что же там, внизу.

— Да, открыли нам глаза сегодня, — произнёс гробовщик Хуан Тяньфу. — Небожитель, и только. Надо было дожить до семидесяти лет, чтобы увидеть, как небожитель сходит к смертным!

Господин Цинь Эр, учительствовавший когда-то в старой местной школе, вздохнул, поглаживая козлиную бородку:

— Командир Сыма с детских лет был не такой как все. Ещё когда он у меня учился, я знал, что его ждёт большое будущее.

Все окружавшие учителя Цинь Эра и гробовщика Хуана первые люди в деревне принялись на все лады расхваливать Сыма Ку, восторгаясь только что увиденным чудом.

— Вы даже представить не можете, насколько он отличается от всех, — громко заявил Цинь Эр, стараясь перекричать всех и подчеркнуть свои особые отношения с воздухоплавателем Сыма Ку. — Однажды двух лягушек мне в ночной горшок подложил! А вдругорядь аж «Саньцзыцзин»[93]

сумел переиначить. Там как сказано: «Люди изначально нравом добры, сущность близка, обычаи далеки, нет наставления, нравы меняются их». А он что сочинил? Ни за что не догадаетесь. А вот что: «Люди изначально, борода вздор несёт, пёс не наставляет, кот не повторяет, в опийной трубке жарит яйцо, учителя едят, ученики глядят…» — И он громко расхохотался, горделиво поглядывая на окружающих.

В этот момент где-то вне толпы раздался пронзительный звук. Он напоминал писк ищущего материн сосок щенка, а ещё больше крики следовавших за парусными лодками чаек, которых мы видели на реке много лет назад. Цинь Эр оборвал смех, самодовольная улыбка сползла с его лица. Все повернулись на этот странный звук. Издала его третья сестра, Линди, но в её облике не было ничего, что позволило бы назвать её третьей сестрой. Теперь, когда из её горла вырвался этот звук, от которого холодок пробежал по спине, она полностью преобразилась в птицу: нос выгнулся клювом, глаза пожелтели, шея втянулась, волосы превратились в перья, а руки — в крылья. Размахивая ими, она с громким криком, будто в совершенном одиночестве, устремилась к обрыву.

Сыма Тин потянулся к ней, чтобы остановить, но в руке у него остался лишь клочок её одежды. Когда мы вышли из оцепенения, она уже парила — я говорю именно «парила», чтобы избежать слова «падала», — под обрывом. Там, внизу, лёгкой зеленоватой дымкой стелились луга.

Первой расплакалась вторая сестра. И сразу стало как-то не по себе. Ну полетела Птица-Оборотень с обрыва — подумаешь, ничего особенного, чего плакать-то? И тут вдруг разрыдалась старшая, которую я всегда считал скрытной и циничной. Совершенно неожиданно разревелась и восьмая сестрёнка, которая вообще ничего не видела. Разревелась, словно подхватив плач сестёр, и с каким-то особым чувством. Потом она сказала, что, когда тело третьей сестры упало на землю, ей почудился звон разбившегося стекла. Возбуждённая толпа замерла, лица словно покрылись инеем, глаза застлал туман. Вторая сестра махнула солдатам, чтобы привели мула, и забралась на него без посторонней помощи, ухватившись за толстую короткую шею и отчаянно карабкаясь. Получив удар пятками в брюхо, мул враскачку порысил вниз. За Чжаоди побежал было Сыма Лян, но его тут же остановил солдат и, подхватив под руки, усадил на коня, на котором взбирался на гору его отец.

Словно разбитое войско, брели мы с горы Вонюшань. Чем, интересно, занимались в это время под белым облачком Бэббит с Няньди? Сидя верхом на муле, я мучительно пытался представить Няньди и Бэббита под парашютом. Перед глазами вставала следующая картина: он стоит возле неё на коленях со стебельком щетинника в руке и его кисточкой щекочет ей грудь, как давеча делал я. А она спокойно лежит себе, зажмурившись, и довольно урчит, как собачонка, которую почёсывают. Вот уже и ноги задрала, хвостом по траве виляет: на всё готова, чтобы ублажить этого сумасброда Бэббита! А мне намедни всю задницу чуть не измочалила, стоило только пощекотать её. При этой мысли я разозлился не на шутку; то был не просто гнев, к нему примешивалось ещё и нечто чувственное, полыхавшее внутри жгучим пламенем.

— Сучка! — вырвалось у меня, и руки яростно дёрнулись, словно сомкнувшись у неё на горле.

— Что с тобой? — обернулась Лайди. Чтобы ускорить спуск, солдаты усадили меня позади неё. Я крепко держался за её прохладную спину, уткнувшись лицом в костлявый хребет и бормоча:

— Бэббит, Бэббит, покрыл-таки шестую сестру, чёрт американский.

К тому времени, когда мы тем же кружным путём спустились с утёса, Сыма Ку с Бэббитом уже скинули с себя все верёвки и стояли, склонив головы. Перед ними расстилалась лужайка под утёсом, где росла особенно густая трава. Словно инкрустация, на зелени лужайки лежала третья сестра. Лицо её было обращено к небу, тело впечаталось в землю, вокруг выдранная с корнем трава. Птичье выражение бесследно исчезло. Глаза чуть приоткрыты, лицо удивительно спокойно, на губах что-то вроде лёгкой улыбки. Мерцающий в глазах холодный свет лезвием ножа пронзил мне грудь и дошёл до самого сердца. Лицо пепельно-серое, губы словно посыпаны мелом. Как-то странно выделяется лоб. Из носа, ушей и уголков глаз тонкими ниточками выступила кровь, и по лицу уже снуют большие рыжие муравьи.

Сюда, в это буйство разнотравья и цветов, раздолье для пчёл и бабочек, пастухи забредали редко, и грудь наполнял сладковато-гнилостный аромат. В нескольких десятках метров отвесной стеной высится тот самый красно-бурый утёс. Во впадине у его подножия образовалось крошечное озерцо, куда со звоном капает стекающая с него тёмная вода.

Вторая сестра, прихрамывая, устремилась вперёд. Она опустилась на колени у тела Линди, беспрестанно повторяя: «Сестрёнка, сестрёнка, третья сестрёнка…», — и просунула ей руку под шею, будто хотела приподнять голову. Но шея третьей сестры лишь растянулась, как резина, и голова свесилась с локтя Чжаоди, подобно голове мёртвой птицы. Вторая сестра тут же вернула голову в прежнее положение и взяла сестру за руку. Рука тоже гнулась, и Чжаоди громко разрыдалась:

— Сестрёнка, сестрёнка, что же ты оставила нас, милая…

Старшая сестра не плакала и не кричала. Она встала на колени у тела Линди и обвела взглядом — рассеянным, пустым — стоявших вокруг. Я слышал, как она вздохнула, видел, как она протянула руку назад, не глядя, и сорвала большой, с куриное яйцо, алый бутон. Этим нежным цветком она вытерла от крови ноздри, уголки глаз и уши третьей сестры. Покончив с этим, поднесла бутон к лицу и стала обнюхивать со всех сторон заострившимся носом. На губах у неё играла странная, неестественная улыбка, а мелькнувший в глазах огонёк свидетельствовал, что сейчас она пребывает в каком-то нездешнем мире, словно именно в этот момент обитавший в теле третьей сестры дух, светлый и неземной, переместился через этот алый бутон в Лайди.

Но больше всего я переживал за шестую сестру. Растолкав толпу зевак, она медленно подошла к телу Линди, но не опустилась на колени и не расплакалась, а молча остановилась да так и стояла, потупившись и перебирая пальцами кончик косы. Она то краснела, то бледнела, как набедокурившая маленькая девочка. Но это была уже созревшая, взрослая девушка; чёрные волосы отливали блеском, зад выдавался так, что казалось, будто где-то там, у копчика, рвётся наружу красивый рыжий хвост. На ней был белый шёлковый ципао[94]

— подарок Чжаоди, — в высоких разрезах которого мелькали полоски бёдер. На голенях длинных босых ног краснели порезы от острых былинок. Сзади ципао был замаран смятой травой и цветами: пятнышки красного на зелёном фоне… Мысли понеслись вприпрыжку, пробравшись под мягко накрывшее её с Бэббитом облачко, щетинник… пушистый хвост… Мои глаза двумя слепнями впились в её грудь. В ципао высокая грудь Няньди с сосками-вишенками выдавалась ещё больше. Рот у меня наполнился кислой слюной — с тех пор подобное случалось всякий раз, стоило мне увидеть красивые груди. Так и тянуло взяться за них и пососать, хотелось опуститься на колени перед прекрасными грудями всего мира, стать их самым верным сыном… Как раз там, где они выступали, на белом шёлке было заметно пятнышко, как от собачьей слюны. По сердцу резануло, будто ножом, я словно собственными глазами увидел, как этот крендель американский прихватывает губами груди шестой сестры. Я представил всё так живо, словно присутствовал там. Этот щенок поднимает свои голубые глазки к её подбородку, а Няньди обеими руками ещё и нежно поглаживает его большую золотистую голову. Теми самыми руками, которыми давеча всю попу мне исколотила. А я всего-то и сделал, что легонько пощекотал её, не то что этот — всю уже обслюнявил. Из-за этих дурных переживаний я и смерть третьей сестры воспринял как-то отупело. От рыданий Чжаоди в голове всё смешалось. А вот плач восьмой сестрёнки казался голосом неба, взывавшим чтить память о прижизненном величии третьей сестры, о её беспримерных деяниях, от которых гнулись деревья и опадали листья, содрогались небо и земля, верещали бесы и которым изумлялись небожители.

Бэббит сделал несколько шагов вперёд, и мне удалось более подробно разглядеть его: нежные алые губы — что меня совсем не обрадовало — на раскрасневшемся, покрытом светлым пушком лице. Не понравились мне и его белёсые ресницы, большой нос и длинная шея. Повернувшись к нам, он развёл руки, словно собирался что-то подарить:

— Какая жалость, какая жалость, кто бы мог подумать… — Он сказал что-то на очень странно звучащем языке — никто из нас ничего не понял, потом добавил несколько фраз по-китайски, их-то мы поняли: — Она была больна, внушила себе, что она птица… но она не птица…

В толпе пошёл шумок, и я подумал, что наверняка обсуждают отношения Птицы-Оборотня и Пичуги Ханя, а может, уже приплели и немого Суня, а то и до детей добрались. Прислушиваться не хотелось, да и возможности не было, потому что в ушах стояло жужжание ос — к каменной стене прилепилось большущее гнездо. Под гнездом сидел енот, а перед ним сурок. У сурка особенно сильны передние лапы, он кругленький, пухлый, с крошечными, близко посаженными глазками. У Го Фуцзы, деревенского колдуна, который владел искусством фуцзи — гадания на сите и умел ухватывать бесов, маленькие бегающие глазки тоже были расположены близко к переносице, отсюда и его прозвище — Сурок.

— Уважаемый шурин, — заговорил он, выступив из толпы, — её уже нет в живых, плачь не плачь — не воскресишь, а жара вон какая, надо бы тело поскорей домой доставить да предать земле!

Какие у него, интересно, родственные связи с Сыма Ку по женской линии, чтобы величать его шурином? Я не понял, — думаю, и вообще никто не понял. Но Сыма Ку кивнул, потирая руки:

— Надо же, всё настроение испорчено, мать его.

Сурок встал за спиной второй сестры и закатил глаза, отобразив во взгляде глубокую скорбь:

— Почтенная невестка, умерла она, о живых надо подумать. В вашем положении рыдания могут и до беды довести, а это никуда не годится. К тому же была ли почтенная младшая тётушка человеком? Если разобраться, никакой она не человек, а самая настоящая фея птиц, сосланная жить среди людей за то, что клевала персики бессмертия в саду богини Сиванму. Но срок её наказания истёк, и она, конечно же, снова стала небожительницей. Да спросить у любого — все видели, как она падала вниз с обрыва: ведь парила между небом и землёй словно пьяная, будто во сне. А на землю как легко упала — неужто, будь она человеком, это было бы так грациозно… — Рассуждая о небесах и о земле, Сурок пытался поднять Чжаоди. А та знай твердила:

— Какую страшную смерть ты приняла, третья сестрёнка…

— Ну будет, будет, — нетерпеливо махнул рукой в её сторону Сыма Ку. — Хватит плакать. Для таких, как она, жизнь — наказание, а после смерти они становятся небожителями.

— Всё из-за тебя! — бросила вторая сестра. — Придумал тоже — эксперименты с летающими людьми!

— Но ведь я взлетел, верно? — защищался Сыма Ку. — Вы, женщины, в таких серьёзных вещах не разбираетесь. Начальник штаба Ма, распорядись, чтобы тело доставили домой, купили гроб и организовали похороны. Адъютант Лю, давай на гору, мы с советником Бэббитом прыгнем ещё раз.

Сурок помог Чжаоди подняться и, важничая, обернулся к толпе:

— Давайте сюда, помогите.

Старшая сестра по-прежнему стояла на коленях, нюхая этот вонючий цветок — цветок, вобравший в себя запах Линди.

— Вам тоже не стоит убиваться, почтенная старшая тётушка, — запел Сурок и ей. — Почтенная третья тётушка вернулась в свою обитель, и все должны радоваться…

Он ещё не договорил, а Линди уже вскинула голову и уставилась на него с таинственной усмешкой. Сурок пробормотал что-то ещё, но продолжить не решился и торопливо смешался с толпой.

Улыбаясь и высоко подняв алый бутон, Лайди встала, перешагнула через тело сестры и впилась взглядом в Бэббита, вихляясь в своём просторном чёрном халате.

Двигалась она как-то беспокойно, словно ей не терпелось опростаться. Сделав несколько семенящих шажков, она отбросила цветок, бросилась к Бэббиту, обняла его за шею и сильно прижалась к нему всем телом, бормоча, словно в горячечном бреду:

— Умираю… Не могу больше…

Бэббиту стоило большого труда вырваться из её объятий. На лице у него выступили капельки пота.

— Не надо… Я люблю не тебя… — выдохнул он, мешая иностранные слова с китайскими.

Словно сучка с налившимися кровью глазами, старшая сестра изрыгнула целый набор непотребных слов и, выпятив грудь, снова бросилась к Бэббиту. Тот неуклюже уклонился от её наскока и раз, и два, но в конце концов укрылся за спиной шестой сестры. Та вовсе не желала служить ему укрытием и стала крутиться, как собачонка, к хвосту которой малец, решивший сыграть с ней злую шутку, привязал колокольчик. Лайди ходила кругами следом, а Бэббит, пригнувшись, всё так же прятался за Няньди. Так они и ходили друг за другом. У меня даже голова закружилась от мелькавших перед глазами торчащих задниц, воинственно выпяченных грудей, блестящих затылков, потных лиц, неуклюжих ног… В глазах рябило, в душе царило смятение. Вопли старшей сестры, выкрики шестой, тяжёлое дыхание Бэббита, двусмысленное выражение на лицах окружающих. Солдаты взирали на всё это с сальными улыбочками, разинув рты, подбородки у них подрагивали. Наши козы с моей во главе самостоятельно выстроились гуськом и неторопливо потянулись домой, каждая с полным выменем. Поблёскивали боками лошади и мулы. С испуганными криками кружили над головами птицы: видать, где-то тут у них гнёзда с яйцами или птенцами. Вытоптанная трава. Сломанные стебли полевых цветов. Пора распутства. Наконец второй сестре удалось ухватить Лайди за халат. Та вырывалась что было сил и тянулась руками к цели — к Бэббиту, не переставая изрыгать непристойности, от которых народ аж в краску бросало. Халат порвался, обнажив плечо и часть спины. Повернувшись к старшей сестре, Чжаоди закатила ей пощёчину, и та сразу замерла. В уголках рта выступила белая пена, глаза остекленели. Вторая сестра продолжала хлестать её по лицу, с каждым разом всё сильнее. Из носа Лайди потекла тёмная струйка крови, сначала на грудь свесилась, подобно подсолнуху, голова, а потом она рухнула всем телом.

В полном изнеможении Чжаоди опустилась на землю и долго не могла отдышаться. Потом шумное дыхание перешло в рыдания. При этом она колотила себя по коленям в такт всхлипываниям.

Лицо Сыма Ку выражало явное возбуждение. Он не сводил глаз с обнажённой спины старшей сестры, тяжело дышал и без конца вытирал ладони о штаны, словно замарал их так, что и не оттереть.


Глава 21

Свадебный ужин начался в свежепобелённой церкви уже в сумерки. С балки свешивалась гирлянда лампочек, и было светло как днём. В маленьком дворике перед церковью грохотал какой-то механизм, он давал таинственный электрический ток, который шёл по проводам и перетекал в лампочки. Их яркий свет разгонял темноту и привлекал мотыльков. Они обжигались, налетая на лампочки, и падали замертво на головы офицеров батальона Сыма и знатных жителей Даланя. Сыма Ку, сияющий, в военной форме, поднялся со своего места во главе стола.

— Братья, уважаемые господа, — прочистив горло, громко начал он. — Мы собрались сегодня на торжественный ужин, чтобы отметить брак уважаемого друга Бэббита и моей младшей свояченицы Шангуань Няньди. Это чрезвычайно радостное событие, и прошу приветствовать его аплодисментами.

Все с энтузиазмом захлопали. Рядом с Сыма Ку в белом костюме с маленьким красным цветком в нагрудном кармане сидел улыбающийся во весь рот молодой американец Бэббит. Соломенные волосы, смазанные арахисовым маслом, блестели, словно собакой облизанные. Возле него восседала Няньди: в белом платье с открытым воротом, который не скрывал ложбинку между грудей. Рот у меня был полон слюны, а у восьмой сестрёнки он был сухой, как луковая шелуха. Днём, во время свадебной церемонии, мы с Сыма Ляном шли за Няньди с длинным шлейфом в руках, будто хвост фазана несли. В волосах у неё торчали две увесистые чайные розы, лицо густо напудрено, но разливавшееся по нему торжество было не скрыть даже под пудрой. Счастливая ты, Няньди, просто слов нет: тело Птицы-Оборотня ещё не остыло, а ты уже за американца выскочила! На душе было невесело. Бэббит подарил мне острый ножик с пластмассовой ручкой, но всё равно невесело. Лампы эти электрические — гадость страшная, просвечивают её белое платье насквозь, белые груди с красными вершинками видны как на ладони, все на них только и пялятся. Я-то вижу, что мужчины глаз оторвать от них не могут, даже Сыма Ку, и тот нет-нет да покосится в её сторону. Делают вид, что им всё равно, а сами просто из штанов выпрыгивают, чуть не хвостом виляют. Так и хочется обругать кого-нибудь, но вот кого? Бэббита отчестить, что ли, сволочь такую?.. Сегодня вечером ты круче всех. Взмокшая ладошка крепко сжимает в кармане маленький острый ножик. А что, если выскочить да исполосовать ей всё платье этим ножичком, а потом сдёрнуть его — вот будет зрелище! До напыщенных ли речей будет Сыма Ку? До взволнованности ли будет Бэббиту? А уж Няньди-то будет счастлива… Соберу всё и спрячу. Может, в стогу сена? Нет, не годится, ласка доберётся. В дырке в стене? Оттуда крысы вытащат. А если на дереве, на развилке ветвей — сова унесёт… Кто-то легонько ткнул меня в спину. Сыма Лян. В белом костюмчике, как у меня, чёрная бабочка на шее. Наряд абсолютно такой же.

— Младший дядюшка, сел бы ты. А то один только и стоишь.

Я тяжело опустился на скамью, вспоминая, когда это я встал и зачем. Ша Цзаохуа тоже очень нарядная, во время свадебной церемонии она держала большой букет полевых цветов и потом вручила его Няньди. А сейчас, пользуясь тем, что все присутствующие внимают разглагольствованиям Сыма Ку, а взоры мужчин устремлены на грудь Няньди, что все вдыхают ароматы расставленного на столе угощения и мысли их где-то далеко, Цзаохуа, как маленький вороватый котёнок, протянула лапку к подносу с мясом, схватила кусочек и сунула в рот, сделав вид, что вытирает под носом.

А Сыма Ку продолжал. В руке у него был бокал с рубиновым виноградным вином, специально купленным для этого случая в Дацзэшани,[95]

— он так долго держал его поднятым, что рука у него, наверное, дрожала.

— Мистер Бэббит, — вещал он, — спустился к нам с небес, просто свалился оттуда. Как он умеет летать, все убедились воочию; он же провёл электрическое освещение, что у вас над головами. — И Сыма Ку указал на висящие на балке лампочки. Все на время оторвались от умопомрачительно пухленьких, неимоверно притягательных, распространяющих какое-то вдохновение грудок Няньди и глянули на яркий, режущий глаза свет. — Это электричество, оно добыто там, где обитает бог-громовержец. С тех пор как среди нас появился Бэббит, в нашем партизанском отряде всё, можно сказать, идёт как по маслу, удача на его стороне, это мастер, каких поискать. Немного погодите, и он покажет вам такое, что глаза на лоб полезут. — И повернувшись, указал на возвышение, с которого когда-то проповедовал пастор Мюррей, а позже рассказывала об антияпонском сопротивлении барышня Тан из батальона подрывников; теперь же там, на стене, висело белоснежное полотнище. — Мы считаем, против такого таланта ничто не устоит. Война Сопротивления закончилась победой, и мистер Бэббит собирается домой. Это никуда не годится, и мы должны предпринять все усилия, чтобы уговорить его остаться. Поэтому я обеими руками за то, чтобы выдать за него свою младшую свояченицу, прекрасную, как небожительница. Ну а теперь предлагаю всем поднять бокалы и выпить за счастье мистера Бэббита и барышни Шангуань Няньди — ганьбэй, до дна!

Все с грохотом встали, подняли бокалы, звонко чокнулись, потом — гань — откинули назад головы и — бэй — опрокинули.

Няньди подняла свой бокал, демонстрируя золотое кольцо на пальце, чокнулась с Бэббитом, потом с Сыма Ку и Чжаоди. Чжаоди ещё не оправилась после родов, и на её бледном лице выступил нездоровый румянец.

— Ну а теперь пусть жених и невеста покажут, как они пьют из рюмок друг друга, — продолжал Сыма Ку.

Под его руководством Бэббит с Няньди переплели руки и неуклюже выпили под восторженный рёв гостей. И тут же над столом замелькали, перекрещиваясь, руки, пришли в движение палочки для еды, одновременно заработало несколько десятков ртов, издавая не очень приятные звуки, и вокруг теперь можно было видеть лишь заляпанные жиром губы и щёки.

За одним столом со мной сидели Сыма Лян, Ша Цзаохуа, восьмая сестрёнка и ещё несколько неизвестно откуда взявшихся пострелят. Все были заняты едой, один я не ел и наблюдал за остальными. Ша Цзаохуа первой отбросила палочки и пустила в ход руки. Ухватив левой рукой куриную ногу, а правой — свиную, она вгрызалась попеременно то в одну, то в другую. Как я заметил, сидевшие за столом дети во время еды зажмуривались — наверное, чтобы сберечь силы. Они будто научились этому у восьмой сестрёнки. С пылающими щеками и алыми облачками губ она была прекраснее невесты. Потом дети стали хватать еду у официантов с подносов, и глаза у них просто вылезали из орбит. Я смотрел, как они раздирают на части трупы животных, и переживал за них.

Матушка была против этого брака. Но когда шестая сестра заявила: «Мама, я никому не скажу, что ты убила бабушку», — матушка тут же сникла и замолчала. Её лицо сморщилось, как осенний листок. Она уже не прекословила, но всё-таки заставила Няньди поволноваться ещё не один день.

А на свадебном ужине всё шло своим чередом: разговоры между соседними столами прекратились, за каждым образовался свой кружок, начались застольные игры. Вино лилось рекой, блюда подавали одно за другим. Официанты в белом сновали вокруг с подносами, громко выкрикивая нараспев названия кушаний: «Пожалуйте, тушёные «львиные головы»[96]

в красном соусе… А вот, отведайте, жареные перепела… Тушёная курица с грибами…»

У нас за столом явно собрались генералы чистых тарелок — всё мели без остатка. «Пожалуйте, свиная ножка в глазури…» Не успела сверкающая свиная нога опуститься посреди стола, как к ней тут же потянулось несколько блестящих от жира рук. Ух, горячо! Все зашипели, как ядовитые гады, втягивая воздух. Но никто не отступился, руки протянулись снова, отдирая куски мяса с кожей. То, что падало со стола, быстро поднимали и тут же запихивали в рот. Было уже не остановиться: они вытягивали шеи, чтобы с утробным звуком проглотить прожёванное, скалили зубы, хмурились и давились аж до слёз. В один миг от огромной ноги не осталось и следа, лишь серебрились кости на блюде. Потом расхватали и их и, пригнувшись, стали старательно обгрызать суставы и сухожилия. Те, кому костей не досталось, сосали указательный палец, и в глазах у них посверкивал зеленоватый огонёк. Животы раздулись, как кожаные мячи, и издавали урчание дикой кошки, а со скамей жалко свешивались тощие ноги. «Пожалуйте, рыба-белка!»[97]

Пузатый коротконогий официант бандитского обличья, тоже в белом фраке, принёс деревянный поднос с белым керамическим блюдом, на котором лежала золотисто-жёлтая жареная рыбина. Такие же подносы с такими же рыбинами несли ещё несколько официантов, один выше другого, все в одинаковых белых фраках. Последний из этой вереницы был ростом с телеграфный столб. Поставив поднос на наш стол, он скорчил мне рожу. Лицо показалось знакомым. Кривой рот, одно веко опущено, нос в морщинах — где я мог видеть эту бесовскую личину? Не на ужине ли, что устраивал батальон подрывников по поводу свадьбы Паньди и Лу Лижэня?

Сплошь исполосованная ножом рыба-белка была полита кисловатым соусом цвета апельсина. Один мутный рыбий глаз закрывали пёрышки изумрудно-зелёного лука, а печально свисавший с блюда треугольный хвост, казалось, ещё подрагивал. К блюду снова потянулись измазанные жиром коготки-ручонки, и я отвернулся, чтобы не видеть, как рыбу-белку будут раздирать на части. Из-за главного стола поднялись Бэббит с Няньди. Держа в одной руке по тонконогому бокалу красного вина и приобняв свободной рукой друг друга, они, манерничая и жеманясь, двинулись в нашу сторону. А за нашим столом все глаза были направлены на рыбу-белку. Бедная рыбёшка, от неё уже осталась лишь половина, и показался голубоватый скелет. Маленькая ручонка ухватилась за него, тряхнула, и оставшаяся половина мгновенно развалилась на бесформенные куски. Дети, как прожорливые животные, тащили эти дымящиеся куски себе в логово, чтобы потом спокойно приступить к еде. На блюде осталась лишь большая рыбья голова, изящный хвост и соединяющий их хребет. Некогда белоснежная скатерть была теперь захватана и заляпана. Только там, где сидел я, она оставалась до голубизны белой, и посреди этой голубизны стоял полный бокал вина.

— Дорогие маленькие друзья, — сердечно произнёс Бэббит, поднимая перед нами свой бокал, — давайте выпьем все вместе!

Его жена тоже подняла бокал. Одни пальцы согнуты, другие прямые, подобно цветку орхидеи, среди лепестков которого поблёскивает золотое кольцо. Обнажённая верхняя часть груди, отливающая холодным блеском, напоминает фарфор. Сердце у меня бешено заколотилось.

Мои соседи по столу встали с набитыми ртами, не зная, куда девать руки и ноги. У всех щёки, носы и даже лбы вымазаны в масле. Стоявший рядом Сыма Лян, давясь, проглотил запихнутую в рот рыбу и, ухватив край скатерти, торопливо вытер руки и губы. У меня же руки были белые, нежные, костюм безупречно чистый, а волосы отливали золотом. Мой желудок никогда не переваривал трупы животных, а зубы не грызли волокна растений. Множество замасленных ручонок неуклюже поднимали бокалы, чокаясь с Бэббитом и его женой. Только я стоял, вперившись в грудь Няньди, как заворожённый. Вцепившись в край стола обеими руками, я изо всех сил старался не думать о том, как хорошо было бы броситься к шестой сестре и припасть губами к её груди.

— А ты? Ты почему не ешь и не пьёшь? — удивился, глядя на меня, Бэббит. — Совсем, что ли, ничего не ел? Ни кусочка?

Тут Няньди ненадолго спустилась с пьедестала, и на лице у неё снова появилось выражение, присущее шестой сестре. Свободной рукой она потрепала меня по шее и, обращаясь к своему новоиспечённому муженьку, сказала:

— Мой братик вроде небожителя — обычную пищу не ест.

От неё исходил такой аромат, что я словно обезумел: руки против воли потянулись вперёд и вцепились ей в грудь. Какое скользкое это шёлковое платье! Сестра испуганно вскрикнула и плеснула мне в лицо вином из бокала.

— Гадёныш! — тихо выругалась она, густо покраснев и поправляя сдвинутый лиф.

Красное вино растеклось по лицу, глаза заволокла алая пелена, и груди Няньди стали похожи на два распираемых воздухом шарика. Они не только были у меня перед глазами, но и со скрежетом сталкивались у меня в мозгу.

Бэббит потрепал меня своей ручищей по голове и подмигнул:

— Грудь матушки — это твоё, парнишка, ну а грудь сестры — моё. Надеюсь, мы будем добрыми друзьями.

Отшатнувшись от этой ручищи, я с ненавистью уставился на его комичное, уродливое лицо. Трудно передать словами охватившую меня боль. Груди шестой сестры, гладкие и нежные, словно вырезанные из нефрита, эти несравненные сокровища, сегодня вечером окажутся в руках этого американца с розовыми щёчками, покрытыми редким пушком, и он будет лапать их, мять и ласкать как пожелает. Груди шестой сестры, эти белоснежные фэнтуани[98]

с медовой начинкой, несравненное кушанье, какого не сыщешь нигде в мире, сегодня вечером окажутся во рту этого белозубого американца, который волен будет кусать их, ухватывать ртом, а то и высосать напрочь, чтобы осталась одна белая кожа. Но более всего невыносимое горе и злость вызывало то, что этого желала сама сестра. Эх, Няньди, я всего-то пощекотал тебя чуток, так ты мне оплеух надавала, чуть руками дотронулся — всё лицо вином залила. А вот начни Бэббит гладить тебя или кусать, так ты с радостью всё снесёшь. Сколько несправедливости в этом мире! Шалавы презренные, не понять вам моих сердечных мук. Ни один человек на свете так не разбирается в грудях, так не любит их, как я, и только я знаю, как их защитить. Но все мои благие намерения для вас зло, вам до них, как говорится, как до ослиной требухи. Я горько заплакал.

Бэббит посмотрел на меня, пожал плечами, скорчил гримасу и, взяв Няньди под руку, прошествовал дальше, чтобы выпить с сидевшими за другими столами. Официант поставил на стол супницу. В ней плавали жёлтые ошмётки яиц и что-то похожее на волосы утопленника. Мои сотрапезники, по примеру взрослых за соседними столами, принялись черпать суп белыми ложками. Конечно, старались зачерпнуть погуще, да так, что в супнице волны ходуном ходили, потом подносили ложки к губам и шумно дули на суп, потихоньку прихлёбывая.

— Младший дядюшка, поешь. Вкусно, не хуже козьего молока, — предложил Сыма Лян.

— Нет, не хочу, — решительно отказался я.

— Тогда хоть присядь, а то все на тебя смотрят.

Я вызывающе огляделся: никто и не смотрит, привирает Сыма Лян, докладывая обстановку. С середины каждого стола поднимался пар, он скапливался у лампочек тонкой дымкой и исчезал. Разбросанная в беспорядке посуда, расплывающиеся лица гостей, разносящийся по церкви винный дух. Бэббит с женой уже вернулись к своему столу. Я заметил, как Няньди что-то шепнула на ухо Чжаоди. О чём это, интересно? Не обо мне ли? Чжаоди кивнула, и Няньди снова чинно уселась на своё место. Взяв ложку, зачерпнула супа, поднесла ложку к губам и элегантно отправила содержимое в рот. С Бэббитом чуть больше месяца, а её словно подменили. «Вот ведь выделывается! Разве ещё месяц назад ты не хлебала жидкую кашу, с шумом втягивая её в себя? Разве месяц назад ты не харкала и не сморкалась? Противно смотреть на тебя сейчас, но в то же время это вызывает уважение. Как ей удалось так быстро перемениться?» — размышлял я, не находя ответа. Официанты уже разносили основные блюда: пельмени, червячки лапши, от которой у меня совсем пропал аппетит, а также разноцветную выпечку. Даже не хочется описывать, как все вели себя за столом, а я был расстроен и голоден. Наверное, матушка с козой уже ждут не дождутся меня. Почему же, спрашивается, я не ухожу отсюда? А потому, что Сыма Ку объявил: после ужина Бэббит продемонстрирует всем ещё одно достижение западной цивилизации. Я знал, что будут показывать кино, — по рассказам, это когда тени людей при помощи электричества становятся как живые.[99]

Об этом говорила вторая сестра, когда приглашала матушку на свадебный ужин. Матушка же сказала, что двадцать лет тому назад она такое уже видела, германцы показывали. Они тогда пытались продать свои удобрения — порошок белого цвета, который, если посыпать им землю, якобы повышает урожайность зерна. Но им никто не поверил. Всякое растение цветёт лишь на навозе. Эти удобрения, которые германцы раздавали бесплатно, народ вывалил в пруд. Тем летом лотосы на пруду буйно разрослись, листья вымахали с мельничный жёрнов, жирные и толстые, а вот цветов было очень мало. Народ, к счастью, не проведёшь, смекнули, что германцы задумали пагубу нам сотворить, вот и подсунули «удобрения» — отраву какую-то. Листья растут, а цветов нет и в помине, откуда же завязям взяться?

Ужин наконец закончился, появились официанты с большими плетёными корзинами и стали с грохотом швырять в них посуду со столов. Бросали они посуду, а уносили уже осколки. На помощь подскочил десяток дюжих солдат, они сняли скатерти и быстро исчезли. Тут снова появились официанты, мгновенно постелили свежие скатерти и расставили на столах виноград, огурцы, арбузы и груши. Ещё подавали какой-то «бразильский кофе» — напиток цвета ямсового масла со странным запахом. Чайник за чайником — со счёту собьёшься. И кружки одна за другой — тоже не знаю сколько. Сыто рыгающие гости снова расселись по своим местам и, вытягивая губы трубочкой, осторожно, потихоньку, словно принимая лекарство традиционной медицины, стали прихлёбывать этот кофе.

Вскоре солдаты внесли прямоугольный стол и водрузили на него некий механизм, покрытый красной тканью.

Хлопнув в ладоши, Сыма Ку громко объявил:

— А сейчас кино, братцы. Давайте поприветствуем мистера Бэббита и его умение!

Под дружные аплодисменты Бэббит встал и поклонился. Потом подошёл к прямоугольному столу, снял красную ткань, и мы увидели, что представляет собой эта загадочная жуткая машина.

Пальцы Бэббита умело бегали среди посверкивающих колёс — больших и маленьких, и внутри машины что-то заурчало. На западную стену церкви вдруг упал острый белый луч света. Его встретили радостными криками, потом послышался шум передвигаемых скамей. Люди поворачивались вслед за лучом, который сначала осветил лицо жужубового Иисуса, недавно вновь приколоченного к кресту. Черты святого образа уже совсем стёрлись, на месте глаз вырос жёлтый трутовик. Благочестивый христианин, Бэббит настоял, чтобы церемония бракосочетания состоялась в церкви. Днём Христос взирал заросшими трутовиком очами на то, как проходило обручение, а теперь, вечером, Бэббит подсветил глаза Христа волшебным светом, и трутовик заволокла белая дымка. Луч света сполз вниз, с лица Иисуса на грудь, с груди на живот, оттуда на низ живота — китайский резчик прикрыл это место листом лотоса, — а потом на ноги. В конце концов он остановился на прямоугольном куске белой ткани с широкой чёрной каймой, который был закреплён на стене. Дрогнув, луч сжался до размеров белой ткани, потом дрогнул ещё, чуть переместился и больше уже не двигался. В этот момент я услышал, как в механизме что-то зажурчало, подобно стремительно стекающей по жёлобу лавине дождевой воды.

— Погасите свет! — громко крикнул Бэббит.

Щелчок — и лампочки на балке погасли. Мы погрузились во тьму. Но луч света из бесовской машины становился всё ярче. В нём заплясали тучи мошкары, заметался мотылёк, и на белой ткани появилась его чёткая, увеличенная во много раз тень. В темноте раздались крики восторга, даже я ахнул. Вот я и увидел эти «электрические тени». Тут в луче появилась чья-то голова. Это был Сыма Ку. Свет пронизывал его ушные раковины, и было видно, как по ним бежит кровь. Он повернулся лицом к источнику света, и лицо сплюснулось, побелело, как прозрачная бумага, а на белом полотне появилась большая тень его головы. Темнота взорвалась восторженным рёвом, к нему присоединился и я.

— Сядь! Сядь! — раздражённо бросил Бэббит.

В луче света мелькнула тонкая белая рука, и большая голова Сыма Ку исчезла. Бах, бах! — послышалось со стены, и на белой ткани запрыгали чёрные пятнышки: кажется, стреляют. Из висевшего рядом с белой тканью чёрного ящика полилась музыка. Немного похоже на хуцинь, немного на сона,[100]

а честно говоря, ни на то, ни на другое. Звуки тянулись бесконечно ровно, словно осевшая в шумовке лапша из фасоли.

На ткани появились строчки скособоченных белых букв. Большие и маленькие, они бежали, строка за строкой, снизу вверх. В толпе снова раздались крики удивления. Пословица гласит, что вода всегда течёт вниз, а эти иностранные слова текли совсем наоборот, пробегая по ткани и исчезая во мраке стены. «Вот бы завтра глянуть на церковную стену — а вдруг эти иностранные слова впечатались в неё и их можно выковырять?» — мелькнула шальная мысль. На белом полотне меж поросших деревьями берегов несла свои воды река, на ветвях прыгали и щебетали птицы. Поражённые, мы так и замерли с раскрытыми ртами — тут было уже не до восторгов. Появился мужчина с винтовкой за спиной. Рубашка расстёгнута, видна волосатая грудь. Во рту сигарета, из ноздрей струится дымок. Правитель небесный, вот это да! Из леса вышел медведь и направился прямо к мужчине. В церкви раздался женский визг, щёлкнул затвор. В луче света снова появилась фигура — опять Сыма Ку, теперь уже с револьвером в руке. Он явно собирался пристрелить медведя, но тот рассыпался на куски у него на спине.

— Сядь, сядь, идиот! — заорал Бэббит. — Это же кино!

Когда Сыма Ку уселся, медведь на белом полотне уже лежал мёртвый, из его груди струилась зеленоватая кровь, а охотник сидел рядом и перезаряжал винтовку.

— Метко стреляет, сукин сын! — восхитился Сыма Ку.

Охотник поднял голову, пробубнил что-то непонятное и презрительно ухмыльнулся. Закинул винтовку за спину, вставил в рот пальцы и пронзительно свистнул. Этот свист эхом прокатился по всей церкви. Появилась повозка, несущаяся во весь опор. Запряжённая в неё лошадь шла гордо и надменно, но как-то по-дурацки. Упряжь показалась мне знакомой, словно я её где-то видел. На передке стояла женщина с развевающимися волосами, только непонятно какого цвета. Круглое лицо, выпуклый лоб, красивые глаза, длинные чёрные ресницы, торчащие, как кошачьи усы. А рот-то какой огромный, какие блестящие чёрные губы! Распутная, видать. Груди бешено прыгают, как пара пойманных за хвост белых кроликов, большие, пышные, — куда там до них нашим из семьи Шангуань! Женщина мчалась прямо на меня; во мне всё словно забурлило, губы пересохли, ладони вспотели. Я вскочил как ошпаренный, но на голову легла чья-то могучая пятерня и заставила сесть обратно. Обернувшись, я увидел незнакомого человека, он сидел, широко разинув рот. За его спиной было полно народу, толпились даже у входа в церковь. Кое-кто почти висел на створках дверей. Галдёж стоял страшный: всем хотелось протиснуться внутрь.

Женщина остановила повозку и спрыгнула. Приподняла подол юбки, обнажив на миг полные белые ноги, что-то сказала мужчине и побежала прочь с призывным криком. Убитый медведь был забыт, мужчина скинул винтовку и бросился за ней вдогонку. Лицо женщины. Глаза, рот, белые зубы, вздымающаяся грудь. Лицо мужчины: густые брови, орлиный взор, светлая борода, шрам, пересекающий бровь и лоб. Снова лицо женщины. Опять лицо мужчины. Ноги женщины, она скидывает туфли. Грубые ноги мужчины. Женщина бросается к нему в объятия. Её груди сплющиваются. Полные губы осыпают лицо мужчины частыми, как клевки, поцелуями. Он накрывает её рот своим, и начинается игра губ: губы одного то охватывают губы другого, то погружаются в них, словно кормя. Женщина постанывает и что-то лепечет. Бесконечные ласковые объятия — за шею, за талию. Наконец они падают в густую траву и начинают кататься по ней — сверху оказывается то мужчина, то женщина. Они катаются и катаются, приминая траву. Потом останавливаются. Большая волосатая рука лезет под юбку, хватает за грудь. Моё сердце пронзает невыносимая боль, из глаз текут горькие слёзы.

Белый луч света гаснет, и на полотне уже ничего нет. Со щелчком зажигается лампочка сбоку этого дьявольского устройства, вокруг слышится тяжёлое дыхание. Народу в церкви битком, даже на столах перед нами, сверкая голыми попами, сидят дети. В свете ламп своей машины Бэббит кажется небожителем. Колёса машины ещё какое-то время крутятся, а потом со щелчком останавливаются.

— Тудыть твою бабушку! — хохочет вскочивший Сыма Ку. — Смотрел бы и смотрел! А ну, крутани ещё разок!


Глава 22

Вечером четвёртого дня кинопросмотры перенесли на просторное гумно семьи Сыма. На почётных местах уселись солдаты и офицеры батальона и родственники командира, за ними — первые люди деревни, а простой народ стоял где придётся. Белое полотно повесили повыше перед прудом, заросшим лотосами, а за этим прудом стояли и сидели старые, немощные и больные, которые наслаждались фильмом и одновременно любовались на смотревших по другую сторону экрана.

Этот день вошёл в историю дунбэйского Гаоми, и, вспоминая о нём, отмечаешь, что всё было не так, как всегда. В полдень стояла удушливая жара, солнце аж почернело, в реке всплывала брюхом вверх рыба, и с неба кубарем падали птицы. Одного шустрого молодого солдатика, который вкапывал на гумне деревянные шесты, чтобы повесить экран, скрутила сухая холера. Он катался по земле от боли, и изо рта у него текло что-то зелёное, и это было необычно. По главной улице рядами проползло несколько десятков жёлтых с красными пятнышками змей — это тоже было необычно. Ветки гледичии, растущей на въезде в деревню, буквально облепили прилетевшие с болот белые аисты. Их было столько, что не очень толстые ветки не выдерживали и ломались. Всё дерево было в белых перьях: хлопанье крыльев, по-змеиному вытянутые шеи, прямые, как ходули, длинные ноги — тоже необычно. Смельчак Чжан, признанный деревенский силач, скинул с гумна в пруд с десяток каменных жерновов — и это необычно. После полудня появились какие-то утомлённые дорогой чужаки. Они расположились на дамбе Цзяолунхэ и стали закусывать, уплетая тонкие, как бумага, блины и хрупая редиску. Когда их спросили, из каких они мест, они сказали — из Аньяна, а на вопрос, зачем явились сюда, ответили — кино смотреть. Когда их стали пытать, откуда им известно про здешнее кино, они сказали, что добрые вести разносятся быстрее ветра. Это тоже было необычно. Матушка, против своего обыкновения, рассказала нам анекдот про глупого зятя, и это тоже было необычно. Ближе к вечеру всё небо окрасилось великолепием разноцветных пылающих сполохов, которые беспрестанно преображались, как по волшебству, и это тоже было необычно. Воды Цзяолунхэ текли красные, как кровь, и это было необычно. В сумерках комары сбились вместе в огромных количествах и плыли над током чёрными тучами — тоже необычно. В красных отсветах вечерней зари с запозданием раскрывшиеся цветки белых лотосов в пруду смотрелись как небесные создания, и это необычно. Молоко моей козы отдавало кровью, а это было уж совсем необычно.

Я выпил вечернюю порцию молока, и мы с Сыма Ляном припустили на гумно: кино меня очаровало. Мы неслись во весь дух навстречу заходящему солнцу, подставив лица его закатным лучам. Цель была одна: пробраться меж женщин, тащивших одной рукой табуретку, а другой ребёнка, меж стариков с клюками и обогнать их. Перед нами, выставив вперёд плечо и нащупывая дорогу длиннющей бамбуковой палкой, быстро шагал слепой Сюй Шаньэр. У него был щемящий душу голос с хрипотцой, и он добывал себе пропитание пением и попрошайничанием.

— Эй, слепой, куда несёшься как ветер? — окликнула его хозяйка лавки ароматических масел одногрудая Лао[101]

Цзинь.

— Я-то слепой, — ответствовал тот, — а ты тоже слепая?

Тут встрял старый Ду Байлянь — он круглый год ходил в накидке из камыша и ловил рыбу, а теперь тащил с собой сплетённый из рогоза стульчик:

— Какое тебе кино, слепец?

Сюй Шаньэр разозлился не на шутку:

— Ты, Байлянь, как я погляжу, не Байлянь вовсе, а Байдин![102]

Как ты смеешь обзывать меня слепцом? Я прикрываю глаза, дабы узреть то, что кроется за путями этого бренного мира.

Он яростно взмахнул палкой, аж свист пошёл, и чуть было не отоварил Ду Байляня по тощим и длинным, как у цапли, ногам. Почтенный Ду шагнул к нему и хотел было огреть своим плетёным стульчиком, но его остановил Фан Баньцю,[103]

у которого пол-лица слизнул медведь, когда он собирал жэньшэнь в горах Чанбайшань:

— Ты никак со слепым воевать собрался, почтенный Ду? Всё уважение потерять хочешь? Будет тебе, в одной деревне живём, кому-то не повезёт, а кому-то улыбнётся удача, и наоборот, всегда чья-то чашка сталкивается с чьим-то блюдцем. В горах Чанбайшань не то что односельчанина — земляка с одного уезда случайно встретишь, и то родным покажется дальше некуда!

Самые разные люди стекались на гумно семьи Сыма. И ведь надо же: в каждом доме за обеденным столом только и говорили, что о достижениях Сыма Ку, а женщины в основном судачили о дочерях семьи Шангуань. Я чувствовал во всём теле удивительную лёгкость — ну просто ласточка! — душе была безмятежна, и хотелось, чтобы это кино показывали и показывали без конца.

Мы с Сыма Ляном уселись прямо перед машиной Бэббита. Огненные сполохи на западе вскоре потухли, из угрюмого мрака пахнуло солоноватой гнилью. Фушэнтановский прихвостень Лун Ханьго с вытаращенными, как у богомола, глазами гонял веткой утуна из очерченного перед нами извёсткой круга переступивших эту границу. От него несло перегаром, на зубах налип лук. Своей веткой он бесцеремонно сшиб красный шёлковый цветок из волос Косоглазой Хуа, младшей сестры Щелкуна. Эта Хуа вступала в интимные отношения со снабженцами всех отрядов, стоявших в деревне. Вот и теперь на ней было шёлковое бельё, подаренное Ван Байхэ, адъютантом батальона Сыма по финансам и снабжению, и изо рта пахло табаком Вана. Честя Лун Ханьго последними словами, она нагнулась, чтобы поднять свой цветок, а заодно ухватила пригоршню песка и швырнула ему в вытаращенные глаза. Ослеплённый, тот отбросил ветку, выплюнул песок изо рта и принялся тереть глаза:

— Ах ты шлюха разэтакая, Косоглазая Хуа, едрить твоей мамы дочку, тудыть Щелкуна сестричку!

Бойкий на язык Чжао Шестой, продавец пирожков-лубао,[104]

негромко бросил:

— И чего ты, Лун Ханьго, развёл тут с загибом да с подходцем, взял бы да сказал: «Ети её, Косоглазую Хуа!» — и вся недолга!

Не успел он договорить, как получил удар по плечу кипарисовым стульчиком. Взвыв от боли, Чжао Шестой резко обернулся и увидел перед собой Щелкуна, старшего брата Косоглазой Хуа. Чахлое, землистое лицо, прилипшие ко лбу сальные пряди, разделённые посередине прямым, как стрела, пробором, походящим на шрам от ножа. На Щелкуне был тёмно-коричневый шёлковый халат; веки у него подрагивали, будто он всё время подмигивал.

— Этот тоже со своей сестрёнкой втихаря пробавляется… — шепотком сообщил мне Сыма Лян. Откуда ему известны такие тайные сплетни? — Младший дядюшка, папа говорил, что адъютанта Вана завтра расстреляют, — чуть слышно добавил Сыма Лян.

— А Щелкуна? Щелкуна тоже расстреляют? — так же, шёпотом, спросил я. Этот Щелкун обзывал меня маленьким ублюдком, и я держал на него зуб.

— Надо сказать отцу, чтоб и этого выродка расстреляли, — отозвался Сыма Лян.

— Верно, расстрелять этого выродка! — мстительно поддержал я.

Из глаз Лу Ханьго текли слёзы, и он беспорядочно размахивал руками. Чжао Шестой выхватил у Щелкуна стульчик, которым тот хотел ещё раз огреть его по плечу, и отбросил в сторону.

— Ети её, сестрёнку твою! — без обиняков выдал он.

На горле у него замкнулись пальцы Щелкуна, похожие на когти, Чжао ухватил его за волосы, и оба, вцепившись друг в друга мёртвой хваткой, пошли обмениваться тумаками, вылетев на свободное пока пространство, оставленное для бойцов батальона Сыма. Косоглазая Хуа подскочила, чтобы помочь брату, но удары её кулачков приходились в основном ему же по спине. Наконец она улучила момент, скользнула летучей мышью в тыл Чжао Шестому, сунула ему руку между ног и ухватила за мошонку.

— Славный приёмчик! — восхищённо заорал Комета Гуань, знавший толк в боевых искусствах. — Настоящее «срывание персика с нижней ветки»!

С жалобным воплем Чжао Шестой отпустил противника и согнулся в поясе, как мелкая жареная креветка. Он весь сжался, лицо у него пожелтело и в густеющих сумерках казалось позолоченным.

— Кто-то вроде про етические дела заикался? — злобно прошипела Косоглазая Хуа, усилив хватку. — Ну же, мамуля ждёт!

Чжао Шестой мешком повалился на землю, словно у него отказали руки и ноги, и задёргался, как в конвульсиях. Лун Ханьго, которого буквально ослепили безостановочно текущие слёзы, нашарил свою ветку и принялся хлестать ею во все стороны, подобно духу, что следует в голове похоронной процессии и расчищает дорогу. Он лупил веткой без разбора, и горе тому, кто оказывался на его пути. Ветка летала туда-сюда, визжали женщины, кричали в испуге дети. Те, что стояли поодаль, ринулись вперёд, чтобы поглазеть на скандал, а оказавшиеся рядом с Лун Ханьго старались протиснуться назад, от греха подальше. Поднялся галдёж, началась толкотня. Я заметил, что получила по заднице и Косоглазая Хуа, причём пинок был такой сильный, что она влетела в толпу как ракета, и тут уж на неё посыпался град ударов и от пострадавших, и от любителей ловить рыбку в мутной воде — она аж заверещала…

Вдруг раздался пистолетный выстрел. Стрелял Сыма Ку. В накинутом на плечи чёрном плаще он стремительно появился в сопровождении охраны вместе с Бэббитом, Чжаоди и Няньди.

— А ну тихо! — рявкнул один из охранников. — Будете шуметь — кина не будет.

Распалившаяся толпа притихла. Сыма Ку и его свита заняли свои места. Небо уже побагровело, вот-вот должно было стемнеть. На юго-западе тонкой загогулинкой проявился месяц, но светил он ярко, а в его объятиях трепетала нежно мерцавшая звёздочка.

Колонной по два прибыли бойцы кавалерийского эскадрона, батальона мулов и бойцы в штатском. С оружием в руках или на плече, они таращились по сторонам, на женщин. Одна за другой приплелись бродячие собаки — целая свора. Звёздочка с месяцем скрылись за чёрными тучами, и всё вокруг поглотила тьма. Лишь печально стрекотали насекомые и бурлила в реке вода.

— Включай генератор! — приказал сидевший перед нами, чуть левее, Сыма Ку. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил и погасил её, величественно помахав рукой.

Генератор был установлен в развалинах дома мусульманки. Закопошились какие-то чёрные тени, зажёгся ручной фонарик. Наконец машина заработала, поначалу то громко, то тихо, потом размеренно. Над головами у нас вспыхнул проектор. Толпа восторженно ахнула. Сидящие впереди оборачивались, чтобы посмотреть на льющийся из него свет.

Как и в первый вечер, белый луч искал белое полотно, а в снопе света беспорядочно плясали мотыльки. При виде их громадных теней на белом полотне пронёсся вздох удивления. Но во многом в этот вечер всё было не так, как в первый: Сыма Ку не вскочил, и белый луч не просвечивал его уши. Вокруг стало темнее, и луч белого света казался ещё ярче. Воздух был пропитан влагой, из полей потянул ветерок, зашелестели ветви деревьев. Раздавались крики ночных птиц. Слышно было, как на реке выпрыгивает из воды рыба. У дамбы покрикивали мулы, на них обычно приезжали чужаки издалека. Где-то на задворках лаяли собаки. На юго-западе в низко нависшем небе посверкивали зеленоватые молнии, а вслед за ними глухо прокатывался гром. По магистрали Цзяоцзи промчался состав с артиллерийскими снарядами, и ясно доносившийся перестук огромных колёс по рельсам звучал в унисон с размеренным стрекотанием проектора. И уж совсем необычно было то, что я смотрел на появляющиеся на белом полотне картинки с гораздо меньшим интересом. Днём Сыма Лян сообщил по секрету:

— Младший дядюшка, отец купил в Циндао[105]

новое кино, там женщины в чём мать родила купаются.

— Ври больше, — не поверил я.

— Правда-правда! Сяо Ду сказал, что за ним поехал на мотоцикле Чэнь, командир батальона штатских, и что он скоро должен вернуться.

И вот на тебе, показывают ту же старую картину. Надул меня Сыма Лян. И я ущипнул его за ногу.

— Ничего я не надул. Может, сначала покажут старую, а потом будут крутить новую. Подождём давай.

То, что будет после того, как застрелят медведя, я уже знал. Знал, что охотник с женщиной будут кататься по земле, — стоило мне закрыть глаза, все эти картинки прокручивались в голове. Так что я с большим вниманием поглядывал по сторонам, наблюдая в темноте и за сидящими впереди, и за тем, что происходит вокруг.

Чжаоди ещё не оправилась после родов и сидела в специально принесённом для неё кресле цвета охры с высокой спинкой, накинув на плечи зелёное шерстяное пальто. Слева от неё в таком же кресле восседал командир Сыма Ку. На спинке кресла висела его накидка. По левую руку от него в изящном плетёном кресле устроилась Няньди. На ней было белое платье — не то, что с длинным шлейфом, а другое, облегающее, с закрытым воротом. Поначалу все сидели выпрямившись, с застывшими шеями, хотя большая голова Сыма Ку время от времени склонялась вправо, и он что-то вполголоса говорил Чжаоди. К тому времени, когда охотник на белом полотне закурил, шея у Чжаоди устала, поясница тоже, и она скользнула в кресле вниз, откинув голову на спинку. Смутно виднелись отливающие белым украшения из нефрита и жемчуга у неё на голове, чувствовался запах камфоры от её платья, а я чётко слышал её похрапывание. Когда грудастая женщина спрыгнула с повозки и побежала, Сыма Ку заёрзал, а Чжаоди уже дремала. Няньди же продолжала сидеть прямо. Левая рука Сыма Ку пришла в движение, она двигалась медленно, бесформенная и чёрная, как собачий хвост. Его ладонь — своими глазами видел! — его ладонь украдкой легла на бедро Няньди. Та даже не дёрнулась, словно дотронулись не до неё. Мне это не понравилось: не то чтобы рассердило и не то чтобы испугало. В горле пересохло, тянуло кашлянуть. Небо над болотами и висевшую над ним большую серую тучу, похожую на клок старой ваты, расколола скрюченная ветка зеленоватой молнии. Сыма Ку моментально отдёрнул руку, закашлял, словно заблеял, повернулся всем телом и вытянул шею, чтобы посмотреть в сторону проектора. Я тоже оглянулся. Бэббит, с дурацким выражением лица, стоял, не отводя глаз от маленького отверстия, из которого исходил свет.

На белом полотне начались объятия и поцелуи. Там, где расположилось воинство Сыма Ку, засопели и сдавленно задышали, а сам Сыма Ку грубо запустил руку между ног Няньди. Та медленно подняла левую руку к затылку, словно поправляя причёску, но я видел: ничего она не поправляла, заколку она вытаскивала. Потом рука опустилась, а Няньди сидела всё так же прямо, словно аршин проглотила, якобы увлечённая фильмом. Рука Сыма Ку дёрнулась. Он втянул носом воздух — уж не знаю, холодным он ему показался или горячим — и медленно убрал руку. Потом снова притворно кашлянул по-козлиному.

Я снова перевёл взгляд на полотно, но картинки расплывались перед глазами. Ладони были мокрые от холодного пота. Рассказать об этих тайных проделках в темноте матушке? Нет, не могу. О вчерашнем вот не рассказал, так сама догадалась.

Подрагивающие, как расплавленный металл, зеленоватые вспышки молний то и дело освещали занятый свойственниками Пичуги Ханя большой песчаный хребет, деревья, глинобитные стены и тростниковые хижины. Свет молний растекался по чёрным деревьям и жёлтым жилищам. Раскаты грома громыхали так, будто кто-то тряс большой лист железа. Женщина с мужчиной забавлялись в траве у речки, а я вспоминал то, что довелось увидеть вчера.

Намедни Сыма Ку со второй сестрой уговорили матушку пойти вечером в церковь смотреть кино. Когда дело дошло до этого валяния в траве, Сыма Ку потихоньку улизнул. Я увязался за ним. Он крался, прижимаясь к заборам, — не командующий, а натуральный вор. Наверняка изначально таковым и был. В наш двор он пробрался, перемахнув через невысокую южную стену. Дорожка, привычная для муженька третьей сестры, Бессловесного Суня. Да и сама Птица-Оборотень нередко этим путём хаживала. Я через стенку не перепрыгивал, у меня своя дорога. Матушка закрывала ворота на замок, а ключ оставляла рядом, в щели между камнями. Я этот ключ мог нащупать с закрытыми глазами, но зачем, если под воротами лаз, прорытый для собаки, когда ещё заправляла Шангуань Люй. Собаки давно нет, а лаз остался. Я проползал там спокойно, пролезали и Сыма Лян с Ша Цзаохуа. Так вот, я уже пробрался за ворота и стоял в пристройке, в двух шагах от двери. Внутри всё было как раньше: жёрнов, корыто для мулов, тюфяк Лайди. Здесь, на этом тюфяке, она и повредилась головой, тут и начались её эротические бредни. Чтобы она своим появлением не испортила свадебную церемонию Бэббита, Сыма Ку привязал её верёвкой за руку к оконной раме и не отвязывал уже три дня. Я подумал, что муж второй сестры собрался отвязать Лайди, чтобы и она смогла пойти расширить кругозор. И что вы думаете?

В туманном свете звёзд и без того немаленькая фигура Сыма Ку казалась ещё выше. Он пробирался на ощупь и меня не заметил: я притаился в углу. Как только он вошёл в пристройку, послышался звон: видать, задел ногой жестяное ведро, которое мы оставляли Лайди как ночной горшок. В темноте раздалось её хихиканье. Вспыхнул огонь — вспыхнул необычайно ярко — и высветил сестру, раскинувшуюся на тюфяке. Спутанные волосы, белоснежные зубы, чёрный халат, не прикрывающий её прелестей. Ну просто бес в женском обличье. Сыма Ку погладил её по лицу — она нисколько не испугалась. Зажигалка погасла. В загоне застучали копытцами козы.

— Мы с тобой — младший зять и старшая свояченица — всё равно что половинки одной задницы, — хохотнул Сыма Ку. — Ты разве не умираешь? Вот я и пришёл…

Лайди пронзительно взвизгнула, и этот её визг, казалось, пробил крышу дома. И слова-то были почти те же, что она говорила тогда на лугу: «Умираю… не могу больше…»

— Я волна, свояченица, — продолжал Сыма Ку, — ты корабль, ты засуха — я дождь, я твой спаситель.

И они стали барахтаться, словно нашаривая в воде укрывшихся в норке угрей. Верещала Лайди похлеще, чем Птица-Оборотень в прежние времена. Я тихонько выбрался через собачий лаз в проулок, весь в холодном поту…

Сыма Ку крадучись вернулся, когда фильм уже почти кончился. Все расступались перед командиром, давая ему дорогу. Поравнявшись со мной, он потрепал меня по голове: от его ладоней пахло грудями Лаоди. Он сел на своё место и что-то шепнул второй сестре — та засмеялась. В этот момент вспыхнули лампочки. На миг все растерянно застыли, будто не зная, что делать. Поднявшийся Сыма Ку громко провозгласил:

— Завтра вечером кино будем показывать на гумне. Ваш командир планирует привнести западную культуру в жизнь местных жителей — для их же блага.

Народ при этих словах пришёл в себя, и возникший гвалт заглушил стрекотание проектора. Потом, когда остались только свои, Сыма Ку обратился к матушке:

— Ну как, уважаемая? Не зря пришли? Следующее, что я сделаю, — построю кинотеатр для всего Гаоми. Этот парень Бэббит на все руки мастер, ещё благодарить меня будете, что таким зятем обзавелись.

Его прервала вторая сестра:

— Хватит болтать, проводи лучше маму домой.

А матушка сказала:

— Ты бы поменьше выдрючивался и хвостом вилял, досточтимый зятёк. Человек радуется, когда доброго нет, пёс радуется, урвав дерьма на обед!

По какому месту у Лайди матушка дозналась про тайну того вечера, я так и не понял, как ни гадал.

На другой день после обеда Сыма Ку со второй сестрой принесли мешок зерна. Поставили и собрались уходить.

— Погоди, второй зять, надо парой слов перемолвиться, — сказала матушка.

— А при мне разве не можешь? — удивилась Чжаоди.

— Иди давай, — отшила её матушка и завела Сыма Ку в дом. — Ну и что собираешься с ней делать? — спросила она.

— С кем? — удивился Сыма Ку.

— Дурачка только не надо из себя строить! — окоротила его матушка.

— А я и не строю, — отвечал Сыма Ку.

— У тебя два пути — выбирай, — заявила матушка.

— Какие ещё два пути? — промямлил тот.

— Так вот, слушай: первый путь — ты берёшь её в жёны. Первой ли женой, второй ли или просто женой без различия в положении — это ты со второй дочерью посоветуйся. Ну а другой — убить её!

Сыма Ку тёр руки об штаны, но не так, как тогда, на лугу. Настроение у него на сей раз было совсем другое. А матушка заключила:

— Три дня тебе сроку, выбирай, каким путём идти. А теперь ступай.


Шестая сестра сидела, не шевелясь, будто ничего не произошло. Донеслось козлиное покашливание Сыма Ку, оно одновременно и возбудило, и чуть опечалило. На белом полотне перед глазами лежали под деревом, прижавшись друг к другу, мужчина и женщина; голова женщины покоилась на плече мужчины. Она смотрела на усыпанное плодами дерево, он задумчиво жевал травинку. Женщина приподнялась, села и повернулась к нему лицом. В вырезе платья всколыхнулись груди и открылась ложбинка между ними, похожая на расщелину, куда забиваются угри на мелководье. На эту расщелину я смотрел уже четыре раза и всякий раз умирал от желания забраться в неё. Но женщина сменила положение, и расщелина исчезла. Она тряхнула мужчину и что-то громко проговорила недовольным голосом. Тот прикрыл глаза, продолжая жевать травинку. Тут она принялась хлестать его по лицу и, раскрыв свой большой рот, разревелась. Плакала она почти так же, как китаянки.

Мужчина открыл глаза и плюнул разжёванной травой ей в лицо. Под яростным порывом ветра дерево на белом полотнище закачалось, с него беспорядочно посыпались плоды. Со стороны дамбы донёсся шелест листвы, но было не разобрать, то ли деревья на дамбе шелестят под порывом ветра на белом полотнище, то ли дерево на белом полотнище закачалось под порывом ветра с реки. А тут ещё полыхнула молния, следом прокатился гром. Ветер усиливался, и зрители забеспокоились. В белом луче света замелькали сверкающие белые точки.

— Дождь пошёл! — крикнул кто-то.

Мужчина в это время, держа на руках босую, в измятом платье женщину, шагал к повозке.

— Выключай, выключай! — скомандовал вскочивший Сыма Ку. — А то аппаратура от воды испортится!

Он загораживал собой свет, раздались недовольные крики, и он снова сел. На белом полотнище разлетелись во все стороны брызги: мужчина с женщиной бросились в реку. Полыхнула ещё одна молния, она трещала довольно долго, и белый луч проектора будто промок и светил уже не так ярко. Откуда-то влетел десяток каких-то чёрных штуковин, будто упал оставленный молнией навоз. Среди солдат батальона Сыма Ку раздался ужасающий взрыв. Всё почти в одно и то же время: страшный грохот, зелёные и жёлтые вспышки, резкий запах пороха. Чуть позже я понял, что сижу у кого-то на животе, а голову заливает что-то горячее. Дотронулся до лица — липко. Воздух будто пропитался кровью, к неимоверному грохоту примешалось паническое многоголосье ничего не понимающей и ничего не видящей толпы. Луч света выхватывал покачивающиеся спины, окровавленные головы, искажённые ужасом лица. Мужчину и женщину, которые плескались и дурачились в американской речке, разнесло на куски. Вспышки молний. Раскаты грома. Зеленоватая кровь. Разлетающиеся во все стороны куски тел. Американское кино. Ручные гранаты. Золотистые змейки выстрелов из винтовок.

— Братья, без паники…

Ещё один взрыв.

— Мама…

— Сынок…

Оторванная рука, ещё живая. Намотавшиеся на ногу внутренности. Капли дождя, большущие, как серебряные юани. Режущий глаза свет. Таинственная ночь.

— Земляки, ложись и не двигайся! Солдаты и офицеры отряда Сыма, ни с места! Сложите оружие — и останетесь в живых! Сложите оружие — и останетесь в живых!.. — Крики надвигались со всех сторон. Надвигались и надвигались…


Глава 23

Ещё не затих грохот взрывов, а нас уже со всех сторон окружили огни факелов. В чёрных накидках из коры, наставив карабины с примкнутыми штыками и слаженно выкрикивая команды, на нас решительно наступали солдаты отдельного семнадцатого полка. Факелы несли не люди в форме, а в основном коротко стриженные женщины с белыми повязками на головах. Высоко подняв эти ярко пылающие факелы из старой ваты и тряпья, смоченного в керосине, они освещали дорогу солдатам. Со стороны батальона Сыма раздался винтовочный залп, и несколько солдат семнадцатого рухнули на землю как подкошенные. Но на их место тут же встали другие. Полетели ещё гранаты, и грохнуло так, словно обрушилось небо и раскололась земля.

— Сдавайтесь, братцы! — послышался крик Сыма Ку, и бойцы стали нехотя бросать винтовки на ярко освещённое факелами пустое пространство.

Сыма Ку окровавленными руками держал Чжаоди и громко звал:

— Чжаоди, жёнушка милая, проснись…

Кто-то тронул меня за плечо трясущейся рукой. Подняв голову, я увидел бледное лицо Няньди. Она лежала на земле, продавленная изуродованными телами.

— Цзиньтун… Цзиньтун… — лепетала она. — Ты живой?

В носу у меня защипало, из глаз брызнули слёзы.

— Я-то живой, сестрёнка, а вот ты — ты-то жива?

Она потянулась ко мне:

— Братик, дорогой, помоги, вытащи…

Руки у меня скользкие, у неё тоже. Стоило потянуть посильнее, и её руки выскользнули из моих, как вьюны. Все вокруг лежали, уткнувшись в землю, и не осмеливались встать. Сноп белого света всё так же падал на экран, ссора американской парочки достигла наивысшей точки, женщина занесла над похрапывающим мужчиной нож.

— Няньди, Няньди, где ты? — донёсся от проектора обеспокоенный голос Бэббита.

— Я здесь, Бэббит, помоги мне… — И сестра протянула к своему Бэббиту руку. Заплаканная, она говорила с присвистом.

Бэббит двинулся к ней, покачиваясь, — длинный, тощий, — с трудом пробираясь через грязь, как конь.

— Стой! — раздался громкий окрик, и кто-то выстрелил в воздух. — Не двигаться!

Бэббит мгновенно растянулся на земле, будто перерубленный в поясе.

Откуда-то приполз Сыма Лян. У него было задето левое ухо, на щеке, на волосах и на шее запеклась кровь. Он поднял меня и быстро ощупал негнущимися пальцами, проверяя, цел ли я.

— Порядок, младший дядюшка, — заключил он. — Руки на месте, ноги на месте.

Потом нагнулся к шестой сестре, стащил с неё трупы и помог подняться. Её белое платье пропиталось кровью.

Под потоками дождя, который обрушивался градом стрел, нас загнали на ветряную мельницу — самое высокое строение в деревне, её и приспособили под тюрьму. Вспоминая об этом, понимаешь, сколько у нас тогда было возможностей убежать. Ливень быстро потушил факелы в руках ополченцев, солдаты и сами брели, спотыкаясь и не зная, как спастись от хлеставших ледяных струй, — даже глаз было не открыть. Дорогу впереди освещали лишь два жёлтых луча карманных фонариков. Но никто не убежал. Одинаково нелегко было и нам, и конвоирам. А как только подошли к прогнившим воротам мельницы, солдаты заскочили под крышу первыми.

Казалось, мельница подрагивала под ливнем, в синих сполохах молний можно было видеть настоящий водопад, устремлявшийся через прорехи в крыше. С жестяного карниза сверкающий поток низвергался в канаву возле ворот, сероватая вода заливала улицу. Пока мы тащились от гумна, я потерял из виду и шестую сестру, и Сыма Ляна. Прямо передо мной был солдат семнадцатого полка в чёрном дождевике. Вздёрнутая губа открывала жёлтые зубы и алые дёсны, невыразительные глаза с поволокой. Вспыхнула и погасла молния; в нависшем мраке солдат чихнул, в лицо мне пахнуло махоркой и редиской. В носу засвербило. Вокруг зачихали и другие. Хотелось найти Няньди и Сыма Ляна, но кричать я не смел и, вдыхая запахи грозы с примесью горелой серы, лишь ожидал под оглушающие раскаты грома следующей краткой вспышки, чтобы попытаться определить, где они. За спиной малорослого солдатика я заметил худое, землистое лицо Щелкуна. Он смахивал на восставшего из могилы мертвеца. Жёлтое лицо стало алым, вихры торчали двумя кусками войлока, шёлковый халат прилип к телу, шея напряжённо вытянулась, куриным яйцом выпирал кадык. Рёбра у него выступали — хоть пересчитывай, а глаза мерцали, как блуждающие огни на кладбище.

Перед рассветом дождь стих, грохот воды сменился редким постукиванием по крыше. Молнии сверкали не так часто, цвет их вместо устрашающе синего и зелёного стал тепло-жёлтым, иногда белым. Раскаты грома постепенно удалялись; с северо-востока подул ветерок, он шелестел по кровле, а застоявшаяся вода стекала в щели между жестяными листами. Холод прохватывал до костей, и люди — друзья ли, враги — стали жаться друг к другу. В темноте всхлипывали женщины и дети. Мошонку свело от холода, боль перекинулась внутрь, к желудку, — казалось, там просто кусок льда. Захотел бы кто тогда выйти из мельницы, ему бы и не препятствовали. Но никто не вышел.

Потом у ворот показались люди. Я к тому времени закоченел до невозможности и сидел, прислонившись к чьей-то спине, а этот человек прислонился ко мне.

Кто-то прошлёпал по воде, затем в темноте заплясало несколько желтоватых лучей. Через приоткрытые ворота виднелись закутанные в дождевики фигуры.

— Личный состав семнадцатого полка, быстро построиться и вернуться в часть! — последовала команда.

Отдавший эту команду говорил с нехарактерной для него хрипотцой. Обычно он говорил громко, ясно и очень зажигательно. Я узнал этого человека сразу, хотя лицо его было скрыто плащом и шапкой. Это был бывший командир и политкомиссар батальона подрывников Лу Лижэнь. Я ещё весной слышал, что его отряд преобразован в отдельное соединение, а теперь убедился воочию.

— Пошевеливайтесь! — продолжал Лу Лижэнь. — Каждой роте уже определено, где квартировать, так что, товарищи, можно обсушиться и выпить имбирного чаю.

Толпа солдаты семнадцатого построилась в шеренги на залитой водой улице. Несколько человек командирского вида с фонарями «летучая мышь» вразнобой покрикивали: «Третья рота, за мной! Седьмая рота, за мной! Все вместе — за мной!»

Солдаты зашлёпали по воде прочь, а к мельнице подошли другие, в длинных накидках из коры и с автоматами «томми».

— Комполка, разрешите доложить. Взвод роты охраны прибыл! — козырнул командир взвода.

Лу Лижэнь поднёс руку к голове в ответном приветствии:

— Присматривайте за пленными хорошенько, чтоб ни один не сбежал. На рассвете всех пересчитать. Если не ошибаюсь, — хохотнул он в царившую внутри мельницы темноту, — мой приятель Сыма Ку тоже здесь.

— Ети его, всех твоих предков! — взорвался из-за большого жернова Сыма Ку. — Цзян Лижэнь, презренный негодяй, здесь я, здесь!

— Увидимся на рассвете! — усмехнулся Лу Лижэнь и поспешно удалился.

Стоявший в свете фонарей рослый командир взвода охраны обратился к тем, кто был внутри:

— Я понимаю, кое у кого припрятаны револьверы. Я у вас как на ладони, вы в темноте, и вам ничего не стоит свалить меня одним выстрелом. Однако советую даже не помышлять об этом, потому что подстрелите лишь меня. Но если мы начнём стрелять очередями, — он махнул рукой за спину, в сторону автоматчиков, — одним человеком дело не ограничится. К пленным мы относимся хорошо; как рассветёт — рассортируем. Тех, кто захочет присоединиться, с радостью примем в свои ряды, а тем, кто не захочет, выдадим деньги на дорогу домой.

Ответом ему была тишина, слышалось лишь журчание воды. Командир взвода махнул охранникам, и покосившиеся, гнилые ворота закрылись. Жёлтый свет фонарей, проникавший через щели и трещины ворот, осветил пару одутловатых лиц.

После ухода солдат освободилось место, и я стал на ощупь пробираться туда, откуда только что донёсся голос Сыма Ку. По дороге споткнулся о чьи-то дрожащие горячечные ноги, слышалось неумолчное постанывание. На мельнице, на этой громадине, воздвигнутой усилиями Сыма Ку и его старшего брата Сыма Тина, не смололи ни одного мешка муки, потому что в первую же ночь её крылья рухнули под бешеным порывом ветра. Остались лишь скрипевшие круглый год отдельные детали, соединённые с толстенными еловыми столбами. Внутри было просторно, хоть цирковые представления устраивай, а на сложенных из кирпича основаниях высилось двенадцать больших каменных жерновов. Накануне мы с Сыма Ляном приходили сюда осмотреться: он, по его словам, предложил отцу переделать мельницу под кинотеатр. Как только мы вошли, я содрогнулся: пронзительно вереща, из глубины к нам устремилась целая стая свирепых крыс. Они остановились всего в двух шагах от нас, и усевшаяся впереди всех большая белая крыса с красными глазками подняла изящные, будто выточенные из нефрита, лапки и стала теребить белоснежные усики, поблёскивая своими глазёнками-звёздочками. За её спиной расселись полукругом и злобно уставились на нас, готовые наброситься в любую секунду, несколько десятков её чёрных собратьев. Я в страхе попятился, кожа на голове стянулась, по спине пробежал холодок. Сыма Лян загородил меня, хотя на самом-то деле едва доставал мне макушкой до подбородка. Потом нагнулся и присел на корточки, не сводя глаз с белой крысы. Та тоже не собиралась выказывать слабости, перестала теребить усики и села по-собачьи. Усики над крошечным ротиком чуть подрагивали. Ни Сыма Лян, ни крыса не желали уступать своих позиций. Что, интересно, было на уме у этих крыс, особенно у белой? И о чём думал Сыма Лян? Этот пацанёнок изначально появился мне на беду, но со временем мы становились всё ближе друг другу. Может, сейчас они с крысой просто соревнуются, кто кого переглядит? Или меряются силой духа? Казалось, я слышу голос белой крысы: «Это наши владения, вам здесь делать нечего!» А Сыма Лян в ответ: «Это мельница нашей семьи, её построили дядя с отцом, так что я у себя дома, я здесь хозяин». — «Кто сильнее, тот правитель, кто слабее — тот и вор», — изрекает крыса. А Сыма Лян ей другую поговорку: «Что тысяча цзиней крыс против восьми цзиней кошек?» — «Но ты же человек, а не кошка», — возражает крыса. «А я в прошлой жизни был кошкой, этаким котярой цзиней на восемь», — заявляет Сыма Лян. «Ну и как ты это докажешь?» — усомнилась крыса. Сыма Лян вдруг встал на четвереньки, сузил глаза до щёлочек, оскалился и издал разлетевшийся эхом по мельнице грозный вопль матёрого кота. Белая крыса — в панику, задрожала, брякнулась на все четыре лапы и собралась уже было дать стрекача. Но Сыма Лян ловко, как заправский крысолов, бросился на неё, схватил и придушил. Причём проделал это молниеносно, она даже не успела укусить его. Остальные крысы бросились врассыпную. Я по примеру Сыма Ляна тоже замяукал и погнался за ними, но их и след простыл. Сыма Лян, смеясь, обернулся ко мне — о небо! — глаза у него светились в полумраке зелёным светом, посверкивая хитрецой, как у настоящего кота. Белую крысу он забросил в отверстие одного из больших жерновов. Взявшись за деревянные ручки, мы попытались крутануть его, но каменная глыба даже не шелохнулась, и мы плюнули на это дело. Потом обошли всю мельницу, осматривая каждый жёрнов, и пытаясь повернуть их. Все были исправные, и Сыма Лян предложил:

— Младший дядюшка, а что, если нам запустить эту мельницу?

Честно говоря, я растерялся. Разве может быть от чего-нибудь ещё польза, кроме как от грудей и грудного молока?

День был чудесный. Солнечный свет проникал через прорехи в кровле и щели в ставнях и падал на позеленевшие плитки пола, усыпанные крысиным помётом. К нему примешивался ещё и помёт летучих мышей. С балки свешивалась целая связка этих маленьких краснокрылых тварей, а в воздухе порхала здоровенная старая мышь величиной с плетёную шляпу. Под стать размеру были и её крики — пронзительные и долгие. Из центра каждого жернова поднимался под самую кровлю и выступал над ней еловый брус с плошку толщиной. На конце этих лесин и крепились громадные ветряки. По расчётам Сыма Ку и Сыма Тина, нужен был лишь ветер, он приводил бы в движение лопасти, лопасти вращали бы колесо, вместе с колесом крутился бы брус, и, соответственно, поворачивался жёрнов. Но реальность разрушила гениальные планы братьев Сыма.

Я обходил жёрнов за жёрновом. По одной из лесин быстро карабкалась стайка крыс. На каменной глыбе сидел на корточках Сыма Лян. С горящим взглядом он вцепился в мою руку своей маленькой холодной лапкой, помог мне встать на деревянную ручку сбоку, и я забрался к нему наверх. Там было сыро — из отверстия сочилась сероватая вода.

— Дядюшка, белую крысу помнишь? — с таинственным видом спросил он. Я кивнул в темноте. — Она здесь, — шёпотом продолжал он. — Хочу шкуру снять, пусть бабуля тёплые наушники сошьёт.

Далеко на юге бессильно полыхнула молния, и в разлившемся по мельнице слабом отблеске я увидел у него в руке ту самую дохлую крысу, мокрую, с тошнотворно длинным тонким хвостом.

— Выбрось ты её, — с отвращением поёжился я.

— Почему? С чего это я должен её выбрасывать? — недовольно буркнул он.

— Гадость какая, неужели не противно? — скривился я. Он промолчал. Потом я услышал, как дохлая крыса полетела в отверстие жёрнова.

— Дядюшка, как думаешь, что они с нами сделают? — озабоченно спросил он.

«Вот именно, что они с нами сделают?» — подумал я.

За воротами сменились часовые, донеслось хлюпанье воды. Заступившие на пост всхрапывали, как кони.

— Ну и холодина! Даром что август! — заговорил один. — Как думаешь, вода замёрзнет?

Другой сплюнул:

— Ерунда!

— Дядюшка, домой хочешь? — спросил Сыма Лян.

В носу вдруг защипало. Горячий кан, тёплые объятия матушки, Большой Немой и Второй Немой, ворочающиеся во сне, сверчки за очагом, славное козье молоко, похрустывание матушкиных суставов и её натужный кашель, идиотский смех старшей сестры во дворе, мягкие перья ночных сов, шуршание змей, охотящихся на мышей за амбаром… Милый дом, как не помнить о тебе!.. Я натужно шмыгнул заложенным носом.

— Дядюшка, давай убежим, — снова зашептал Сыма Лян.

— Как тут убежишь — часовые у ворот! — откликнулся я.

Он схватил меня за руку:

— Посмотри на столб! — и притянул её к уходящей под крышу лесине. Она была вся влажная. — По нему заберёмся наверх, отогнём жесть и вылезем наружу.

— А потом? — засомневался я.

— А потом спрыгнем! Спрыгнем — и домой.

Я представил себя на проржавевшей, громыхающей кровле, и нога у меня подкосились.

— Высотища-то какая… Ноги переломать можно, — пробормотал я.

— Не волнуйся, дядюшка, всё нормально с тобой будет, я уж позабочусь. Весной я с этой крыши уже прыгал. Там, под карнизом, кусты сирени — ветки гибкие, как пружины.

Я посмотрел туда, где брус соединялся с листами кровли: там сереньким кружком пробивался свет, а по брусу скатывались капли воды.

— Дядюшка, скоро уже рассветёт, решайся, — озабоченно торопил Сыма Лян.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть.

— Сначала полезу сам и раздвину жесть кровли, — уверенно похлопал он меня по плечу. — А ну, помоги забраться. — Он ухватился за скользкий брус, подтянулся и встал ногами мне на плечи. — Поднимайся! — торопил он. — Давай же!

Держась за брус, я начал подниматься. Ноги дрожали. Сидевшие на брусе крысы, вереща, спрыгнули на пол. Я почувствовал, как Сыма Лян с силой оттолкнулся и стал карабкаться вверх, словно геккон. В слабой полоске света было видно, как он подтягивает и сгибает ноги, соскальзывает и снова лезет вверх. Он забирался всё выше и наконец достиг кровли. Там он принялся колотить кулаком по жести. Через щели хлынула собравшаяся на кровле вода. Она залила мне лицо и попала в рот, вонючая и солоноватая, с привкусом ржавчины и даже с мелкими её кусочками. В темноте было слышно, как тяжело дышит Сыма Лян и как он кряхтит от напряжения. Заскрежетал отодвигаемый лист, и обрушился такой водопад, что пришлось вцепиться в брус, чтобы не смыло. Пытаясь расширить отверстие, Сыма Лян упёрся в листы головой. Они выгнулись и подались. Образовалось отверстие в форме неправильного треугольника, стало видно серое небо и пара тусклых звёзд.

— Дядюшка! — донёсся голос Сыма Ляна. — Я вылезу, осмотрюсь, а потом спущусь за тобой. — И подтянувшись, он просунул голову в проделанное отверстие.

— На крыше кто-то есть! — громко крикнул караульный за воротами.

Темноту тут же разорвали язычки огня, по крыше зацокали пули. Сыма Лян стремительно скользнул вниз — чуть не расшиб мне голову. Стуча зубами, он вытер мокрое лицо и выплюнул кусочки ржавчины.

— Ну и холодина! Замёрз — сил нет.

Самое тёмное предрассветное время миновало, внутри мельницы стало светлеть. Мы с Сыма Ляном крепко прижались друг к другу, и я чувствовал, как у рёбер трепещет, словно обезумевший воробей, его сердечко. В отчаянии я заплакал.

— Не плачь, дядюшка, — утешал он, уткнувшись гладким лбом мне в подбородок. — С тобой они не посмеют ничего сделать, ведь муж пятой сестры у них большой начальник.

Теперь уже можно было разглядеть, что творилось внутри. Величественно поблёскивают двенадцать огромных жерновов, на одном из которых устроились мы с Сыма Ляном. Ещё один занимает дядя Сыма Ляна — Сыма Тин. На кончике носа у него повисла капля воды; он хлопает глазами. На остальных жерновах жмутся промокшие крысы — жалкие, омерзительные. Хищные глазки, извивающиеся червями хвосты. На полу — лужи воды, с крыши капает. Солдаты батальона Сыма в основном стоят группками, зелёная форма на них почернела и прилипла к телу. Выражение лиц, глаза ужасно смахивают на крысиные. Попавшие сюда местные держатся своих, лишь немногие смешались с солдатами — как стебли проса на кукурузном поле. Есть тут и мужчины и женщины. Женщин поменьше, они сидят на полу, некоторые с детьми, которые хныкают у них на руках, как больные коты. Кое-кто из мужчин сидит на корточках, кто-то — прислонившись к стене. Отсыревшая побелка липнет к спинам. В толпе я обнаружил и Косоглазую Хуа. Она сидела в грязи, вытянув ноги и прислонившись к спине другой женщины. Голова у неё свисала на плечо, — казалось, шея сломана. Одногрудая Лао Цзинь сидела на заду какого-то мужчины. Кто это, интересно? Лежит на полу лицом в луже, седые усы плавают на поверхности среди чёрных частичек крови, похожих на головастиков в мутной воде. У Лао Цзинь выросла только правая грудь, слева грудная клетка была плоская, как оселок. Из-за этого казалось, что её единственная грудь очень выдаётся вперёд, подобно одинокому утёсу на равнине. Сосок — большой и твёрдый — чётко выступал под тонкой блузкой. Отсюда у Лао Цзинь прозвище такое — Жестянка Масла. Как утверждала молва, такую жестянку можно было повесить на сосок, когда он возбуждён. Много лет спустя мне суждено было оказаться на её ничем не прикрытом теле, и я сам убедился, что левой груди у неё нет вовсе, о ней напоминает лишь сосок величиной с боб, похожий на мушку на щеке красотки. Сидя на заду мертвеца, Лао Цзинь нервно поглаживала лицо. Потом вытирала руки о колени, будто вышла из пещеры с пауками и снимала с лица налипшую паутину. Остальной народ устроился как мог. Кто-то ныл, кто-то смеялся, некоторые бормотали с закрытыми глазами. У одной женщины шея постоянно двигалась туда-сюда, как у змеи в воде или у журавля на берегу. Родом из Бэйхая, довольно фигуристая, она была замужем за Гэн Далэ, продавцом креветочного соуса. При такой непомерно длинной шее голова казалась непропорционально маленькой по сравнению с телом. Поговаривали, что она — обернувшаяся человеком змея, вот шея с головой и смотрятся как змеиные. Она возвышалась среди других женщин — наоборот, понуривших голову, — а в сыром полумраке мельницы это покачивание в тусклых полосках света стало для меня лишним подтверждением того, что когда-то она и впрямь была змеёй и теперь снова превращается в гадину. Я даже смотреть на неё боялся, но когда отводил взгляд, её фигура всё равно стояла у меня перед глазами.

По брусу спускалась большая змея, жёлтая, как лимон. Приплюснутая голова походила на совок для риса, а из пасти то и дело вылетал гибкий алый язык. Коснувшись жернова, змея изогнулась прямым углом и грациозно заскользила к сжавшимся в его центре крысам. Те подняли передние лапки и заверещали. Голова змеи величественно двигалась вперёд, соскальзывали с бруса и кольца толстого, с рукоятку мотыги, тела. Казалось, это не она соскальзывает, а крутится брус. У центра жернова голова змеи вдруг поднялась на целый чи, как рука. Капюшон сплюснулся и раздвинулся, открыв плотную сетку узора. Алый язычок вылетал из пасти всё чаще, это устрашающее зрелище сопровождалось шипением, от которого всё холодело внутри. Крысы сжались в комочки и верещали не переставая. Одна выпрямилась, подняла передние лапы, словно держа в них книгу, оттолкнулась задними, подпрыгнула и угодила прямо в змеиную пасть, разинутую под тупым углом. Пасть захлопнулась, снаружи осталась половина крысиного тела с забавно подёргивающимся хвостом.

Сыма Ку сидел на каком-то бревне, свесив взлохмаченную голову на грудь. На коленях у него лежала навзничь вторая сестра. Её голова покоилась у него на сгибе локтя, кожа на шее натянулась. На белом как снег лице чёрной дырой зиял разинутый рот. Она была мертва. У сидевшего вплотную к Сыма Ку Бэббита на ребяческом лице застыл взгляд глубокого старика. Откинувшаяся к нему на колени шестая сестра беспрестанно дрожала, а он поглаживал её по плечу большой, распухшей от сырости пятернёй. За створкой прогнивших ворот какой-то тщедушный мужчина пытался свести счёты с жизнью. Брюки сползли у него до колен, открыв измазанные серые трусы. Он пытался зацепить полотняный пояс за верх ворот, но было слишком высоко, и как он ни подпрыгивал, ничего не получалось. По характерной форме затылка я понял, что это Сыма Тин, дядя Сыма Ляна. Окончательно выбившись из сил, он подтянул брюки и снова завязал пояс. Обернулся к остальным, конфузливо хихикнул, а потом, всхлипывая, уселся прямо в грязь.

С полей задул утренний ветерок. Он с безразличным высокомерием разгуливал по крыше этаким мокрым чёрным котом с серебристым карасём в зубах. Из залитых дождём низин выкарабкалось кроваво-красное солнце, отсыревшее, измождённое. Судя по всему, будет наводнение. Воды Цзяолунхэ катились бурными валами, и в тиши раннего утра их шипение и плеск слышались особенно отчётливо. С высоты жёрнова через умытые ночным ливнем оконные стёкла было видно, как по просторам августовских полей красноватой дымкой растекается солнечный свет. Перед мельницей дождь смыл всю пыль, обнажив твёрдую каштановую землю; она сверкала, как лакированная, и на ней в предсмертной агонии изгибали хвосты два карпа с зеленоватыми спинками. Прибрели, спотыкаясь, двое в серой армейской форме: один — худой и долговязый, другой — пухлый коротышка. Они тащили большую бамбуковую корзину, полную крупной рыбы. Там были и карпы, и белые амуры, и серебристо-серые угри. Увидев карпов на земле, они поспешили к ним почти бегом со своей корзиной. Выглядели они очень неуклюже: ну будто связанные между собой журавль и утка.

— Вот это карп! — воскликнул коротышка. — И не один! — добавил долговязый.

Пока они подбирали рыбу, я успел рассмотреть их лица и уже не сомневался, что эти двое соглядатаев отдельного полка прислуживали официантами на свадебном ужине шестой сестры и Бэббита. Караульные у мельницы наблюдали за ними краем глаза. Позёвывая, подошёл командир взвода охраны:

— Ну что, Толстяк Лю и Доходяга Хоу? Что называется, в ширинку шасть, а там матчасть? Рыбу уже на земле собираете?

— А вам, комвзвода Ма, не сладко приходится, — прогнулся перед ним Доходяга Хоу.

— Ну не то чтобы несладко, а вот жрать хочется, аж брюхо подводит, — ответил Ма.

— Вернётесь со службы, а там и рыбный суп готов будет. Такую великую победу одержали — как не приготовить бойцам угощение! — подхватил Толстяк Лю.

— Рыбы-то всего ничего! Вам, поварам, хватило бы, и то хорошо, какое уж тут угощение для солдат, — зевнул Ма.

— Вы какой-никакой, а руководитель, ганьбу, а руководитель должен подкреплять слова доказательствами. Критика должна быть политически верной, нельзя говорить всё, что в голову взбредёт, — заметил Доходяга Хоу.

— Да пошутил я, разве можно принимать всё за чистую монету! — оправдывался Ма. — Несколько месяцев не виделись, Доходяга, а вон уже как складно излагаешь!

Пока они препирались, показалась матушка. Она шла в отблесках зари медленно, тяжёлой поступью, но в её походке чувствовалась уверенность.

— Мама… — заплакал я. Спрыгнув с жёрнова, я метнулся было к воротам, чтобы броситься в её объятия, но поскользнулся и шлёпнулся в грязь.

Придя в себя, я увидел взволнованное лицо шестой сестры. Рядом стояли Сыма Ку, Сыма Тин, Бэббит и Сыма Лян.

— Матушка пришла, — попытался объяснить я Няньди. — Своими глазами видел. — Вырвавшись из её рук, я побежал к воротам, но налетел на чьё-то плечо, покачнулся и снова ринулся вперёд, пробираясь среди скопища людей.

Подбежав к воротам, я забарабанил по ним кулаками с криком: «Мама… Мама!..»

Один из часовых просунул в щель воронёное дуло автомата.

— А ну тихо! — грозно прикрикнул он. — После завтрака отпустим.

Услышав мой голос, матушка ускорила шаг. Перейдя вброд канаву на обочине, полную воды, она направилась прямо к воротам.

— Тётушка, стой! — остановил её комвзвода Ма.

Матушка отпихнула его в сторону и, ни слова не говоря, пошла дальше. Красные отблески у неё на лице походили на потёки крови, а рот кривился от гнева.

Караульные быстро сомкнули ряды, выстроившись чёрной стеной в одну шеренгу.

— Остановитесь, мамаша! — Комвзвода схватил матушку за руку, не давая ей двигаться дальше. Матушка наклонилась вперёд, изо всех сил стараясь вырвать руку. — Ты кто такая? Чего тебе здесь нужно? — посыпались его злобные вопросы. Он дёрнул её за руку, матушка попятилась и чуть не упала.

— Мамочка! — захныкал я.

Глаза матушки налились синевой, искривлённый рот вдруг раскрылся, и раздался глубокий грудной кашель. Не обращая ни на что внимания, она рванулась к воротам.

Комвзвода с силой толкнул её, и она упала в придорожную канаву, подняв фонтан брызг. Матушка медленно встала на колени. Вода доходила ей до живота. Она выкарабкалась из канавы, промокшая до нитки, с грязной пеной в волосах. Одну туфлю где-то потеряла, но всё равно заковыляла вперёд на маленьких, изуродованных бинтованием ножках.[106]

— Стоять

! — Комвзвода передёрнул затвор и наставил автомат ей в грудь. — Или побег чей-то затеяла? — зло выдохнул он.

Матушка с ненавистью уставилась на него:

— Дай дорогу!

— Чего тебе, в конце концов, надо?

— Ребёнка своего найти хочу! — выкрикнула матушка.

Я разревелся.

— Бабушка! — крикнул рядом Сыма Лян.

— Мама! — охнула шестая сестра.

Тут разрыдались растроганные моим рёвом женщины. К их плачу примешивалась ругань солдат.

Караульные нервно развернулись, нацелив дула автоматов на ворота.

— Прекратить шум! — прикрикнул комвзвода. — Подождите немного, и вас отпустят. — А вы, старшая тётушка, — повернулся он к матушке, пытаясь успокоить её, — возвращайтесь домой. Если ваш сын не сделал ничего плохого, мы его обязательно отпустим.

— Дитя моё… — простонала матушка. Обойдя комвзвода стороной, она побежала к воротам, но тот одним прыжком снова загородил ей дорогу.

— Предупреждаю, старшая тётушка, — сурово проговорил он, — ещё шаг — и пеняйте на себя.

— У тебя мать есть? — негромко проговорила матушка, глядя ему в глаза. — Чай, среди людей вырос. — Она размахнулась, влепила ему затрещину и, пошатываясь, двинулась дальше. Караульные расступились.

— Задержать её! — скомандовал комвзвода, держась за лицо.

Караульные стояли недвижно, словно не слышали.

Матушка остановилась перед воротами. Я просунул в щель руку и принялся махать и кричать. Матушка потянула за железный замок, я слышал её тяжёлое дыхание.

Громыхание замка прервал оглушающий грохот автоматной очереди. Она прошила ворота над нашими головами, обдав нас гнилой трухой.

— Не двигаться, бабка! Ещё движение — и ты покойница! — прорычал комвзвода, дав ещё одну очередь вверх.

Матушка сорвала замок и распахнула ворота. Я рванулся вперёд и зарылся головой ей в грудь. За мной подбежали Сыма Лян и шестая сестра. В это время внутри раздался чей-то крик:

— Вперёд, братцы, другого случая не будет!

И солдаты батальона Сыма хлынули наружу, как волна прилива. Под напором сильных мужских тел мы отлетели в сторону. Я свалился на землю, а матушка накрыла меня собой.

Внутри мельницы царил хаос, смешались плач, вопли, визг. Караульных разметали. Бойцы Сыма повыхватывали у них оружие, по стёклам зацокали пули. Комвзвода отступил в канаву. Стоя в воде, он выпустил очередь из «томми», и с десяток солдат Сыма рухнули, как снопы. К нему бросились другие, повалили его в воду: замелькали кулаки и ноги, только плеск пошёл.

И тут показались основные силы семнадцатого полка. Солдаты бежали, крича и стреляя. Бойцы батальона Сыма бросились врассыпную, но их догоняли безжалостные пули.

Мы стояли посреди всей этой неразберихи, прижавшись к стенам мельницы и отпихивая напиравших изнутри.

Опустившийся на колено под тополем ветеран семнадцатого поднял винтовку и прицелился, зажмурив один глаз. Винтовка подпрыгнула, и боец Сыма рухнул на землю. Бабах! — громыхали выстрелы, горячие гильзы падали в воду, шипя и пузырясь. Ветеран снова прицелился, на этот раз в смуглого верзилу, который уже успел отбежать на несколько сот метров к югу. Он нёсся прыжками, как кенгуру, по бобовому полю и был почти на границе с полем гаоляна. Ветеран неторопливо спустил курок, ахнул выстрел, и бежавший кубарем полетел на землю. Ветеран оттянул затвор, и гильза вылетела, описав в воздухе дугу.

Посреди царящей вокруг сумятицы моё внимание привлёк Бэббит, который походил на тупого мула в стаде овец. Овцы с блеянием напирали друг на друга, а он, вытаращив глаза и высоко поднимая длинные ноги, нёсся вслед за ними, хлюпая по грязи тяжёлыми копытами. Навстречу овцам, отсекая им дорогу, во главе десятка удальцов с мечами показался свирепый, как волк, чёрный, как мифический тигр, Бессловесный Сунь. Со свистом рассекал воздух бирманский меч, от которого не было спасения: полетели срубленные головы, раздались душераздирающие крики. Ослеплённые страхом овцы повернули назад, не зная, куда бежать, и пытаясь укрыться, где придётся. Бэббит на какой-то миг застыл, озираясь по сторонам. Лишь когда к нему подскочил немой, он пришёл в себя, взбрыкнул копытами и понёсся в нашу сторону. На губах у него выступила пена, он тяжело дышал. В него прицелился ветеран под деревом.

— Старина Цао! Не стреляй! — крикнул выскочивший из толпы Лу Лижэнь. — Товарищи, в этого не стрелять, он американец!

Солдаты смыкали ряды. Пленники ещё пытались как-то скрыться, но больше напоминали барахтающуюся в сети рыбёшку, и их постепенно оттесняли к мельнице.

К ним рванулся немой. Он сунул кулаком Бэббиту в плечо с такой силой, что тот аж развернулся вокруг своей оси. Снова очутившись лицом к лицу с немым, он что-то громко выкрикнул на своём языке — то ли ругательство, то ли протест, не знаю. Над его головой сверкнул занесённый меч, и Бэббит поднял руку, будто прикрываясь от холодного отблеска стали.

— Бэббит!.. — бросилась к нему шестая сестра, оторвавшись от матушки. Она пробежала всего несколько шагов и упала в грязь, как-то странно изогнувшись. Левая нога у неё торчала из-под правой.

— Да остановите же Суня! — заорал Лу Лижэнь, и на руках у немого повисли бойцы из отряда удальцов. С бешеным рычанием он раскидал их, как соломенные пугала. Лу Лижэнь перепрыгнул через канаву, остановился на обочине и, подняв руку, помахал у него перед лицом:

— Сунь Буянь, ты что, забыл правила обращения с пленными?!

При виде Лу Лижэня Сунь перестал вырываться, и его отпустили. Он сунул меч за пояс, вцепился в Бэббита как клещами и поволок из толпы пленников туда, где стоял Лу Лижэнь. Бэббит обратился к Лу Лижэню на иностранном языке. Тот что-то коротко бросил в ответ, рубанув несколько раз ладонью в воздухе, и Бэббит сразу же успокоился.

— Бэббит… — простонала шестая сестра, протянув к нему руку.

Бэббит перемахнул через канаву. Левая нога сестры висела как неживая, и ему приходилось крепко держать Няньди, обняв за талию. Замызганное до невозможности, похожее на мятую луковую шелуху платье задралось, и мертвенно-белое бедро угрём заскользило вниз. Она обхватила Бэббита за шею, а он поддерживал её под мышками. Так они в конце концов и поднялись — муж и жена. Взгляд печальных голубых глаз Бэббита упал на матушку, он приблизился к ней, таща на себе сестру.

— Мама… — выдавил он трясущимися губами, и по его щекам покатилось несколько крупных слезинок.

Вода в придорожной канаве ходила ходуном и пенилась. Это командир взвода охраны спихивал с себя тело бойца батальона Сыма. Наконец он поднялся и огромной жабой стал вылезать из канавы. Дождевик его был заляпан кровью и грязью и напоминал рисунок на жабьей спине. Он стоял, раскорячив нога и дрожа, страшный и жалкий одновременно: мельком глянуть — неуклюжий, как медведь, а присмотреться — герой героем. Возле носа висел, поблёскивая, как стеклянный шарик, выдавленный глаз, во рту не хватало двух передних зубов, а с твёрдого подбородка капала кровь.

К нему подбежала женщина в солдатской форме с походной аптечкой за спиной и поддержала, чтобы он не упал.

— Комбат Шангуань, тут тяжелораненый! — крикнула она, сгибаясь под тяжестью здоровенного комвзвода, как тонкая ива.

Появилась дебелая Паньди, а за ней двое ополченцев с носилками. Армейская шапка была ей мала, отчего лицо казалось широким и толстым. Лишь торчавшие из-под короткой стрижки уши хранили тонкое обаяние женщин семьи Шангуань.

Ни минуты не колеблясь, она оторвала глаз комвзвода и отшвырнула прочь. Глаз покатился по грязи и, остановившись, с ненавистью уставился на нас.

— Комбат Шангуань, доложи комполка Лу… — Комвзвода приподнялся на носилках и указал на матушку: — Эта старуха открыла ворота…

Паньди в тот момент бинтовала ему голову и быстренько забинтовала так, что ему уже и рта было не раскрыть.

Потом остановилась перед нами и негромко позвала:

— Мама…

— Никакая я тебе не мама, — бросила матушка.

— А я говорила, — напомнила Паньди: — «Река десять лет на запад течёт, а десять — на восток»; а ещё: «Выходишь из воды, смотри, сколько грязи на ногах»!

— Смотрела я, смотрела, навидалась всякого.

— Обо всём, что произошло в семье, я знаю, — сообщила Паньди. — Ты, мама, за моей дочкой ухаживала неплохо, так что с тебя я всю вину снимаю.

— Не надо с меня ничего снимать, — отвечала матушка, — я уже долгую жизнь прожила.

— Мы лишь вернули себе своё! — раздражённо бросила Паньди.

Матушка возвела глаза к небесам, где беспорядочно плыли облака, и пробормотала:

— Господи, отвори очи свои и взгляни, что деется в мире сиём…

Паньди подошла ко мне и совершенно безразлично потрепала по голове. От её руки пахнуло какими-то противными лекарствами. Сыма Ляна она гладить не стала, — думаю, он бы и не позволил. Он скрипел маленькими, как у зверька, зубами, и попробуй она погладить, точно палец бы отхватил.

— А ты молодец, — с издевательской улыбочкой обратилась Паньди к шестой сестре. — Американские империалисты как раз поставляют нашим врагам самолёты и пушки, помогают убивать всех подряд в освобождённых районах!

— Отпустила бы ты нас, сестра, — сказала Няньди, держась за Бэббита. — Чжаоди уже погибла от ваших гранат, неужто тебе и нашей смерти хочется?

Тут из мельницы появился Сыма Ку. С истерическим хохотом он тащил тело Чжаоди. Когда его солдаты роем вылетали из ворот, он оставался внутри. Всегда аккуратный, даже нарядный, с неизменно начищенными до блеска пуговицами Сыма Ку за ночь изменился до неузнаваемости. Лицо избороздили какие-то бесцветные морщины, и оно походило на вымокшее под дождём, а потом высушенное на солнце бобовое зерно. Потухший взгляд, волосы на большой голове тронула седина. Подтащив обескровленное тело второй сестры к матушке, он опустился перед ней на колени.

Рот матушки ещё больше искривился, нижняя челюсть затряслась так, что она не могла выговорить ни слова, а глаза наполнились слезами. Протянув руку, она погладила вторую сестру по голове, а потом, придерживая подбородок рукой, с трудом произнесла:

— Чжаоди, деточка моя, мужчин вы сами себе выбирали, дорожки в жизни тоже… Не слушалась ты маму, вот и не уберегла я тебя. Всем вам… уж как Бог даст…

Оставив тело сестры, Сыма Ку направился к Лу Лижэню, который как раз подошёл к мельнице в окружении охранников. Оба остановились в паре шагов друг от друга, взгляды скрестились, как мечи, и от острых лезвий во все стороны полетели искры. Несколько схваток победителя не выявили, и Лу Лижэнь издал три сухих смешка. Трижды холодно усмехнулся и Сыма Ку.

— Давненько не виделись, брат Сыма, надеюсь, у тебя всё хорошо! — заговорил Лу Лижэнь. — И года не прошло, как ты выдворил меня отсюда, не ожидал, поди, что такое же обрушится и на твою голову?

— Быстро вернул шестимесячный должок, быстро, — отвечал Сыма Ку. — Только вот процент у тебя, брат Лу, больно высок.

— Мои глубокие соболезнования в связи со смертью твоей супруги, но тут уж ничего не попишешь. Революция — это как удаление злокачественной опухоли, приходится захватывать и часть здоровой ткани. Но это не должно удерживать нас от такой операции, и, надеюсь, ты это понимаешь.

— Ладно, хорош слюной брызгать, — заявил Сыма Ку. — Порадуйте меня, что ли!

— Ну нет, так просто с тобой разобраться мы не намерены.

— Тогда извини, придётся брать дело в свои руки.

Он извлёк откуда-то изящный пистолетик, взвёл курок и обернулся к матушке:

— За вас отмщение воздам, тёщенька. — И приставил пистолет к виску.

— А ты трус, оказывается! — расхохотался Лу Лижэнь. — Валяй, убей себя, жалкий червь!

Пистолет в руке Сыма Ку дрогнул.

— Папа! — крикнул Сыма Лян.

Сыма Ку обернулся к сыну, и рука с пистолетом медленно поползла вниз. Усмехнувшись — словно над самим собой, — он бросил пистолет Лу Лижэню:

— Лови!

Поймав пистолет, тот покрутил его в руках:

— Дамская игрушка. — И с презрением перебросил стоявшим за спиной. Потом топнул промокшим насквозь, грязным, рваным ботинком: — По сути дела, ты сдал оружие, и распоряжаться твоей судьбой я не имею права. Теперь моему начальству решать, куда тебе дорога — в рай или в ад.

Сыма Ку покачал головой:

— Ты неправ, командир Лу. В конечном счёте моё место не в раю и не в аду, а между ними. И твоё тоже.

— Увести, — приказал Лу Лижэнь стоявшим рядом охранникам.

Те подошли и наставили на Сыма Ку и на Бэббита оружие:

— Вперёд!

— Пошли, — кивнул Бэббиту Сыма Ку. — Меня они могут убить сотню раз, но тебя пальцем не тронут.

Вместе с шестой сестрой Бэббит приблизился к Сыма Ку.

Супруга Бэббита может остаться, — сказал Лу Лижэнь.

— Командир Лу, — заговорила шестая сестра, — мог бы и не разлучать нас с мужем, хотя бы потому, что я помогала матушке растить Лу Шэнли.

Лу Лижэнь поправил сломанные очки и бросил матушке:

— Поговорила бы ты с ней.

Матушка решительно покачала головой, присела на корточки и кивнула нам с Сыма Ляном:

— Подсобите-ка, дети.

Мы затащили тело Чжаоди ей на спину.

Со второй сестрой на спине, босиком она пошлёпала по грязи домой. Мы с Сыма Ляном с обеих сторон поддерживали застывшие ноги Чжаоди, чтобы хоть как-то облегчить матушке ношу. Её изуродованные маленькие ножки оставляли на грязной дороге глубокие следы, которые были заметны потом даже пару месяцев спустя.


Глава 24

Уровень воды в Цзяолунхэ поднялся до гребня дамбы, и с кана через окно было видно, как катятся на восток грязно-жёлтые валы. Повернувшись к реке, на дамбе стояли солдаты отдельного полка и что-то громко обсуждали.

Во дворе матушка пекла на чугунной сковородке блины, а Ша Цзаохуа помогала поддерживать огонь. Сырые дрова горели желтовато-коричневым пламенем, и в тусклых солнечных лучах стелился густой чёрный дым.

Вошедший Сыма Лян принёс с собой горький запах софоры.

— Отца вместе с шестой тётушкой и её мужем отправляют под конвоем в округ, — негромко сообщил он. — Муж третьей тётушки вместе с остальными налаживает плот для переправы.

— Лян! — крикнула со двора матушка. — Бери младших дядюшку и тётушку и дуй на дамбу, задержи их. Скажи, провожать приду.

Река вздыбилась стремительным мутным потоком, неся колосья несобранного урожая, плети батата и трупы животных, а на стремнине среди валов плыли, переворачиваясь, целые деревья. Все три каменные опоры моста через Цзяолунхэ, разрушенного Сыма Ку, уже скрылись под водой, и о его существовании напоминали лишь бурные водовороты и оглушительный рокот волн. Кусты на обоих берегах тоже затопило, лишь иногда над водой показывалась ветка с зелёными листочками. Над ширью разлива вслед за волнами метались синевато-серые чайки, то и дело выхватывая из воды мелкую рыбёшку. Дамба на другом берегу прыгала вдалеке в разлившихся насколько хватало глаз водах, похожая на еле различимую чёрную верёвку. Вода плескалась всего в нескольких цунях от гребня дамбы на нашем берегу, и кое-где желтоватые язычки дразняще лизали её, образуя небольшие потоки, которые с журчанием переливались на внутренний склон.

Когда мы забрались на дамбу, Бессловесный Сунь справлял нужду, выпростав недюжинных размеров хозяйство, и струя с бульканьем падала в реку, словно жёлтое вино. Завидев нас, он приветливо улыбнулся, достал из кармана штанов свисток из патронной гильзы и издал несколько заливистых трелей, похожих на птичьи, — то тихо, как хуамея,[107]

то короткими вскриками, как иволга, то жалобно, как жаворонок. Насвистевшись, он с мычанием стал совать мне в лицо этот полный слюны свисток с очевидным намерением подарить. Я отступил на шаг, робко глядя на него. Мне никогда не забыть, Сун Буянь, дьявол, твоё лицо, когда ты убивал людей, размахивая своим бирманским мечом! Он снова стал тянуть ко мне руку со свистком, уже с беспокойством на лице. Я пятился, а он подходил всё ближе.

— Нельзя от него ничего брать, дядюшка, — прошептал за спиной Сыма Лян. — Немой свистит в свисток — тут и дьявол на порог. Он с этим свистком на кладбище ходит бесов вызывать.

Немой что-то рассерженно мыкнул, пихнул свисток мне в руки и направился туда, где целая толпа сколачивала плот. Больше он не обращал на меня внимания. Сыма Лян забрал свисток, поднял повыше и стал пристально разглядывать на солнце, словно пытаясь раскрыть какой-то секрет.

— Я, дядюшка, родился в год Кота, — заявил он. — Этот знак не входит в число остальных двенадцати, поэтому ни у одного беса силы надо мной нет, так что свисток этот я подержу у себя. — И сунул его в карман.

Карманов у него на зелёных штанах по колено было множество: он собственноручно нашил их толстой иглой снаружи и внутри из лоскутков самых разных цветов. Каких только диковин не было понапихано в этих карманах! И камушки, менявшие цвет в свете луны, и пилка, чтобы резать куски черепицы, и абрикосовые косточки самой разной формы, пара воробьиных лапок, две лягушачьи черепушки, зуб, который он сам себе вытащил, зуб, выпавший у восьмой сестрёнки, и один, что выпал у меня. Выпадавшие у меня зубы матушка бросала во дворе, за дом, а он подбирал. Совсем не простое дело найти молочный зуб на пустыре у нас за домом, где всё заросло густой травой и загажено собаками. Но Сыма Лян говорил: «Если очень хочешь найти какую-то вещь, она сама выпрыгнет перед глазами». Теперь в его хранилища добавился и волшебный свисток.

Солдаты семнадцатого полка, как муравьи, тащили по проулку к дамбе тяжёлые сосновые брёвна: на главной улице с грохотом разбирали сторожевую вышку Сыма Тина. Верховодил там Сунь Буянь: он отдавал солдатам приказы, и они скрепляли брёвна толстой стальной проволокой. Техническое руководство взял на себя почтенный Цзунь Лун, самый искусный плотник в деревне. Выказывая норов, немой бешено мычал, как озлобленная огромная обезьяна, и брызгал слюной. Цзунь Лун стоял перед ним, почтительно вытянув руки по швам, с пилой в правой руке и топором в левой. Колени — все в шрамах — тесно сомкнуты, тощие голени как костыли, обут в сандалии на деревянной подошве.

В это время из проулка вылетел охранник на велосипеде с карабином за спиной. Он оставил велосипед и, пригнувшись, стал забираться на дамбу. Где-то на среднем уровне нога у него провалилась в мышиную нору. Когда он её вытащил, из отверстия хлынул мутный поток.

— Гляди, прорывает, — толкнул меня Сыма Лян. — Заделывать надо.

— Беда! — заорал солдат. — Тут дыра!

Бойцов семнадцатого охватила паника, они бросили свои дела и в страхе уставились на размываемое водой отверстие. Паническое выражение появилось даже на лице немого, когда он бросил взгляд на реку, воды которой бушевали выше самого высокого дома в деревне. Вытащив из-за пояса бирманский меч, он отшвырнул его, быстро скинул тужурку и штаны и остался в коротких трусах, которые топорщились, будто вырезанные из листового железа. Потом что-то громко промычал своим солдатам, которые, замерев, уставились на него, как стайка дятлов.

— Чего ты от нас хочешь? — громко спросил боец с кустистыми бровями. — Чтобы мы в воду сиганули?

Немой подскочил к нему, заграбастал за воротник и потянул вниз так, что отлетело несколько пластмассовых пуговиц. Разойдясь, он в конце концов даже чётко выпалил:

— То![108]

— Служивые

, — обратился к ним Цзунь Лун, глянув на отверстие в дамбе и на водовороты на реке. — Это ходы земляной крысы, внутри они расширяются и становятся больше чана для воды. Так что первым делом надо раздеться и начинать заделывать их. Давайте, скидывайте всё, ещё немного — и будет поздно.

Цзунь Лун снял заплатанную куртку и бросил перед немым. Солдаты тоже поспешно поснимали одежду, а один куртку сбросил, но штаны снимать не стал.

— То! — снова чётко произнёс разъярённый немой. Да уж, если припрёт, собаки через стены сигают, кошки на деревья взлетают, зайцы кусаться начинают, а немые — говорить. — То! То! То! — безостановочно ревел он, словно закрепляющий успех отряд прорыва.

— Я без трусов, командир! — промямлил солдатик.

Немой схватил меч, приставил тупым краем к горлу солдатика и провёл пару раз.

— Я сниму, почтенный немой, сниму, вот… — побледнев, лепетал тот дрожащим голосом. Он наклонился, суетливо размотал обмотки и скинул штаны, обнажив белый зад и крохотную писюльку с редкой порослью и тут же стыдливо прикрылся рукой.

Немой заставил бы раздеться и охранника, но тот кубарем скатился с дамбы, вскочил на велосипед и, раскачавшись на педалях, стрелой помчался прочь с криком: «Прорывает! Дамбу прорывает!»

Немой сложил одежду в одну кипу и связал обмоткой, а Цзунь Лун собрал у основания дамбы целый ком бобовых стеблей и плетей и утоптал вместе с бамбуковыми фашинами. Несколько солдат помогли ему затащить этот ком наверх. Взяв под мышку связку одежды, немой собрался было уже прыгнуть в реку. Цзунь Лун указал ему на воронку водоворота, достал из ящика с инструментами плоский флакон зелёного стекла и вытащил пробку. Шибануло спиртом. Немой принял флакончик и, задрав голову, приложился. Выставив большой палец, он покачал им перед Цзунь Луном и громко выдохнул:

— То!

Все поняли, что это «то» значит «хорошо». Обхватив связку одежды обеими руками, немой прыгнул в реку, воды которой уже захлёстывали поверхность дамбы. К тому времени промоина стала с лошадиную шею, хлеставшая оттуда струя взлетала в воздух. Мутная вода добралась аж до проулка, образовав небольшой ручей, и уже подбиралась к нашим воротам. По сравнению с вздыбившейся Цзяолунхэ дома в деревне казались игрушечными. Немой скрылся под водой, на поверхности виднелись лишь пузыри да соломины. Над этим местом летали хитрые чайки с ярко-красными клювами, поджав под белым брюшком чёрные лапы, и напряжённо всматривались в воду глазами-бусинками, словно выжидая. На поверхность вынырнул сверкающий арбуз, тут же скрылся, но вскоре появился вновь чуть дальше по течению. Из мутных волн на стремнине наперерез течению к берегу классическим брассом продвигалась тощая чёрная лягушка. Добралась до тихой заводи у дамбы и поплыла дальше, оставляя на поверхности красивую рябь.

Солдаты напряжённо вытягивали шеи, пытаясь хоть что-то разглядеть. Как и у немого, трусы на них топорщились, словно скроенные из жести. Голозадый, как обезьяна, солдатик, прикрывшись, тоже не отрывал глаз от реки. Лишь Цзунь Лун смотрел в сторону промоины. Сыма Лян под шумок подобрался к мечу немого, которым тот косил людей, словно арбуз нарезал, и большим пальцем втихаря попробовал, насколько он острый.

— Отлично! Заткнул! — радостно воскликнул Цзунь Лун.

Вода из промоины уже не хлестала, клокоча, а журчала маленькой струйкой. Большой чёрной рыбиной с плеском вынырнул немой, и летавшие у него над головой чайки испуганно взмыли в поднебесье. Он стёр своей огромной пятернёй воду с лица и выплюнул попавшую в рот грязь. По команде Цзунь Луна солдаты спихнули в реку утоптанный ком. Немой ухватился за него, надавил руками, и ком быстро исчез. Подтянувшись, немой встал на него и начал утаптывать, а потом снова ушёл под воду. На этот раз ненадолго — вынырнул, чтобы набрать воздуха. Цзунь Лун протянул ему длинную ветку, чтобы помочь выбраться, но Сунь махнул рукой и снова скрылся под водой.

В деревне тревожно загудел гонг. Потом запел рожок. Из близлежащих проулков к реке один за другим мчались солдаты с оружием. Из нашего проулка вылетел Лу Лижэнь с охраной.

— Где опасное место? — закричал он, едва забравшись на дамбу.

Из воды показалась голова немого и снова скрылась: похоже, силы уже оставили его. Подоспевший с веткой Цзунь Лун подтянул его, а толпа солдат вытащила на берег. Ноги немого не слушались, и он плюхнулся на землю.

— Хорошо, что есть такие, как Сунь, начальник, — обратился Цзунь Лун к Лу Лижэню. — Кабы не он, кормить бы сейчас черепах всем деревенским.

— Если народу черепах кормить, то и нам бы дорога ракам на обед. — откликнулся тот.

Он подошёл к немому и одобрительно поднял большой палец. Тот — весь в гусиной коже, губы в грязи — глядел на командира с глупой улыбкой.

По команде Лу Лижэня солдаты принялись укреплять и надстраивать дамбу. Продолжалось и сооружение плота. В полдень пленных нужно было обязательно переправить на другой берег, где их должны встретить конвойные из округа. Солдат, оставшихся без формы, отпустили, хотя после всех похвал они преисполнились решимости выполнить поставленную задачу даже голышом. Лу Лижэнь велел ординарцу сбегать в полк и принести штаны голозадому бедолаге.

— Чего стесняться, подумаешь, не торчат ещё пёрышки, как у утёнка, — усмехнулся он.

Раздавая приказы, как пулемёт, Лу Лижэнь нашёл минутку, чтобы спросить у меня:

— Как матушка, в добром ли здравии? Лу Шэнли плохо себя ведёт, нет?

Сыма Лян дёрнул меня за руку, но я не понял, чего ему надо. Тогда он сам обратился к Лу Лижэню:

— Бабушка хочет прийти проводить отца и остальных, просила подождать её.

Почтенный Цзунь Лун работал с огоньком. Не прошло и получаса, как у него уже был готов плот длиной десять с лишним метров. Вёсел не было, но он считал, что можно грести и металлическими лопатами, а ещё лучше — деревянными, какими провеивают зерно на гумне. Лу Лижэнь тут же отдал ещё одну команду.

— Скажи бабушке, что я могу выполнить её просьбу, — со всей серьёзностью ответил он Сыма Ляну. И посмотрел на часы: — А вы можете идти.

Но мы никуда не пошли, потому что из ворот уже выходила матушка с бамбуковой корзиной, накрытой белой тряпицей, и с красным глиняным чайником. За ней вышла Ша Цзаохуа с охапкой лука в руках. Следом пристроились дочки Сыма Ку, двойняшки Сыма Фэн и Сыма Хуан. Позади Сыма Хуан следовали Да Я и Эр Я — сыновья немого и третьей сестры. За немыми ковыляла только что начавшая ходить Лу Шэнли. Последней вышагивала напомаженная и напудренная Лайди. Двигалась вся процессия небыстро. Девочки-двойняшки заглядывались на плети бобов и попадавшиеся среди них вьюнки. Им хотелось увидеть стрекоз, бабочек, а ещё прозрачные шкурки, скинутые цикадами. Мальчики-двойняшки обшаривали глазами деревья по обеим краям проулка — софоры, ивы и светло-жёлтые шелковицы. На них могли оказаться улитки — для них это был деликатес. Лу Шэнли не пропускала ни одной лужи. Она топала по ним ножкой, и проулок оглашался невинным детским смехом. Лайди шествовала чинно, наверняка с важным выражением лица. С дамбы было видно лишь, как она размалёвана.

Сняв с шеи охранника бинокль, Лу Лижэнь приставил его к глазам и стал вглядываться в противоположный берег.

— Прибыли, нет ещё? — озабоченно поинтересовался стоявший рядом командир ниже рангом.

— Нет ещё, — проговорил Лу Лижэнь, не отводя бинокля от лица. — Ни души, только ворона на куче лошадиного навоза.

— А не могло с ними чего приключиться?

— Не могло, — уверенно заявил Лу Лижэнь. — В конвойной команде округа все, как один, снайперы — кто осмелится встать им поперёк дороги!

— Это уж точно, — поддакнул собеседник. — Видел раз в округе на учёбе, как конвойные показывали своё мастерство. Больше всего впечатлило, как они пальцем кирпич протыкают. Сам посуди: кирпич такой твёрдый, а тут одним пальцем раз! — и дырка. Сверлом так быстро не просверлишь. А человека им убить так и говорить нечего, пальцем чик — и насквозь. Слышал я, командир, кто-то из начальства хочет посадить здесь уездную управу…

— Прибыли, — сообщил Лу Лижэнь. — Дай команду сигнальщикам.

Маленький шустрый боец достал какой-то странный тупоносый пистолет с коротким стволом, нацелил в небо над рекой и выстрелил. В вышину взлетел жёлтый огненный шар, замер там на миг, а потом с шипением упал по кривой на середину реки, оставляя за собой дымный белый след. К нему устремились чайки, но, приглядевшись, с пронзительными криками шарахнулись прочь.

На другом берегу стояла группа смуглых, коренастых людей. Из-за серебристых бликов казалось, что они стоят не на дамбе, а на воде.

— Дайте другой сигнал, — приказал Лу Лижэнь.

Невысокий боец достал из-за пазухи красный флаг, приладил его к брошенной Цзунь Луном ивовой ветке и развернул полотнище. С противоположного берега донёсся одобрительный рёв.

— Отлично! — воскликнул Лу Лижэнь, вешая бинокль на шею, и повернулся к давешнему собеседнику: — Давай, Цянь, дуй в полк, передай начальнику штаба, чтобы доставил сюда пленных, да побыстрее.

Цянь козырнул и скатился с дамбы.

Лу Лижэнь прыгнул на плот, потопал ногами, проверяя надёжность, и повернулся к Цзунь Луну:

— А он посреди реки не развалится?

— Не волнуйся, начальник, — успокоил Цзунь Лун. — Осенью десятого года Республики[109]

мы тут переправляли на плоту сенатора Чжао. Тот плот тоже я сработал.

— Сегодня мы переправляем важных пленных, — заметил Лу Лижэнь, — так что всё должно пройти без сучка без задоринки.

— Будьте спокойны. Если развалится, можете отрубить мне девять пальцев из десяти.

— И что? — усмехнулся Лу Лижэнь. — Если действительно что-то случится, даже мне десять пальцев отруби — всё без толку.

Во главе своего выводка на дамбу поднялась матушка, и Лу Лижэнь почтительно подошёл к ней:

— Вы, бабуля, подождите здесь, в сторонке, они скоро прибудут. — Он нагнулся к Лу Шэнли, но та испуганно расплакалась. — Вот ведь девчонка, отца родного не признаёт, — смутился Лу Лижэнь, поправляя очки, закреплённые на ушах тесёмкой.

— Скажи-ка, пятый зятёк, а всем этим вашим переворотам туда-сюда, от которых одни беды, когда хоть конец-то будет? — вздохнула матушка.

— Не волнуйтесь, уважаемая, года через два, самое большее через три, наступит для вас мирная жизнь, — не задумываясь, ответил Лу Лижэнь.

— Я простая женщина, мне не след особо рот раскрывать, но неужто ты не можешь отпустить их? Как ни крути, они ведь тебе родственники!

Лу Лижэнь лишь усмехнулся:

— Не имею права, уважаемая тёщенька. Разве вас кто заставлял заводить таких беспокойных зятьёв? — Тут он рассмеялся, и его смех разрядил напряжённую обстановку на дамбе.

— Замолвил бы слово начальству, чтобы их помиловали, — не унималась матушка.

— Что посеешь, то и пожнёшь, — отвечал Лу Лижэнь. — Посеешь якорцы[110]

— не удивляйся, если поранишь руки. Так что, уважаемая тёщенька, всё это пустые хлопоты.

В сопровождении конвоиров в проулке показались Сыма Ку, Бэббит и Няньди. У Сыма Ку руки были связаны за спиной, у Бэббита — на груди, мягкой обмоткой, а у Няньди оставались свободными. Когда они проходили мимо нашего дома, Сыма Ку направился к воротам. Конвоир попытался было задержать его, но Сыма Ку плюнул в него с возгласом:

— Прочь с дороги, с родными попрощаться хочу!

Лу Лижэнь сложил ладони рупором и крикнул в сторону проулка:

— Командир Сыма, не заходи, они все здесь!

Похоже, Сыма Ку его не услышал: оттеснив плечом конвоира, он прорвался во двор, за ним вошли Бэббит с Няньди. Толклись они там очень долго, и Лу Лижэнь всё время поглядывал на часы. На другом берегу конвойные, не переставая, сигналили красным флажком. Сигнальщик с этой стороны размахивал в ответ большим красным полотнищем. Махал он то так, то этак, словно демонстрируя свою выучку.

Наконец Сыма Ку и остальные вышли из нашего двора и быстро забрались на дамбу.

— Спустить плот! — скомандовал Лу Лижэнь.

Солдаты столкнули тяжёлый плот в яростно бурлящую реку. Плот погрузился в воду, медленно всплыл, и его развернуло вдоль берега. Несколько бойцов крепко держали связанные из обмоток чалки, чтобы его не унесло.

— Командир Сыма, мистер Бэббит, — заговорил Лу Лижэнь, — наша армия отличается человечностью и справедливостью, мы уважаем родственные чувства, и поэтому в нарушение правил я позволил вашим родным устроить вам прощальное угощение. Надеюсь, это не займёт много времени.

Сыма Ку, Бэббит и Няньди двинулись к нам. Сыма Ку улыбался во весь рот, Бэббит выглядел глубоко встревоженным, а Няньди — очень серьёзной, этакая не знающая страха мученица.

— Шестая сестра, ты можешь остаться с матерью, — негромко бросил Лу Лижэнь, но Няньди покачала головой в знак твёрдой решимости следовать за мужем.

Матушка сняла с корзины тряпицу, а Ша Цзаохуа передала ей большое луковое перо. Матушка сложила его пополам и завернула в блин из белой муки. Потом вынула из корзины чашку с соусом и вручила Сыма Ляну:

— Держи, Лян Эр.[111]

Взяв

чашку, Сыма Лян продолжал тупо смотреть на матушку.

— Ну чего на меня уставился! На отца гляди! — Взгляд Сыма Ляна мгновенно переместился на Сыма Ку, который, склонив голову, смотрел на своего плотненького, как японская макрель, сына. Облачко безбрежной печали надолго омрачило его смуглое, вытянутое лицо, которое казалось неподверженным грусти. Плечо непроизвольно дёрнулось: может, погладить сына? Губы Сыма Ляна раскрылись, и он тихо проговорил:

— Папа…

Было видно, что Сыма Ку крепился изо всех сил, вращая желтоватыми белками. Сдержав слёзы, он вместо ласки пнул Сыма Ляна по попе со словами:

— Запомни, паршивец, в роду Сыма никто не умирал дома на кане. Будь таким же.

— Пап, они тебя расстреляют?

Сыма Ку покосился на мутные воды реки:

— У твоего отца не получилось потому, что он слишком мягкосердечен. Так что заруби себе на носу, пащенок: если быть плохим — ожесточись сердцем, убивай, не моргнув глазом. Если быть хорошим — ходи, опустив голову долу, чтобы ненароком не наступить на муравья. Кем не надо быть, так это летучей мышью — это не зверь, не птица. Запомнил?

Прикусив губу, Сыма Лян серьёзно кивнул.

Блин с луком матушка передала Лайди. Приняв его, та недоумённо глянула на неё.

— Корми! — велела матушка.

Лайди, похоже, застеснялась. Ей никак было не забыть своей безумной страсти тёмной ночью три дня назад, и эта счастливая застенчивость была тому подтверждением. Матушка посмотрела сначала на неё, потом на Сыма Ку. Её глаза словно золотой нитью соединили их взгляды, которые много о чём говорили друг другу. Лайди скинула чёрный халат и осталась в пурпурной кофте, пурпурных штанах с цветной оторочкой по краям и пурпурных же, расшитых цветами тапочках. Прекрасная фигура, тонкие черты лица. От сумасшествия Сыма Ку её вылечил, но в то же время поселил в ней мечты. Она была по-прежнему красива и полна кокетства — очень привлекательная вдовушка.

— Береги себя, старшая свояченица, — не сводя с неё глаз, проговорил Сыма Ку.

Лайди ответила что-то несусветное:

— Ты — золотое сверло, а он — лесина трухлявая.

Подойдя к нему, она макнула блин в высоко поднятую Сыма Ляном чашку с жёлтым соусом, несколько раз ловко крутанула в воздухе, чтобы не заляпаться, и отправила вымазанный в соусе блин в рот Сыма Ку. Тот сначала задрал голову, как конь, потом опустил, разинул рот, жадно откусил и начал с трудом жевать. Лук хрустел на зубах, рот битком набит, щёки раздулись и округлились. Даже две большие слезинки на глазах выступили.

Выгнув шею, он проглотил разжёванное и втянул носом воздух:

— Ядрёный лучок!

Ещё по блину с луком матушка дала мне и восьмой сестрёнке:

— Ты, Цзиньтун, корми шестого зятя, а ты, Юйнюй, — шестую сестру.

По примеру Лайди я зачерпнул блином жёлтого соуса из чашки Сыма Ляна и поднёс ко рту Бэббита. Уродливо разинув рот, тот стал откусывать кусочек за кусочком, роняя слёзы из голубых глаз. Он наклонился и перепачканными в соусе губами звучно чмокнул меня в лоб. Потом подошёл к матушке. Я думал, он её обнимет, но руки у него были связаны, и он лишь тоже коснулся губами её лба, как козёл, щиплющий листочки на дереве:

— Я никогда не забуду тебя, мама.

Восьмая сестрёнка дошла на ощупь до Сыма Ляна и с его помощью обмакнула блин в соус. Взяла его в обе руки, подняла лицо к небу — лобик как домик рака-отшельника, глаза как глубокие высохшие колодцы, нос с горбинкой, большой рот, нежные лепестки губ. Восьмая сестрёнка, которой я всегда помыкал, жалкий ягнёночек.

— Шестая сестра… — прощебетала она. — Шестая сестра, поешь…

Обливаясь слезами и всхлипывая, Няньди обняла её:

— Горемыка ты моя, сестреночка…

Сыма Ку свой блин дожевал.

Лу Лижэнь всё это время стоял вполоборота к нам и следил за другим берегом.

— Всё, давайте на плот! — развернулся он.

— Нет не всё, — возразил Сыма Ку. — Я ещё не наелся. В прежние времена преступникам перед казнью всегда разрешали наесться до отвала. Если вы, семнадцатый полк, называете себя армией человечности и справедливости, неужто считаете, что я одним блином наемся? Да ещё если эти блины приготовила своими руками наша тёща.

— Хорошо, — снова глянул на часы Лу Лижэнь. — Набивай брюхо, а мы пока переправим мистера Бэббита.

С деревянными лопатами в руках немой и шестеро солдат осторожно запрыгнули на плот. Плот заплясал, накренился, черпанул одним краем воду, и она разлилась по его поверхности. Двое солдат, державших чалки, даже откинулись назад, чтобы сбалансировать вырывающийся плот.

— А ещё двух человек он выдержит, почтенный? — озабоченно обратился Лу Лижэнь к Цзунь Луну.

— Вряд ли. Думаю, двоим с лопатами нужно сойти, — сказал тот.

— Хань Эрту, Пань Юнван, давайте на берег! — скомандовал Лу Лижэнь. Солдаты спрыгнули с плота, который снова закачался, да так, что оставшиеся на нём потеряли равновесие и чуть не свалились в воду.

— То! То! То! — сердито заговорил немой, полуголый, в одних трусах.

С того дня ни одного гортанного «а-ао» от него больше не слышали.

— Так пойдёт? — спросил Лу Лижэнь.

— Пойдёт, — кивнул Цзунь Лун и принял у солдата лопату. — То, что ваша армия держится человечности и справедливости, вызывает у меня, старика, уважение. В десятом году Республики я переправлял на тот берег сенатора, но если начальник Лу удостоит меня такой чести, хотел бы служить верой и правдой вам.

— Как раз с такой просьбой я и хотел обратиться к вам, почтеннейший, да было неудобно заговорить об этом, — растрогался Лу Лижэнь. — Если у руля этого плота встанете вы, я буду спокоен. Есть у кого выпить?

Подбежавший ординарец подал Лу Лижэню помятую флягу. Тот отвинтил крышку, поднёс к кончику носа и понюхал:

— Настоящая гаоляновка. От имени командования округа прошу вас выпить, почтеннейший! — И держа флягу в обеих руках, передал её Цзунь Луну. Тот, тоже взволнованный, вытер об себя руки, принял флягу, с бульканьем сделал с десяток глотков, вернул Лу Лижэню и обтёр рот тыльной стороной ладони. Лицо у него раскраснелось до самой шеи, а шея — до самой груди.

— Я выпил твоего вина, начальник Лу, и теперь наши сердца рядом.

— Отчего же только сердца? — усмехнулся Лу Лижэнь. — Рядом наши печени, лёгкие и остальной ливер.

Слёзы брызнули из глаз Цзунь Луна, он одним прыжком перемахнул на плот и крепко встал на корме. Плот лишь чуть качнулся. Довольный Лу Лижэнь одобрительно кивнул.

Подойдя к Бэббиту и увидев, что у него связаны руки, он сконфуженно усмехнулся:

— Как вас обратали, мистер Бэббит. Командующий округом Юй и управляющий Сун справлялись о вас лично, так что встретят вас со всем обхождением.

— Вот с таким? — поднял связанные руки Бэббит.

— Это тоже своего рода обхождение, — невозмутимо продолжал Лу Лижэнь. — Не принимайте это так близко к сердцу. Прошу, мистер Бэббит.

Бэббит обвёл нас глазами прощаясь. Потом широко шагнул и ступил на плот, тот сильно закачался, и он вместе с ним. Цзунь Лун подпёр его сзади деревянной лопатой.

Няньди неуклюже собралась за Бэббитом, поцеловав в лоб меня и восьмую сестрёнку. Тонкой, как луковое пёрышко, рукой она, вздыхая, пропускала меж пальцев её мягкие льняные волосы:

— Милая сестричка, да пошлёт тебе правитель небесный добрую судьбу!

Потом кивнула матушке и стайке детей у неё за спиной, повернулась и направилась к плоту.

— Шестая сестра, тебе следовать за ним необязательно, — снова попытался урезонить её Лу Лижэнь.

— Пятый зять, как говорится, грузик при безмене, а жена при муже. Вы с пятой сестрой разве не так же неразлучны? — мирно возразила она.

— Я искренне желаю тебе добра, — сказал Лу Лижэнь, — но не настаиваю, делай как знаешь. Тогда пожалуй на плот!

Поддерживая Няньди под руки, два охранника помогли ей перебраться на плот, а протянувший связанные руки Бэббит помог устоять. Плот осел, глубоко и неровно. С одного края весь в воде, с другого выступал на целый цунь.

— Начальник Лу, лучше бы уважаемым пассажирам сесть, — предложил Цзунь Лун. — Парням с лопатами тоже.

— Садитесь, садитесь, мистер Бэббит, — откликнулся Лу Лижэнь. — Это для вашей же безопасности, сядьте, прошу вас.

Бэббит сел на плот, а по сути дела в воду. Тоже в воду, лицом к нему, села Няньди. Немой и пятеро солдат расположились по краям, и лишь Цзунь Лун остался твёрдо стоять на корме.

На другом берегу продолжали махать красным флажком.

— Дай сигнал, чтобы готовились к передаче, — скомандовал Лу Лижэнь сигнальщику. Тот вытащил тупоносую ракетницу и выпустил в небо над рекой три ракеты подряд. На другом берегу махать перестали, и на отливающей серебром поверхности воды забегали чёрные фигурки.

Лу Лижэнь глянул на часы:

— Отпускай плот!

Солдаты стали ослаблять чалки. Цзунь Лун отталкивался от дамбы лопатой, бойцы на краях плота принялись неуклюже грести своими. Плот медленно отходил от берега. Словно запуская воздушного змея, солдаты быстро травили чалки, на которые пошло несколько десятков обмоток.

Оставшиеся на берегу напряжённо следили за плотом. Лу Лижэнь снял очки и торопливо протёр рукавом. Без очков взгляд у него был какой-то блуждающий, а вид глуповатый. С белыми кругами вокруг глаз он напоминал болотную птицу, что охотится за вьюнами. Суровые тесёмки, которые заменяли ему дужки, он накрутил на уши, уже и без того натёртые. Плот развернуло поперёк реки. У солдат никакого опыта не было, и они отчаянно гребли то в одну, то в другую сторону, окатывая брызгами и плот, и тех, кто на нём находился. Все уже были насквозь мокрые. Сидевший со связанными руками Бэббит испуганно вскрикивал, шестая сестра в отчаянии вцепилась ему в руку.

— Да не шлёпайте вы кто в лес кто по дрова, служивые! — кричал раскачивающийся на корме Цзунь Лун. — Вместе надо это делать, слаженно, вот что главное!

Лу Лижэнь выхватил пистолет и пальнул пару раз, чтобы привлечь внимание бойцов на плоту:

— Слушайте почтенного Цзунь Луна, отставить разнобой! — заорал он.

— А ну без паники, слушай сюда, служивые, — обратился к ним Цзунь Лун. — Давай, на мой счёт: раз-два, раз-два, раз-два, загребай, раз-два…

Плот уже вынесло на середину и стремительно тащило вниз по течению. Бэббит с шестой сестрой улеглись на плот, через них перекатывались волны.

— Командир, чалки травить больше некуда! — закричали на берегу.

Плот уже унесло на добрую сотню метров, и чалки натянулись, как стальная проволока. Намотанные на руку, они до крови впились в плоть. Солдаты откинулись назад, почти легли на землю, ноги у них скользили — ещё немного, и они съедут в реку. Плот стал заваливаться набок, и бойцы на нём истошно завопили.

— Вперёд бегом, быстро! — скомандовал Лу Лижэнь державшим чалки. — Вперёд бегом, болваны!

Спотыкаясь, те устремились вперёд, и все собравшиеся на дамбе без промедления расступились. Чалки ослабли, и плот быстро понесло вниз. Под счёт Цзунь Луна солдаты гребли уже ритмично, и плот, хоть его и несло течением, понемногу приближался к противоположному берегу.

Чуть раньше, когда плот на середине реки мог перевернуться и все взоры были устремлены только на него, Сыма Лян поставил на землю свою чашку с соусом и тихонько позвал:

— Пап, повернись!

Сыма Ку, ещё жевавший блин, повернулся и стал смотреть, что происходит на реке. Сыма Лян метнулся к нему за спину, вынул маленький ножик с костяной ручкой — тот, что подарил мне Бэббит, — и стал резать верёвку. Резал по внутренней стороне, причём не до конца. Пока он этим занимался, матушка громко молилась:

— Господи, яви милость свою, оборони дочь мою и зятя моего, дай им благополучно перебраться через реку, Господи, бесконечно сострадающий и милосердный…

Я услышал шёпот Сыма Ляна:

— Пап, немного потянешь, и порвётся.

Он быстро сунул ножик обратно в карман и снова взял чашку с соусом. Лайди продолжала кормить Сыма Ку. А на реке, в нескольких сотнях метров вниз по течению, плот уже медленно приближался к другому берегу.

Подошедший Лу Лижэнь презрительно глянул на Сыма Ку:

— Ну и аппетит у тебя, брат Сыма!

— Это же блины, что матушка-тёща собственноручно испекла, старшая свояченица своими руками кормит, как тут не есть? — прочавкал с набитым ртом Сыма Ку. — Когда ещё доведётся столько поесть да так вкусно! Черпани-ка ещё соуса, свояченица.

Лайди вытащила лук из блина, макнула его в чашку Сыма Ляна и сунула в рот Сыма Ку. Он нарочно разинул рот, чтобы откусить побольше, и продолжал смачно жевать.

Лу Лижэнь покачал головой и направился к нам, словно что-то ища. Матушка взяла Лу Шэнли на руки и без колебаний сунула ему в руки. Лу Шэнли стала вырываться и реветь, и Лу Лижэнь сконфуженно отступил.

— На самом деле завидую я тебе, брат Сыма, — заговорил он, — но таким, как ты, мне не стать.

— Обижаешь, полковник, — отвечал Сыма Ку, прожевав то, что было во рту. — Какая бы ни была твоя победа, её одержал ты. Ты, стало быть, и царь. А я проиграл и стал врагом. Ты теперь нож, а я мясо — руби, кроши как душе угодно, а ты ещё насмешки строишь!

— Никакие это не насмешки. Не хочешь ты понять, какой я смысл в свои слова вкладываю. Ладно, скажу прямо. В округе у тебя, думаю, ещё будет возможность покаяться в своих грехах. А начнёшь отпираться — результат тебе вряд ли понравится.

— Я за свою жизнь и поел, и погулял, можно и помирать. Только вот сына и дочерей оставляю под твой, брат, присмотр.

— Об этом можешь не беспокоиться. Если бы не война, мы с тобой были бы добрыми родственниками, верно?

— Ты, полковник Лу, большой умник. Послушать, как ты о родстве рассуждаешь, так можно подумать, для тебя это нечто святое. Но если призадуматься, так называемые родственные связи основаны лишь на том, кто с кем спит. — И Сыма Ку расхохотался. Но я заметил, что руки у него при этом даже не двинулись.

Бегом вернулись солдаты с чалками. На другом берегу гребцы вместе с конвойными тащили плот вверх по течению. Затащили довольно далеко и стали грести к нашему берегу. Возвращались они очень быстро, потому что гребли более слаженно. Дело пошло и у тех, кто работал с чалками. Плот без помех преодолел середину реки и вскоре пристал к дамбе.

— Закругляйся давай с едой, брат Сыма, — снова стал торопить Лу Лижэнь.

— Наелся уже, — сыто рыгнул Сыма Ку. — Тёщенька, благодарствуйте! И тебе, свояченица, и тебе малышка Юйнюй, всем спасибо! И тебе, сынок, спасибо — столько времени чашку с соусом держал! Фэн, Хуан, слушайтесь бабушку и свояченицу, ведите себя хорошо. Если что не заладится, к пятой тётушке обращайтесь, ей нынче сопутствует успех, а от вашего батюшки удача отвернулась. Младший дядюшка, расти большой, твоя вторая сестра при жизни больше всех тебя любила. Всё говорила, мол, Цзиньтун большим человеком станет, так что ты уж не обмани её ожидания!

От этих слов у меня комок подкатил к горлу.

С приставшего к берегу плота молодцевато спрыгнул преисполненный энтузиазма командир конвоя. Он козырнул Лу Лижэню, тот козырнул в ответ, и оба обменялись крепким рукопожатием: видно было, что они давние знакомцы.

— Славная победа, старина Лу, — поздравил новоприбывший. — Командующий Юй доволен, комиссар Сун, конечно же, в курсе.

Из висевшей у него на поясе сумки он вынул письмо и вручил Лу Лижэню. Взяв письмо, тот бросил в сумку маленький серебряный револьвер:

— Трофей, передай от меня малышке Лань.

— Спасибо от её имени, — поблагодарил конвойный начальник.

Лу Лижэнь тут же протянул руку:

— Ну, давай!

— Что давать? — опешил тот.

— Ты же забираешь у меня пленных, вообще-то расписку надо оформить.

Командир конвоя вытащил из сумки бумагу и ручку, торопливо написал что-то и подал Лу Лижэню:

— Ну ты, брат, не прост!

Лу Лижэнь лишь усмехнулся:

— Сунь Укун[112]

был ещё покруче, а вот с Буддой не совладал!

— Значит, я у тебя Сунь Укун получаюсь? — хмыкнул конвойный.

— Нет, Сунь Укун — это я, — ответствовал Лу Лижэнь, и, ударив по рукам, они расхохотались.

— Слыхал я, старина Лу, ты кинопроектор захватил? В округе тоже об этом знают, — понизил голос конвойный.

— Уши у вас, видать, длинные, — крякнул Лу Лижэнь. — Передай начальству: вода спадёт — пришлю с оказией.

— Мать-перемать, — негромко выругался Сыма Ку. — Тигр добывает, а медведь поедает!

— Что-что? — недовольно переспросил конвойный начальник.

— Ничего.

— Если не ошибаюсь, знаменитый Сыма Ку?

— Он самый.

— Что ж, командир Сыма, в дороге мы будем следить за вами в оба. Надеемся, что вы будете вести себя соответственно, очень не хочется вернуться с вашим трупом.

— Куда уж мне! — хмыкнул Сыма Ку. — У вас в конвое стрелки с сотни шагов в дерево попадают, очень мне надо становиться живой мишенью.

— Вот это честный ответ настоящего мужчины! — похвалил конвойный. — Ладно, полковник Лу, как договорились. Командир Сыма, прошу на плот.

Сыма Ку осторожно взошёл на плот и так же осторожно уселся посередине. Обменявшись рукопожатием с Лу Лижэнем, командир конвоя устроился на корме лицом к Сыма Ку, держа руку на кобуре.

— Ну уж так-то не надо осторожничать, — усмехнулся Сыма Ку. — Руки у меня связаны, прыгну в воду — так утону. Садитесь поближе, меня подержите, если качать будет.

Не обращая на него внимания, командир конвоя скомандовал солдатам:

— Греби, да поживее.

Мы всей семьёй собрались вместе, храня нашу тайну, и с волнением ждали, чем всё закончится.

Плот отошёл от берега и заскользил по течению. Солдаты побежали по дамбе, травя на бегу намотанные на руку чалки.

На середине реки плот пошёл быстрее, поднимая с обеих сторон волну. Цзунь Лун отсчитывал ритм уже охрипшим голосом, солдаты, выгребая, прогибались далеко назад; низко над водой за плотом следовали чайки. В самом бурном месте плот вдруг неудержимо закачался, и Цзунь Лун рухнул в воду. Конвойный испуганно вскочил и собрался уже было вытащить пистолет, но Сыма Ку, который одним рывком освободился от верёвок, бросился на него свирепым тигром, и оба скрылись среди волн. С накренившегося плота один за другим попадали в реку и немой, и остальные гребцы. Солдаты на берегу отпустили чалки, и плот, вздымаясь на волнах, большой рыбиной неудержимо устремился вниз по течению.

Всё это произошло молниеносно, и когда Лу Лижэнь и остальные на берегу пришли в себя, плот был уже пуст.

— Пристрелить его! — решительно скомандовал Лу Лижэнь.

В мутном потоке показывалась то одна голова, то другая, но Сыма Ку это или нет, было не разобрать, и стрелять никто не решался. В реку упало девять человек, и только одной из девяти могла быть голова Сыма Ку.

Кроме того, в том месте река бушевала, как сорвавшая с привязи норовистая лошадь, и шанс попасть в появлявшуюся на поверхности голову был крайне невелик.

Наверняка Сыма Ку удалось выплыть. Он вырос на берегах Цзяолунхэ, был прекрасным пловцом и мог пробыть под водой целых пять минут. К тому же он наелся блинов с луком, и это придало ему сил.

Лицо Лу Лижэня побагровело от ярости, а чёрные глаза горели мрачным огнём, когда он обводил нас взглядом. Сыма Лян со своей чашкой сделал вид, что страшно напуган, и прижался к матушкиной ноге.

Матушка молча взяла на руки Лу Шэнли и, не обращая ни на кого внимания, стала спускаться с дамбы. Мы потянулись за ней.

Спустя несколько дней до нас дошли слухи, что из числа упавших в воду до берега добрались лишь немой и Цзунь Лун. Остальные пропали бесследно, даже тел не нашли. Но все были уверены, что Сыма Ку сбежал, — он-то утонуть никак не мог. А что остальные погибли, в том числе и хвастливый начальник конвоя, никто не сомневался.

Вообще-то мы больше переживали за судьбу Няньди и её американского мужа Бэббита. Все эти дни, пока вода в реке стояла высоко и продолжала бушевать, матушка каждый вечер ходила кругами по двору и вздыхала. Её протяжные вздохи, казалось, перекрывали доносившийся рёв воды. Восьмерых дочерей родила матушка. Но Лайди сошла с ума, Чжаоди и Линди погибли, Сянди стала проституткой — ступила в адское пламя на земле, а это всё равно что смерть; Паньди пошла за Лу Лижэнем и могла погибнуть в любой момент под градом пуль; Цюди продана русской эмигрантке — тоже, считай, умерла, разница невелика. Оставалась лишь Юйнюй, она целыми днями крутилась возле матушки, но незрячая, вот беда. Может, из-за этого она и при матушке. Случись что с Няньди, и от восьми прекрасных небожительниц семьи Шангуань даже следа не будет. Между вздохами матушка громко молилась:

— Правитель небесный, Господь всемогущий, Пресвятая Дева, Гуаньинь, бодхисатва Южных морей, обороните мою Няньди, спасите детей моих, пусть падут все беды и немощи небесные и земные на мою голову, лишь бы дети мои обрели благоденствие и покой…

Но прошёл месяц, вода отступила, и с другого берега Цзяолунхэ пришла весть о шестой сестре и Бэббите. В одной из тайных пещер глубоко в недрах горы Дацзэшань прогремел страшный взрыв. Когда дым и пыль рассеялись и люди проникли в пещеру, там лежали рядом три тела — мужчины и двух женщин. Мужчина был светловолосый молодой иностранец. Никто не осмелился утверждать, что одна из погибших — наша шестая сестра. Но матушка, услышав эту весть, горько усмехнулась:

— Это я, грешная, во всём виновата… — И разразилась рыданиями.


Глава 25

Конец осени — самое красивое время года в дунбэйском Гаоми. Наводнение наконец отступило, поля гаоляна по берегам из красных сделались чёрными, а камыш везде из белого стал жёлтым. Ранним утром, когда солнечные лучи заливали раскинувшиеся вокруг пустынные просторы, покрытые первым тонким инеем, семнадцатый полк в полном составе начал передислокацию. Ведя в поводу лошадей и мулов, солдаты перебирались через сильно повреждённый мост через Цзяолунхэ, исчезали за дамбой на северном берегу, и больше мы их не видели.

После ухода полка его бывший командир Лу Лижэнь стал руководителем нового уезда Гаодун и начальником уездной милиции. Паньди назначили руководить Даланьским районом, а немого поставили командовать районной милицией. Под его предводительством из дома Сыма Ку выносили и раздавали мебель и другое имущество. Но розданные днём вещи вечером снова оказывались у ворот усадьбы Сыма. К нам во двор немой со своей командой приволок большую деревянную кровать, украшенную резьбой.

— Не надо мне этого, не надо! — замахала руками матушка. — Уносите обратно!

Немой же знай мычал своё «То! То!».

— Паньди, давай-ка распорядись, чтобы эту кровать вернули, — обратилась матушка к пятой сестре, которая как раз ставила заплатку на носок.

— Мама, не надо отказываться, время такое, — попыталась уговорить её сестра.

— Паньди, ведь Сыма Ку тебе второй зять, его сын и дочери у меня растут, вернётся он — как в глаза ему смотреть!

Матушкины слова заставили Паньди задуматься. Она отложила носок, вскинула на плечо карабин и выбежала на улицу. За ней увязался Сыма Лян и, вернувшись, доложил:

— В уездную управу побежала. — А потом добавил: — Кто-то важный прибыл. На паланкине с двумя носильщиками, восемнадцать человек охраны с винтовками и пистолетами. Уездный начальник Лу встречал со всей почтительностью, как ученик перед учителем. Говорят, знаменитый специалист по земельной реформе, намедни в районе Вэйбэй выдвинул лозунг: «Лучше убить зажиточного крестьянина, чем кролика».

Большую деревянную кровать немой и его люди унесли. Матушка вздохнула с облегчением.

— Тикать надо отсюда, бабуля, — заявил Сыма Лян. — Чувствую, большая беда будет.

— Счастье так счастье, никак не беда, а от беды не уйдёшь никуда, Лян Эр, — сказала матушка. — Не переживай, пусть даже небесный правитель спустится на грешную землю со своим воинством — что они могут сделать вдове и её сиротам?

Важный начальник всё не появлялся, в ворота усадьбы Сыма, где стояли двое часовых с винтовками, входили и выходили уездные функционеры-ганьбу с «маузерами» в кобуре через плечо. Когда мы гнали домой коз с выпаса, нам встретился немой с его командой, а также несколько ганьбу из уезда и района. Они вели гробовщика Хуан Тяньфу, торговца пирожками-лубао Чжао Шестого, хозяина маслобойни Сюй Бао, владелицу лавки ароматических масел Одногрудую Цзинь, местного учителя Цинь Эра и многих других. Арестованные шагали, втянув голову в плечи и беспокойно озираясь.

— Братцы, — переводил взгляд с одного конвоира на другого Чжао Шестой, — за что? Хотите, прощу всё, что вы должны за пирожки, а?

Один ганьбу с золотыми зубами и говорком, выдававшим в нём уроженца Уляншаня, заехал ему по физиономии, прорычав:

— Это кто тебе чего должен, мать твою? У самого-то денежки откуда?

Больше никто из арестантов заговаривать не решался, все печально понурили головы.

Ночью под шорох холодного дождя через наш забор перебралась какая-то тень.

— Кто там? — тихо окликнула матушка.

— Помоги, сестрица! — взмолился ночной гость и, проковыляв несколько шагов по дорожке, рухнул на колени.

— Старший хозяин? — узнала матушка.

— Да, это я, сестрица, — подтвердил Сыма Тин. — Спаси! Завтра хотят всех собрать, чтобы поставить меня к стенке. Столько лет прожили рядом, спаси мою жизнь, прошу тебя!

Что-то пробормотав, матушка открыла дверь, и дрожащий Сыма Тин скользнул внутрь.

— Сестрица, нет ли чего поесть, умираю с голоду.

Матушка подала ему блин, и он впился в него, как зверь. Матушка лишь вздохнула.

— Всё из-за брата моего. Сделал Лу Лижэня смертельным врагом, хоть мы и родственники, — буркнул Сыма Тин.

— О чём тут говорить, — вздохнула матушка. — Хватит об этом. Здесь, у нас, и укроешься. Хороший, плохой ли, я ему тёща, как ни крути.


Таинственный важный начальник в конце концов явился на люди. Он сидел под навесом на насыпном возвышении, поигрывая в левой руке алой тушечницей, а в правой — кистью. На столике перед ним стоял большой резной прибор для письма с драконами и фениксами. Острый подбородок, тонкий и длинный нос с водружёнными на нём очками в чёрной оправе. За стёклами поблёскивали маленькие чёрные глазки. Пальцы, держащие тушечницу и кисть, — тонкие и длинные, мертвенно-бледные, как щупальца осьминога.

В тот день представители беднейших крестьян из восемнадцати деревень дунбэйского Гаоми собрались тёмной массой, заполнив полгумна семьи Сыма. Вокруг толпы через каждые три-пять шагов стоял часовой из числа бойцов уездной или районной милиции. Восемнадцать телохранителей важной персоны выстроились на возвышении, как восемнадцать легендарных архатов,[113]

их каменные лица головорезов наводили ужас. Седевшие перед возвышением молчали, как в рот воды набрали. Не смели пикнуть и дети, кое-что понимавшие в делах взрослых. А ещё не понимавшим и пытавшимся пискнуть тут же запихивали в рот титьку. Мы сидели вокруг матушки. В отличие от соседей, которые извелись от тревоги, матушка выглядела удивительно спокойной. Она была полностью сосредоточена на тонких пеньковых прядях, намотанных у неё на обнажённые голени. С шелестом крутившаяся вокруг одной голени белая прядь свивалась с другой и, повинуясь движениям матушкиной руки, сплеталась в ровную нить. Такой нитью прошивают подошвы для тапок.

В тот день задувал холодный северо-восточный ветер, он нёс ледяную сырость с Цзяолунхэ, и губы у всех на гумне посинели.

Перед официальным началом собрания рядом с гумном произошла некоторая сутолока. Немой со своими милиционерами доставил туда Хуан Тяньфу, Чжао Шестого и десяток других арестованных, связанных пятилепестковым узлом.[114]

Сзади на шее каждого арестанта висел лист бумаги с чёрными иероглифами, перечёркнутыми крест-накрест красным. Завидев их, остальные спешили опустить головы, — обсуждать увиденное не решался никто.

Чёрные глазки уверенно восседавшего важного начальника обшаривали одного за другим всех, кто сидел внизу. Люди опускали глаза долу, боясь, что этот грозный взгляд остановится на них. Матушка уже успела свить довольно длинную нить, будто нарочно уйдя с головой в своё дело, пока — я ясно это видел — он недолго сверлил её глазами с мрачным и безжалостным выражением.

Брызгая во все стороны слюной, к народу обратился Лу Лижэнь. Г олова у него была обмотана красной тряпкой. От страшной головной боли не помогало ни одно лекарство, и лишь от этой повязки было чуть легче. Закончив выступление, он повернулся к важному лицу. Тот неторопливо поднялся.

— Поприветствуем товарища Чжан Шэна,[115]

который доведёт до нас инструкции, — представил его Лу Лижэнь и первым захлопал.

Народ тупо смотрел на возвышение, не понимая смысла происходящего.

Важный начальник прокашлялся и начал неспешную речь, растягивая каждое слово. Его слова длинными бумажными полосками приплясывали в воздухе под суровым северо-восточным ветром. Не одно десятилетие на похоронах при виде полосок бумаги, исписанных заклинаниями от злых духов, я всякий раз вспоминал его тогдашнюю речь.

Когда он закончил, Лу Лижэнь скомандовал немому с его милиционерами, среди которых были и ганьбу с «маузерами», вывести на возвышение десяток арестантов, спелёнутых верёвками, как цзунцзы.[116]

Они выстроились там, и взгляды народа, прикованные прежде к важному начальнику, обратились на них.

— На колени! — рявкнул Лу Лижэнь.

Сообразительные тут же опустились на землю, а соображавших туго заставили опуститься пинками.

Сидевшие перед возвышением украдкой исподлобья поглядывали друг на друга. Те, что посмелее, бросали взгляды на коленопреклонённых арестантов, но вид соплей, свисавших у них с кончика носа, заставлял тут же опустить глаза долу.

Из толпы поднялся на трясущихся ногах какой-то доходяга и прохрипел дрожащим голосом:

— Районный начальник… Я… У меня жалоба на несправедливость…

— Вот и хорошо! — с воодушевлением воскликнула Паньди. — Коли есть жалоба, не бойся, поднимайся сюда и говори, мы рассмотрим!

Все сразу повернулись к доходяге. Им оказался Щелкун. Коричневый халат изодран в клочья, рукав почти оторван, и из него проглядывает смуглое плечо. Когда-то аккуратно расчёсанные на пробор волосы теперь напоминали воронье гнездо. Мутные глаза трусливо бегали по сторонам.

— Поднимайся и говори, — повторил Лу Лижэнь.

— Да дело-то невеликое, — мялся Щелкун. — Внизу тут скажу, и ладно.

— Поднимайся давай! — повысила голос Паньди. — Тебя ведь Чжан Дэчэн зовут, верно? Помню, твоей матушке приходилось просить подаяние с корзинкой в руке. Жизнь у тебя несладкая, ненависть глубока, так что поднимайся и рассказывай.

На своих кривых ногах Щелкун пробрался через толпу к возвышению. Оно поднималось примерно на метр над землёй. Он подпрыгнул, чтобы забраться, но только измазал халат на груди жёлтой глиной. Один из солдат, высоченный детина, нагнулся, ухватил его за руку и с силой потянул. Щелкун поджал ноги и с визгом взлетел вверх. Оказавшись на возвышении, он долго покачивался, не в силах обрести устойчивое положение, а когда поднял голову и глянул на сидевших внизу, сразу же ощутил на себе множество взглядов, за которыми крылись самые разные чувства. Он стушевался; заикаясь, что-то долго и неразборчиво бубнил себе под нос, а потом сделал попытку улизнуть обратно вниз. Паньди, женщина рослая и в теле, по силе не уступавшая мужчине, заграбастала его за плечо и потянула назад, причём так, что он чуть не упал.

— Отпустите, районный начальник. Что от меня толку — пшик один, — заныл Щелкун.

— Ну скажи, чего ты всё боишься, Чжан Дэчэн? — кипятилась Паньди.

— А чего мне бояться, я холостяк: хоть лежмя положи, хоть стоймя поставь,[117]

— отвечал тот.

— А коли нечего бояться, что не говоришь? — не отступала Паньди.

— Так не о чем особо и говорить-то, ладно, ну его, — махнул он рукой.

— Ты что, думаешь, мы здесь в игрушки играем?! — взъярилась Паньди.

— Не серчай, районный начальник, буду говорить, чего там. Раз уж вышел — скажу, была не была. — И подошёл к учителю Цинь Эру: — Вас, господин Эр, почитают человеком учёным. Но вот на такой вопрос мне ответьте. Когда я у вас учился, разве не вы меня однажды отлупили за то, что я клевал носом? И не только линейкой по ладоням отходили, как лягушонка. С вашей лёгкой руки ко мне и кличка приклеилась. Помните, как вы тогда выразились?

— Отвечай на вопрос! — громко потребовала Паньди.

Цинь Эр задрал голову, выставив козлиную бородёнку.

— Столько лет прошло, не припомню, — пролепетал он.

— Вы-то, ясное дело, не припомните, а я вот вовек не забуду! — постепенно расходился Щелкун, который даже изъясняться стал более складно. — Вы, учитель, тогда сказали: «Какой ты Чжан Дэчэн, по мне так ты просто щелкун».[118]

С тех пор я Щелкуном и остался. И отцы меня Щелкуном величают, и матери. Дети сопливые и те Щелкуном кличут. Прилепилась крепко эта кличка поганая, тридцать восемь годов уже, и всё без жены! Сами посудите, какая девушка за Щелкуна пойдёт? Вот такая у меня беда, вся жизнь из-за этого прозвища наперекосяк пошла… — От жалости к себе Щелкун даже прослезился.

— А ну отвечай! Правда ли то, что рассказал Чжан Дэчэн? — Уездный ганьбу с золотыми зубами схватил учителя за седые волосёнки и дёрнул назад.

— Правда, правда… — затараторил Цинь Эр. Бородёнка у него затряслась, как козлиный хвост. Золотозубый пихнул его вперёд, и Цинь Эр ткнулся лицом в грязь.

— Продолжаем разоблачения! — повернулся ганьбу к Щелкуну.

Тот вытер тыльной стороной ладони глаза, зажал большим и указательным пальцами нос и смачно высморкался. Сопли птичьим помётом повисли на навесе. Важный чиновник брезгливо нахмурился, достал белоснежный платок, протёр очки и снова застыл невозмутимой чёрной каменной глыбой.

— Разный у вас подходец, любезный Цинь Эр, — продолжал Щелкун. — Когда Сыма Ку ходил в школу и в ночной горшок вам лягушку засунул, когда забрался на крышу и непристойные песенки-куайбань[119]

про вас распевал, разве вы его поколотили? Или отругали? Прозвище придумали? Нет, нет и нет!

— Замечательно! — обрадовалась Паньди. — Острый вопрос затронул Чжан Дэчэн. Почему Цинь Эр не смел наказывать Сыма Ку? Потому что Сыма Ку из богатой семьи. А откуда у этой семьи деньги? Пшеницу он не сажал, а булочки из белой муки трескал. Ни одного шелковичного червя не вырастил, а в шёлке ходил, вина не делал, а пил каждый день. Нашей кровью и потом, земляки, жили эти богатеи-землевладельцы. Распределяя их землю, раздавая их добро, мы, по сути дела, возвращаем то, что принадлежит нам!

Важный чиновник слегка похлопал, выражая одобрение страстному выступлению Паньди. Вслед за ним зааплодировали стоявшие на возвышении уездные и районные ганьбу и вооружённые охранники.

— Вот я и говорю, — гнул своё Щелкун, — у Сыма Ку целых четыре жены, а у меня — ни одной. Это что — справедливо?

Важный чиновник вскинул брови.

— Чжан Дэчэн, будет уже об этом, — тут же отреагировал Лу Лижэнь.

— Как это «будет»? — не унимался Щелкун. — Только добрался до главной своей печали, я тоже мужик как-никак: вон штуковина между ног болтается…

Лу Лижэнь встал перед Щелкуном, чтобы остановить его излияния, и заговорил, перекрывая его нытьё:

— Земляки, Чжан Дэчэн, хоть и в грубоватой форме, но донёс до нас то, что хотел сказать. Почему некоторые могут иметь по четыре, пять и больше жён, а у таких, как Чжан Дэчэн, нет ни одной?

Внизу люди всколыхнулись, вспыхнули споры; многие бросали косые взгляды на матушку. Её лицо мертвенно побледнело, но безмятежные, как гладь осеннего озера, глаза не отражали ни гнева, ни ненависти.

— Можешь спускаться, — подтолкнула Щелкуна Паньди.

Он сделал пару шагов и уже собрался было слезть с возвышения, но вдруг, словно что-то припомнив, повернулся и подошёл к Чжао Шестому.

— И ты за всё ответишь сегодня, сукин сын! — взвизгнул он, схватив торговца пирожками за ухо и влепив ему пощёчину. — Или позабыл, как, прикрываясь именем Сыма Ку, измывался над людьми!

Чжао Шестой изловчился и боднул Щелкуна в живот. Тот, ойкнув, упал и скатился вниз.

Подскочивший немой пинками свалил Чжао Шестого и наступил ему ножищей на горло. У того аж лицо перекосилось, и он, задыхаясь, прохрипел:

— Не запугаете… Не выйдет… Совсем совесть потеряли, нет на вас законов ни земных, ни небесных…

Лу Лижэнь склонился к важному чиновнику за указаниями. Тот хряснул о стол алой тушечницей.

Вытащив заранее приготовленную бумагу, Лу Лижэнь стал зачитывать:

— «Как показало расследование, богатый крестьянин Чжао Шестой живёт за счёт эксплуатации других. Во время японской оккупации осуществлял крупные поставки продовольствия японским войскам. После того как власть захватил Сыма Ку, неоднократно поставлял пирожки солдатам бандитских формирований. С началом земельной реформы усиленно распространяет слухи, открыто противостоит народному правительству. Если подобный злостный твердолобый элемент не будет уничтожен, возмущение народа не утолить. Именем народного правительства уезда Гаодун Чжао Шестой приговаривается к смертной казни. Приговор привести в исполнение немедленно».

Два районных милиционера схватили Чжао Шестого и поволокли, как дохлого пса. Подтащив его к краю заросшего лотосами и окаймлённого пожухлой травой пруда, они отошли в сторону. Подошедший сзади немой всадил ему пулю в затылок, и Чжао Шестой тут же скользнул головой в пруд. Немой с ещё дымящимся револьвером в руке вернулся на возвышение.

Стоявшие на коленях с перепугу аж обделались.

— Пощадите, пощадите… — молили они, отбивая земные поклоны.

К Лу Лижэню подползла на коленях Одногрудая Цзинь и обхватила его ноги.

— Смилуйся, уездный начальник Лу, — всхлипывала она. — Всё что есть — ароматические масла, кунжут, всё имущество, даже плошку, из которой кур кормлю, всё раздам землякам без остатка, прошу лишь не отнимать жизнь, никогда больше этой эксплуататорской торговлей заниматься не буду…

Лу Лижэнь пытался вывернуться, но она вцепилась в него мёртвой хваткой. Высвободили его несколько уездных ганьбу, которые отодрали по одному все её десять пальцев. Тогда она поползла на коленях в сторону важного лица.

— Угомоните её, — решительно бросил Лу Лижэнь, и немой с размаху тюкнул Одногрудую Цзинь револьвером в висок. Глаза у неё закатились, и она распласталась на возвышении, уставив в мрачные небеса свою единственную грудь.

— Кто ещё хочет поведать о своей горькой доле? — обратилась к народу Паньди.

В толпе кто-то громко разрыдался. Это был слепец Сюй Сяньэр. Он встал, опираясь на золотистый бамбуковый посох.

— Помогите ему подняться сюда! — крикнула Паньди.

Никто даже не двинулся. Всхлипывая и нашаривая посохом дорогу, слепой пробрался к возвышению. Народ шарахался от его посоха в разные стороны. Двое ганьбу втащили его наверх.

Сюй Сяньэр опирался на посох обеими руками. Дрожа от ненависти, он раз за разом стучал им, оставляя заметные вмятины на мягкой земле.

— Говорите, дядюшка Сюй, — подбодрила его Паньди.

— Вы взаправду сможете отомстить за меня, начальники?

— Будьте спокойны, — заверила его Паньди. — Видели же, как мы только что отомстили за Чжан Дэчэна.

— Тогда скажу, — решился Сюй Сяньэр. — Я скажу. Это собачье отродье Сыма Ку мою жену до могилы довёл, и матушка моя от переживаний преставилась, так что он мне две жизни должен… — Из слепых глаз хлынули слёзы.

— Рассказывай, дядюшка, не спеши, — попросил Лу Лижэнь.

— В пятнадцатый год Республики матушка за двадцать серебряных даянов купила невестку, дочку нищенки из уезда Сисян. Чтобы наскрести эти двадцать даянов, матушка продала корову, свинью, продала два даня пшеницы. Все вокруг говорили, какая, мол, у вас невестка красавица, но вышло, что красота эта нам на беду, Сыма Ку тогда было лет шестнадцать-семнадцать, этот подлец и учиться-то не учился, всё на деньги и власть семьи рассчитывал. Вот и бегал по делу и без дела к нашему дому, арии распевал да бренчал на хуцине. Заманил мою жену на представление оперы, а потом овладел ею… Жена после того наглоталась опиума, а матушка с горя повесилась… За тобой долг в две жизни, Сыма Ку! Прошу у начальства справедливости… — И слепец опустился на колени.

Один районный ганьбу хотел поднять его, но слепой заявил:

— Пока не отомстите за меня, не поднимусь…

— Дядюшка, — попытался урезонить его Лу Лижэнь, — Сыма Ку непременно попадётся в сети закона, в один прекрасный день его схватят, и отмщение свершится.

— Сыма Ку птица большого полёта, он что твой ястреб-перепелятник, вам его не изловить. Поэтому прошу взять жизнь за жизнь и расстрелять его сына и дочь. Я знаю, уездный начальник, вы с Сыма Ку свойственники, но, как настоящий хозяин своего слова и беспристрастный судья, мою жалобу уважите. Ну а коли для вас родственные чувства важнее, слепому Сюю ничего не остаётся, как вернуться домой и повеситься, чтобы Сыма Ку до него не добрался, когда возвернётся.

Лу Лижэнь аж рот раскрыл.

— У всякой вины свой виноватый, у всякого долга свой должник, дядюшка, — уклончиво проговорил он. — Кто что совершил, за то и ответит. Раз Сыма Ку довёл кого-то до смерти, с него и спрос. Дети здесь ни при чём.

Сюй стукнул посохом:

— Слыхали, земляки? Не дайте себя одурачить. Сыма Ку сбежал, Сыма Тин тоже где-то прячется, сын и дочки вырастут — глазом моргнуть не успеешь. Уездный начальник Лу с Сыма Ку свояки, а это многое решает. Мне что, земляки, я незрячий: живу бобылём, как этот посох, помру — собакам на потраву кучка останется. Вы же, земляки, другое дело, не дайте обвести себя вокруг пальца…

— Ты что несёшь, слепой! — накинулась на него Паньди.

— А, барышня Паньди, — узнал слепец. — Ваша-то семейка Шангуань устроилась будь здоров. При японских Дьяволах ваш первый зять Ша Юэлян заправлял; при Гоминьдане[120]

— второй зятёк Сыма Ку бесчинствовал; теперь вот ты с Лу Лижэнем у власти. Вы, Шангуани, просто флагшток, который не перерубишь, лодка, которую не перевернёшь. Вот завоюют Китай американцы, так у вашей семейки и на этот случай зятёк заморский имеется…

Побледневший Сыма Лян вцепился в руку матушки. Сыма Фэн и Сыма Хуан зарылись ей в подмышки. Ша Цзаохуа расплакалась. Разревелась и Лу Шэнли. Последней захныкала восьмая сестрёнка Юйнюй.

На их плач обратили внимание и на возвышении, и под ним. С мрачным видом на них уставился и важный чиновник.

Сюй Сяньэр, даром что незрячий, подполз на коленях прямо к нему и слёзно возопил:

— Заступись за слепенького, высокий начальник! — И с завываниями стал биться лбом о землю, измазавшись жёлтой глиной.

Лу Лижэнь умоляюще глянул на важное лицо, но тот ответил ледяным взором, пронзающе острым, как свежевальный нож. Лицо Лу Лижэня покрыл холодный пот, взмокла и красная повязка на лбу, отчего казалось, будто он тяжело ранен. Утратив самообладание, он то стоял, опустив голову и глядя себе на ноги, то поднимал глаза, чтобы посмотреть на сидящих внизу. Встречаться взглядом с важным лицом он уже не решался.

С Паньди тоже слетела вся внушительность. Широкое лицо её раскраснелось, толстая нижняя губа подрагивала, словно в лихорадке, и она вдруг заорала, как скандальная деревенская баба:

— Ты, слепой Сюй, нарочно тут воду мутишь! Чем моя семья перед тобой провинилась? Эта твоя вертихвостка жена затащила Сыма Ку на пшеничное поле, там их и поймали. Стыдно стало людям в глаза смотреть, вот опиума и наглоталась. Ещё я слыхала, кусал ты её по ночам, как пёс. Известно тебе, скольким людям жёнушка твоя искусанную грудь показывала, а? Это ты её до смерти довёл. С Сыма Ку никто вины не снимает, но главный преступник — ты! Думаю, если кого и расстреливать, так в первую очередь тебя!

— Вот, слыхали, высокий начальник? — взвился слепец. — Только гаолян скосил, глядь — на волка угодил.

На помощь Паньди поспешил Лу Лижэнь. Он попытался поднять Сюй Сяньэра, но тот лишь колыхался, как желе.

— Требуя расстрелять Сыма Ку, ты, дядюшка, прав, — увещевал его Лу Лижэнь, — но настаивать на расстреле детей неправильно, дети не виноваты.

— А Чжао Шестой в чём виноват? — возразил Сюй Сяньэр. — В том, что продал несколько пирожков? Разве дело не в его ссоре с Чжан Дэчэном? А вы сразу — расстрелять! Тут же и потащили расстреливать! Нет, почтенный уездный начальник, пока не расстреляете потомство Сыма Ку, не сдамся!

— А ведь мать Сюй Сяньэра приходилась Чжао Шестому тёткой. Стало быть, они двоюродные братья, — послышался негромкий голос из толпы.

С застывшей на лице неестественной улыбкой Лу Лижэнь нерешительно подошёл к важному лицу и что-то конфузливо проговорил. Тот потёр гладкую поверхность тушечницы, на его худощавом лице появилось свирепое выражение.

— Неужели и с такими пустяками надо вместо тебя разбираться? — ледяным тоном бросил он, уставившись на Лу Лижэня побелевшими от ярости глазами.

Лу Лижэнь полез за носовым платком, чтобы вытереть взмокший лоб, обеими руками поправил сзади красную повязку и подошёл к краю возвышения с застывшим, как воск, лицом:

— Наше правительство — правительство широких народных масс, — громко провозгласил он, — и мы исполняем волю народа. Сейчас прошу поднять руки тех, кто за то, чтобы расстрелять детей Сыма Ку!

— Ты что, рехнулся? — в бешенстве набросилась на него Паньди.

Народ внизу сидел молча, потупив головы. Ни поднятых рук, ни малейшего звука.

Лу Лижэнь вопросительно посмотрел на важное лицо. Тот холодно усмехнулся:

— Спроси, кто за то, чтобы детей не расстреливать.

— Прощу поднять руки, кто за то, чтобы детей Сыма Ку не расстреливать! — возгласил Лу Лижэнь.

По-прежнему никто не поднял головы и не издал ни звука, ни одна рука не потянулась вверх.

И тут неторопливо поднялась матушка:

— Если тебе нужна чья-то жизнь, Сюй Сяньэр, пусть расстреляют меня. А мать твоя не повесилась. От маточного кровотечения она умерла, это у неё ещё с тех пор, когда бандиты бесчинствовали. Моя свекровь помогала готовить её к погребению.

Важное лицо встал, повернулся и отошёл за возвышение. Лу Лижэнь поспешил за ним.

Там, на пустыре, важный чиновник говорил ему что-то, негромко, но быстро, при этом время от времени поднимал тонкую и нежную белую ручку и разрезал ею воздух, словно рубил сверкающим мечом нечто невидимое. Потом его окружили телохранители, и они, громко топая, удалились.

Лу Лижэнь стоял потупившись и будто одеревенев. Потом, словно очнувшись, он, волоча отяжелевшие ноги, вернулся на своё место и долго таращился на нас застывшим взором. Вид у него был жалкий. Наконец он заговорил, и глаза его яростно сверкнули, как у игрока, сделавшего большую ставку:

— Сыма Лян, сын Сыма Ку, приговаривается к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно! Сыма Фэн и Сыма Хуан, дочери Сыма Ку, приговариваются к смертной казни! Приговор привести в исполнение немедленно!

Матушка вздрогнула всем телом, но в тот же миг взяла себя в руки.

— Только попробуйте! — бросила она, обнимая обеих девочек.

Нерастерявшийся Сыма Лян опустился на четвереньки и потихоньку пополз прочь. Люди в толпе переминались с ноги на ногу, стараясь прикрыть его.

— Сунь Буянь! Почему не выполняешь приказ?! — заорал Лу Лижэнь.

— Совсем у тебя с головой плохо, раз такие приказы отдаёшь! — накинулась на него Паньди.

— С головой у меня всё в порядке, трезвая и ясная. — И он стукнул себя по макушке кулаком.

Немой нерешительно спустился вниз. За ним последовали двое милиционеров.

Сыма Лян тем временем выбрался из толпы, вскочил на ноги и, скользнув между двумя часовыми, припустил к реке.

— Сбежал, сбежал! — закричали с возвышения.

Часовой скинул с плеча винтовку, передёрнул затвор и пару раз пальнул вверх. А Сыма Лян уже скрылся в кустах на дамбе.

Пробравшись между стоящими, немой с милиционерами оказались наконец перед нами. На него угрюмо и дерзко глянули его сыновья — Старший Немой и Младший Немой. Он протянул свою лапищу и тут же получил плевок в лицо от матушки. Отдёрнул руку, утёрся, потом протянул её снова. Матушка опять плюнула, но на этот раз не столь метко — плевок попал ему на грудь. Немой обернулся на тех, кто был наверху. Лу Лижэнь расхаживал, заложив руки за спину. Паньди сидела на корточках, обхватив голову руками. Застывшие лица уездных и районных ганьбу и вооружённых милиционеров напоминали глиняных идолов в храме местного божка. Нижняя челюсть у немого привычно затряслась, и он выдохнул своё «То, то, то…».

— Ну давай, скотина! — пронзительно вскрикнула матушка, выпятив грудь. — Убей меня первой! — И тут же бросилась на него, вцепившись ему в лицо. На щеке немого заалела глубокая царапина. Он дотронулся до неё, поднял пальцы к глазам и тупо уставился на них, будто не понимая, в чём они испачканы. Потом поднёс к приплюснутому, как у мопса, носу и принюхался. Высунул толстый язык и лизнул. И вдруг с мычанием толкнул матушку так, что она, отлетев, как пёрышко, упала навзничь. Мы с плачем бросились к ней.

Немой начал ожесточённо расшвыривать нас в разные стороны. Я упал, ткнувшись в спину какой-то женщины, Ша Цзаохуа плюхнулась мне на живот. Лу Шэнли отлетела на какого-то старика, а восьмая сестрёнка ударилась в плечо старухи. Старший Немой вцепился в руку отца, и как тот ни старался стряхнуть его — безрезультатно. А малец ещё и впился ему в кисть зубами. Младший немой, обхватив руками ноту отца, грыз его твёрдое колено. Немой тряхнул ногой, и младший сын, перевернувшись через голову, свалился на мужчину средних лет. Потом немой с силой взмахнул рукой, и старший сын с куском отцовской плоти в зубах отлетел на колени сидевшей неподалёку старухе.

С Сыма Фэн в одной руке и Сыма Хуан в другой немой топал по грязи, высоко поднимая ноги и оставляя глубокие следы. Подойдя к возвышению, он зашвырнул их туда — сначала одну, потом другую. С громким криком: «Бабушка!» — девочки спрыгнули вниз, но немой поймал их и снова забросил наверх. Туда, пошатываясь, рванулась поднявшаяся с земли матушка, но сделала лишь пару шагов и снова упала.

Лу Лижэнь остановился и горестно произнёс:

— Вот скажите мне, бедняки… Думаете, я, Лу Лижэнь, не человек? А что у меня творится на душе, если приходится расстреливать детей?.. И у меня сердце болит, ведь это, в конце концов, дети, к тому же мои родственники. Но именно по этой причине мне ничего другого не остаётся, как приговорить их к смерти, хоть слёзы и застилают мне глаза. Поверьте, братья, расстреливая детей Сыма Ку, мы не отступаем со своего пути. Это только кажется, что мы казним невиновных. На самом деле мы приговариваем к смерти реакционную, отсталую общественную систему, расстреливаем два её символа! Есть только два пути — революционный и контрреволюционный, середины нет! — Он уже так кричал, что зашёлся в безостановочном кашле, весь аж побелел. Один из уездных ганьбу стал стучать ему по спине, но он отмахнулся от него. Отдышавшись, он наклонился, выхаркнул белую мокроту и выдохнул, как чахоточный: — Привести приговор в исполнение…

Немой запрыгнул на возвышение, заграбастал обеих девочек и широкими шагами направился к пруду. Там он швырнул их на землю и отошёл на десяток шагов. Девчушки обнялись, маленькие вытянутые личики будто обсыпал слой золотистой пудры. Две пары глаз в ужасе смотрели на немого, который уже вытащил револьвер. Рука у него была в крови и дрожала, будто револьвер весил цзиней двадцать. Раздался выстрел. Из дула потянулся сизый дымок, и отброшенная отдачей рука бессильно повисла у бедра. Пуля просвистела над головами девочек и вошла в землю на берегу пруда, разбросав комья грязи.

По дамбе вдоль заросшей пожелтевшей травой тропинки, словно джонка с косым парусом, стремительно скользила какая-то женщина, квохча на бегу, будто созывающая цыплят клуша. Когда она спустилась с дамбы, я разглядел, что это была старшая сестра. Её, как не вполне нормальную, освободили от участия в общественном суде. Как вдову предателя Ша Юэляна её точно приговорили бы к расстрелу. А узнай они о её романтической ночи с Сыма Ку, расстреляли бы дважды. Меня охватила глубокая тревога, когда я увидел, что она сама идёт в расставленные сети. Сестра направилась прямо к пруду и встала перед девочками.

— Меня убейте, меня! — завопила она, как безумная. — Это я переспала с Сыма Ку, я их мать, я!

У немого опять заходила нижняя челюсть — верный знак того, что в душе у него поднимается буря. Вскинув револьвер, он с мрачным видом завёл свои придыхания: «То, то, то — скинь, скинь, скинь…»

Без малейшего колебания сестра расстегнула пуговицы и вывалила всем на обозрение свои великолепные груди. Немой уставился на них, и челюсть у него затряслась ещё больше. Казалось, сейчас она упадёт и, как черепица, разлетится на куски, большие и маленькие. А без челюсти немой явит собой жуткое зрелище. Придерживая челюсть рукой, он снова стал выдыхать свои «скинь», хотя, вероятно, имел в виду совсем другое. Сестра послушно скинула кофту, обнажившись до пояса. Лицо загорелое, а тело отливало белизной, как фарфор. Так сестра и стояла в утренней дымке с оголённой спиной и состязалась с немым — кто кого. Он добрёл к ней на подкашивающихся ногах и остановился. Этот железный боец походил на снеговика, тающего под лучами солнца: хлоп — отвалилась рука, бац — нога, огромной змеёй свернулись на земле кишки, а в ладони затрепетало алое сердце. С большим трудом все эти части снова собрались вместе; немой опустился перед сестрой на колени, обнял её за бёдра и уткнулся большой головой ей в живот.

Эта перемена произошла так внезапно, что Лу Лижэнь и все остальные смотрели, онемев и разинув рты, словно набили их горячими сластями. Остаётся только гадать, какие чувства испытывала толпа, молча пялившаяся на то, что происходило возле пруда.

— Сунь Буянь! — крикнул совершенно растерявшийся Лу Лижэнь, но громила и ухом не повёл.

Паньди спрыгнула вниз, подбежала к пруду, подобрала с земли кофту и укутала сестру. Она хотела оттащить её в сторону, но с нижней половиной тела сестры уже слился немой — разве оттащишь! Тогда Паньди, схватив револьвер, шарахнула его по плечу. Немой поднял на неё глаза, полные слёз.

То, что случилось потом, остаётся загадкой и теперь. Объяснения предлагались самые разные, но правда это или выдумки — кто знает. В тот самый момент, когда Паньди застыла, глядя в полные слёз глаза немого; когда Сыма Фэн и Сыма Хуан поднялись, поддерживая друг друга, и полными ужаса взорами искали свою бабушку; когда матушка пришла в себя и, что-то бормоча, побежала к пруду; когда у слепца Сюй Сяньэра проснулась-таки совесть и он обратился к Лу Лижэню: «Уездный начальник, не надо убивать их, моя мать не повесилась, и жена умерла не только по вине Сыма Ку»; когда за развалинами дома мусульманки сцепилась пара диких собак; в тот самый момент, когда на меня нахлынули сладкие и печальные воспоминания о тайных играх, которым мы с Лайди предавались в ослином корыте, и рот наполнился запахом её немытых упругих грудей; когда все остальные гадали, что за птица этот важный начальник и куда он подевался, — в это самое время с юго-востока вихрем ворвались два всадника. Один конь был белый как снег, другой чёрный как уголь. Всадник на белом коне был одет во всё чёрное, нижняя половина лица закрыта чёрной тканью, а на голове — чёрная шапка. Всадник на вороном был весь в белом, белый платок закрывал низ лица, на голове — белая шапка. Они мчались с револьверами в руках и, как искусные наездники, сидели в сёдлах, выпрямив ноги и подавшись корпусом вперёд. Приблизившись к пруду, пальнули несколько раз в воздух и так напугали уездных и районных ганьбу вместе с вооружёнными милиционерами, что те бросились на землю. Нахлёстывая коней, всадники летали вокруг пруда, и кони их изящно изгибались на всём скаку. Нарезая очередной круг, они сделали ещё по выстрелу, пришпорили коней и умчались прочь. Сначала скрылись из виду развевающиеся конские хвосты, потом и сами всадники. Вот уж поистине, как говорится, дохнул весенний ветерок, а прочь летит осенний. Были они или не были — на сон похоже. Люди постепенно пришли в себя и лишь тогда увидели, что Сыма Фэн и Сыма Хуан лежат на берегу пруда мёртвые и во лбу у каждой — точно посередине — зияет отверстие от пули, вышедшей через затылок. Пули легли так одинаково, что народ не мог сдержать возгласов удивления.


Глава 26

В первый день эвакуации население восемнадцати деревень дунбэйского Гаоми, волоча свою живность, поддерживая стариков и неся на себе малышей, шумя и галдя, со страшной тревогой в душе собралось на солончаковой пустоши на северном берегу Цзяолунхэ. Землю покрывал слой соли, похожей на нерастаявший иней. На леденящем ветру дрожали и покачивались стойкие к солончакам бурые мохнатые метёлки темеды и пожухлые листья тростника. Прямо над головами с оглушающим карканьем летали охочие поглазеть на происходящее вороны. Пониженный в должности до заместителя начальника уезда Лу Лижэнь стоял перед каменным жертвенным столиком высоченной усыпальницы какого-то цинского цзюйжэня[121]

и надрывался до хрипоты, призывая всех покинуть насиженные места. Упирал он главным образом на то, что близится суровая зима, Гаоми скоро превратится в огромное поля боя и отказ от эвакуации равносилен смерти. Вороньё, облепившее чёрные ветки сосен, каменные статуи людей и лошадей перед усыпальницей — всё это усугубляло и без того мрачную атмосферу, наполняя души людей ужасом даже больше, чем речи Лу Лижэня, укрепляя их в решимости бежать от погибели вместе с уездными и районными властями.

По сигнальному выстрелу отступление началось. Чёрная масса людей с гулом и скрежетом пришла в движение. Закричали ослы, замычали коровы, затрепыхались куры, запричитали женщины и заплакали дети. По тянущейся до самого горизонта покрытой колдобинами дороге носился туда-сюда на низенькой белой лошадке молодой ганьбу с печально свисавшим красным флагом в руках, время от времени указывая этим флагом, куда идти. В голове колонны уныло плелись под присмотром солдат мулы, гружённые документами уездной управы. За ними вышагивал оставшийся ещё со времён Сыма Ку облезлый верблюд, тащивший два металлических сейфа. Он столь долго пробыл в Гаоми, что из верблюда превратился в корову. За ним следовали носильщики-ополченцы: они несли печатный станок из уездной управы и оборудование из механической мастерской уездной милиции. Носильщиков было немало, все загорелые и крепкие, в нестеганых куртках с подкладными плечами в форме лотоса. По тому, как они пошатывались, приоткрыв рты и нахмурив брови, было понятно, какие все эти железяки тяжеленные. За ополченцами нестройными рядами брёл народ.

Лу Лижэнь, Паньди и другие уездные и районные ганьбу верхом на мулах или на лошадях разъезжали по усыпанной солью земле на обочинах, изо всех сил пытаясь упорядочить движение. Но дорога была узкая, идти по солончакам было в общем-то сносно, поэтому народ сворачивал на обочину и продвигался вперёд разрозненными группами, громко хрустя по соляной корке. В результате едва начавшаяся эвакуация превратилась в беспорядочное бегство.

Стиснутая людским потоком, наша семья тоже двигалась то по дороге, то по обочине, а потом уже было и самим не разобрать, где ступает наша нога. С пеньковой лямкой на шее матушка толкала тележку на деревянных колёсах. Ручки тележки отстояли друг от друга так далеко, что ей приходилось широко расставлять руки. По бокам к тележке были привязаны две большие прямоугольные корзины. В левой поместились Лу Шэнли, наше одеяло и одежда. В правой сидели братья-немые. Мы с Ша Цзаохуа шагали по обе стороны, держась за корзины. Слепая восьмая сестрёнка, спотыкаясь, ковыляла за матушкой, вцепившись в её штаны. Впереди брела Лайди. Она пребывала то в ясном сознании, то в помутнённом и, сгорбившись и вытянув шею, как послушный буйвол, волокла тележку за наброшенную на плечи лямку. Колёса невыносимо скрипели. Трое детей в корзинах вертели головой, разглядывая всё, что творилось вокруг. Под ногами хрустела соль, в воздухе стоял резкий запах.

Поначалу всё это казалось интересным, но через несколько ли ноги заныли, голова отяжелела, сил явно поубавилось и под мышками выступил пот. Позади меня, не отставая, трусила моя сильная, как маленький мулёнок, белая молочная коза. Она понимала, что происходит, и привязывать её не было нужды.

В тот день с севера налетал сильный порывистый ветер и безжалостно хлестал по ушам. По всей равнине поднимались клубы белой пыли из щёлочи, соли и селитры, она порошила глаза, вызывая слёзы, оседала на коже, отчего та невыносимо зудела, а во рту от этой пыли ощущался отвратительный привкус. Люди шли, склонясь от ветра, глаза — узкие щёлочки. Одежда ополченцев, тащивших станки, пропиталась потом и покрылась осевшей на них пылью, так что все они побелели. У матушки брови и волосы тоже будто поседели. Мы вышли на болотистую низину, и колёса нашей тележки проворачивались уже с большим трудом. Старшая сестра впереди напрягала все силы, лямка глубоко впивалась ей в плечо. Она тяжело дышала, словно в приступе астмы, и смотреть на всё это было просто невыносимо. Ну а матушка? Кроме того что она толкала тележку, она ещё испытывала муки, подобные крёстным мукам Христа. Из печальных глаз без конца катились слёзы, которые вместе с каплями пота оставляли на лице алые бороздки. Следом брела вцепившаяся в неё восьмая сестрёнка, болтаясь туда-сюда, словно тяжеленный тюк. За нами тянулась глубокая колея, которая, однако, быстро исчезала под колёсами тележек, едущих следом, под копытами животных и ногами людей. Со всех сторон нас окружали беженцы. Множество знакомых и незнакомых лиц — не разберёшь, кто есть кто. Тяжело приходилось всем — людям, лошадям, мулам. Сравнительно вольготно чувствовали себя пристроившиеся на руках у хозяек несушки да моя коза, которая проворно перебирала копытцами и даже ухитрялась щипнуть на ходу пожухлых листьев камыша.

Солончаки ярко отсвечивали на солнце, напоминая расплавленное серебро, и этот блеск так резал глаза, что всё время хотелось их прикрыть. Простиравшаяся до горизонта пустынная равнина представлялась северным морем из старинных преданий.

К полудню люди стали без всякого сигнала по одному и группами опускаться на землю, словно их подкосила неведомая эпидемия. Воды не было, горло пересохло, языки, шершавые, словно распухшие, еле ворочались. Изо рта шёл пар, а спина и живот заледенели. Северный ветер продувал пропотевшую одежду насквозь, и она задубевала, как панцирь. Матушка присела на оглоблю, вынула из корзины несколько засохших, потрескавшихся лепёшек и поделила их между нами. Старшая сестра кусила, и из трещины на сухих губах тут же выступила кровь, закапав лепёшку. Трое малышей на тележке — с запылёнными лицами и грязными ручонками, они больше смахивали на храмовые изображения злых духов — понурили головы и есть не стали. Восьмая сестрёнка пыталась глодать серую, сухую лепёшку своими маленькими белыми зубками.

— Это всё ваши добрые папы и мамы удумали, — вздохнула матушка.

— Бабушка, пойдём домой… — захныкала Ша Цзаохуа.

Матушка подняла глаза на усыпавших землю людей и снова вздохнула. Потом взглянула на меня:

— С сегодняшнего дня, Цзиньтун, будешь есть по-другому.

Достав из тюка эмалированную кружку с пятиконечной красной звездой, она подошла к козе, присела на корточки, оттёрла с соска пыль и велела мне держать козу. Я обнял её холодную голову и стал смотреть, как матушка давит на сосок. В кружку тоненькой струйкой брызнуло молоко. Козе, конечно, было не по себе: она привыкла подпускать меня под брюхо, чтобы я пил прямо из соска. Она пыталась крутить головой и выгибала спину, как змея. А матушка знай повторяла эти страшные слова:

— И когда ты, Цзиньтун, научишься есть как все?

Мне уже приходилось пробовать самую разную еду, но как бы ни было вкусно, начиналась невыносимая боль в животе, а потом — неукротимая рвота, аж до жёлтой слизи. Я смотрел на матушку, и мне было очень стыдно. «Сколько хлопот я доставляю матушке, да и самому себе, из-за этой своей странности», — корил я себя. Наверное, Сыма Лян мог бы что-нибудь придумать, но он убежал и с того самого дня больше не показывался. Перед глазами встало его милое хитрое личико. А как страшны были отливающие металлической синевой пулевые отверстия во лбах Сыма Фэн и Сыма Хуан! Вспомнилось, как они лежали рядом в маленьком ивовом гробике. Матушка тогда заклеила эти отверстия кусочками красной бумаги, и получились симпатичные мушки.

Нацедив полкружки, матушка встала, нашла бутылочку, которую когда-то принесла барышня Тан для кормления Ша Цзаохуа, отвинтила крышку, перелила туда молоко и вручила мне, глядя на меня с искренней жалостью. Хоть и не без колебаний, я взял бутылочку. Не мог же я обмануть матушкины ожидания! Тем более, что это для моей же свободы и даже счастья. Я взял в рот яично-жёлтый резиновый сосок. Ну разве можно сравнить эту безжизненную резиновую соску с соском матушки — воплощением любви, поэзии, с этим бескрайним небесным простором, с изобильной нивой, где волнами колышутся золотистые колосья! Не сравнишь её и с большущим, раздувшимся, крапчатым соском моей козы — бушующая жизнь, шквал ощущений! А тут — нечто бездушное. Тоже скользкое, но не влажное. А самое Ужасное — вообще никакого запаха! Во рту, на слизистой, ощущение чего-то холодного, маслянистого. Ради матушки и ради себя самого я подавил отвращение и нажал на соску. Она тут же отозвалась негромким звуком, через мгновение выплеснулось молоко с тошнотворным привкусом солончаков, затекло под язык и оросило стенки рта. Я сделал глоток и сказал про себя: «Это за матушку». Ещё один глоток: «Это за Цзиньтуна». Так я и сосал, делая глоток за глотком — за Лайди, за Чжаоди, за Няньди, за Линди, за Сянди, за всех своих родных Шангуаней, которые любили меня, переживали за меня, помогали мне, а также за этого непоседливого чертёнка Сыма Ляна, хоть его и не связывали с семьёй Шангуань кровные узы. Я задерживал дыхание и, приспособившись таким образом, вбирал в себя животворную жидкость. Когда я возвращал бутылочку, матушка уже вся уплакалась. Лайди радостно улыбнулась.

— Младший дядюшка стал большой, — сказала Ша Цзаохуа.

Борясь с рвотными позывами и тая боль глубоко в животе, я как ни в чём не бывало прошёл вперёд и, как настоящий мужчина, помочился на ветру. Воспрянув духом, я старался направить жёлтую струйку как можно выше и дальше. Совсем близко виднелась дамба на Цзяолунхэ, шпиль деревенской церкви и высоченный тополь во дворе семьи Фань Сяосы. Брели с такими трудностями всё утро, а прошли, оказывается, так мало, что даже смешно.

На старой кляче, слепой на левый глаз и клеймённой арабскими цифрами на правом боку, с запада к нам подъехала Паньди, пониженная в должности до председателя районного комитета женского спасения. Лошадь держала голову под странным углом и неуклюже переставляла копыта с изношенными подковами, а при этом ещё и подщипывала. Когда-то это был вороной жеребец, потом его оскопили, и голос у него стал тонким, а характер сварливым. Ноги и брюхо у него были в белой соляной пыли, а от пропитанной потом упряжи несло кислятиной. Вообще-то он всегда был смирный и даже терпел, когда дети дёргали его за хвост. Но в один прекрасный день вдруг завредничал и резко изменился. Прошлым летом — ещё во времена Сыма Ку — он укусил за голову Фэн Ланьчжи, дочку конюха Фэн Гуя. Девочка еле выжила, но на лбу и на затылке остались страшные шрамы. Таких лошадей обычно пускают под нож, но этого за какие-то боевые заслуги пощадили. Он остановился перед тележкой, покосился единственным глазом на нашу козу, которая сторожко отошла туда, где на земле был самый толстый слой соли, и стала лизать её. Паньди, можно сказать, лихо спрыгнула с лошади, хотя живот у неё торчал уже очень заметно. Я уставился на него, пытаясь представить там ребёнка, но тщетно — разглядеть удалось лишь тёмно-красные потёки на серой армейской форме.

— Мама, не останавливайтесь здесь, впереди, в деревне, мы уже воды накипятили, там и перекусить можно, — сообщила она.

— Вот что я скажу тебе, Паньди. Не будем мы отходить вместе с вами, — заявила матушка.

— Об этом и речи быть не может, мама, — энергично запротестовала Паньди. — При этом прорыве противника всё, верно, будет иначе. В Бохайском районе за день убили три тысячи человек. Озверевшие бандиты из отрядов по возвращению родных земель убивают даже собственных матерей.

— Никогда не поверю, что есть люди, которые убивают своих матерей, — сказала матушка.

— Что бы ты ни говорила, мама, я не могу позволить вам вернуться, — стояла на своём Паньди. — Это значит самому броситься в западню, это погибель. И если тебе наплевать на себя, подумай о детях. — Она достала из сумки небольшой флакончик, отвинтила крышку, высыпала оттуда несколько маленьких белых пилюль и передала матушке: — Это витамины, принять одну пилюлю всё равно что съесть большой кочан капусты и два яйца. Когда ты, мама, действительно выбьешься из сил, прими пилюлю и детям по одной дай. Солончаки скоро пройдём, впереди дорога хорошая, бэйхайские должны оказать нам тёплый приём. Поторопитесь, мама, нельзя здесь рассиживать. — Она вцепилась в гриву, вставила ногу в стремя и взгромоздилась на коня. Пришпорив его, она помчалась вперёд с криком:

— Земляки, поднимайтесь, не останавливайтесь! Совсем недалеко деревня Ванцзяцю, там для всех приготовлена горячая вода, масло, солёные овощи и лук…

Слыша её призыв, люди вставали и брели дальше.

Матушка завернула оставленные пятой сестрой пилюли в платок и положила в карман. Потом надела на шею лямку и взялась за ручки:

— Пошли, дети.

Толпа беженцев растянулась так, что ей не видно было ни начала, ни конца. Когда мы добрались до Ванцзяцю, никакой горячей воды там не оказалось, не говоря уж о масле, солёных овощах и луке. До нас здесь прошла колонна уездной управы на мулах, вокруг валялись оставленная ими солома и помёт. Народ стал разводить костры, чтобы сварить свои жалкие припасы. Несколько мальчишек, заострив ветки, отправились копать дикий чеснок. Уже покидая эту деревушку, мы увидели немого во главе десятка районных милиционеров. Они возвращались в Ванцзяцю. Не сходя с коня, немой вытащил из-за пазухи пару полусырых бататов и здоровенную редиску и бросил в сторону корзин на нашей тележке. Этой редиской он чуть не пробил голову своему сынку, Второму Немому. Я заметил, как он ощерился в звериной улыбочке, глядя на старшую сестру. Поговаривали, что они уже муж и жена. Все запомнили разыгравшуюся между ними потрясающую сцену во время расстрела у пруда.

У каждого из милиционеров за спиной висела винтовка, у немого за поясом торчал револьвер, а на шее болталась пара чёрных мин.

Солнце уже закатилось за холмы, когда мы, отбрасывая длинные тени, добрели до маленькой деревушки. Над крышами домов поднимался белый дым, а на улице царила суета. Среди измождённых людей, которые лежали вповалку прямо на улице, словно беспорядочно разбросанные брёвна, шныряли серые фигуры сравнительно бодрых ганьбу. У колодца на краю деревни толпились желающие набрать воды. От запаха свежей колодезной воды люди оживлялись. Громко фыркала и моя коза. К колодцу попыталась протиснуться Лайди с большой чашей в руках, про которую говорили, что это редкий образец старинного синего фарфора, бесценное сокровище. Несколько раз сестра оказывалась уже почти у самого колодца, но её снова и снова выпихивали. Нас признал старый повар — он готовил для уездной управы — и принёс нам ведро воды. Первыми к ведру подоспели Ша Цзаохуа и Лайди. Они встали на четвереньки и жадно приникли к воде, даже столкнувшись при этом лбами.

— Пусть дети сначала попьют! — недовольно выговорила старшей сестре матушка. Та замерла, а Ша Цзаохуа чуть ли не голову в ведро засунула. Она шумно лакала, как телёнок, с той только разницей, что держалась за ведро грязными ручонками.

— Хватит уже, деточка, не надо пить столько, живот болеть будет, — уговаривала матушка и даже потянула её за плечо, чтобы оторвать от ведра. Девочка облизала губы, чтобы ни одна капля не упала; в животе у неё громко урчало. У старшей сестры, когда она встала, напившись досыта, живот аж выпирал. Зачерпнув чашкой из ведра, матушка напоила братьев-немых. Подобралась к ведру и восьмая сестрёнка. Она опустилась на колени и ткнулась в воду лицом.

— Цзиньтун, попьёшь? — повернулась ко мне матушка. Я отрицательно покачал головой.

Матушка зачерпнула ещё. Я отпустил козу, которая давно уже рвалась попить, но я держал её за шею. Наглотавшись за день солончаковой пыли, она пила жадно, не поднимая головы. Уровень воды в ведре быстро понижался, а живот у неё раздувался. Старик-повар явно расчувствовался, но ничего не сказал, а только вздохнул.

Матушка сердечно поблагодарила его, и он снова вздохнул, только ещё протяжнее.

— Что же вы так поздно, мама! — недовольно окликнула матушку Паньди. Матушка промолчала, взялась за тележку и повела нас, лавируя в толпе. Мы пробирались в крохотных промежутках между людскими телами, осыпаемые бесчисленными ругательствами и проклятиями, и наконец добрались до маленького дворика, окружённого глинобитной стеной с воротами из прутьев. Паньди помогла матушке снять малышей. Она хотела оставить тележку и козу на улице. Там уже стояли на привязи с десяток мулов и лошадей, которые за отсутствием сена глодали кору с деревьев. Тележку мы оставили, а коза увязалась за нами во двор. Паньди глянула на меня, но ничего не сказала — понимала ведь, что для меня это источник жизни.

В ярком свете ламп, горевших в доме, покачивались большие чёрные тени. Ганьбу из уездной управы о чём-то ожесточённо спорили. Слышался и хриплый голос Лу Лижэня. Из нескольких солдат с винтовками во дворе навытяжку не стоял ни один, у всех ныли натруженные ноги. Давно уже опустилась ночь, на небе поблёскивали звёзды. Паньди провела нас в пристройку, где тусклая лампа на стене отбрасывала призрачные блики. В стоявшем там гробу недвижно лежала пожилая женщина в погребальной одежде. Услышав наши голоса, она открыла глаза:

— Закройте гроб, люди добрые, хочу уже в нём устроиться…

— Зачем это вам, почтенная тётушка? — спросила матушка.

— Сегодня для меня благоприятный день, — ответила старуха. — Сделайте милость, люди добрые, закройте гроб…

— Располагайтесь, мама, — пригласила Паньди. — Всё лучше, чем на улице.

Спали мы в ту ночь беспокойно. Споры в доме продолжались допоздна. Едва спорщики подутихли, как на улице началась пальба, а когда суматоха улеглась, в деревне вспыхнул пожар. Языки пламени походили на развевающиеся красные полотнища, их отсветы падали на наши лица и даже освещали уютно устроившуюся в гробу старуху. Когда рассвело, она уже не шевелилась. Матушка окликнула её, но женщина глаза не открыла. Пощупали пульс: оказалось, она уже мертва.

— Ведь наполовину небожительница! — проговорила матушка, когда они со старшей сестрой закрывали гроб крышкой.

В последующие несколько дней пришлось ещё труднее, и когда мы добрели до подножия горы Дацзэшань, ноги у матушки и у старшей сестры уже были истерты в кровь. Братья-немые зашлись от кашля. У Лу Шэнли был страшный жар и начался понос. Вспомнив про поднесённое Паньди чудодейственное средство, матушка тут же сунула им в рот по пилюле. Единственной, кого не брала никакая хворь, была восьмая сестра.

Уже пару дней, как Паньди и след простыл, не видать было и никого из ганьбу — ни уездных, ни районных. Один раз попался на глаза немой. Он нагнал нас бегом, таща на закорках раненого районного милиционера. Тому оторвало ногу, и из болтавшейся разодранной пустой штанины капала кровь.

— Сделай доброе дело, командир… — завывал раненый, — прикончи… Умираю… Как больно…

Должно быть, на пятый день наших мытарств на севере показалась высокая, поросшая деревьями белая гора, на вершине которой виднелся небольшой храм. С дамбы на Цзяолунхэ за нашим домом эту гору можно было увидеть только в погожие дни, но оттуда она казалась тёмно-зелёной. Разглядев её как следует вблизи, вдохнув аромат свежести, я осознал, как далеко мы уже ушли. Теперь мы брели по широкой, посыпанной гравием дороге; навстречу нам проскакал конный отряд; форма на всадниках была такая же, как у солдат семнадцатого полка. Стало понятно, что в нашей деревне идёт бой. За конниками прошла пехота, за пехотой следовали мулы, тащившие большие орудия. Из жерл пушек торчали букеты цветов, а на стволах с гордым видом восседали артиллеристы. За артиллерией шагал отряд носильщиков, за ними — две колонны повозок, гружённых мешками с мукой и рисом, а также фуражом. Беженцы из Гаоми боязливо жались к обочине, пропуская военных. Из строя вышли несколько человек с «маузерами» в деревянных кобурах через плечо и стали расспрашивать беженцев про обстановку.

Парикмахер Ван Чжао, который толкал перед собой красивую тележку на резиновом ходу, весь путь прошёл без особых приключений, а тут попал в неприятную историю. В провиантской колонне у одной из тележек с деревянными колёсами сломалась ось. Возчик, мужчина средних лет, опрокинул тележку набок, вытащил ось и стал вертеть в руках, пока они не почернели от смазки. В помощниках у него был подросток лет пятнадцати. Голова в чирьях, в уголках рта заеды. Рубаха без пуговиц подпоясана пеньковой верёвкой.

— Ну что там, пап? — спросил он.

— Ось полетела, сынок, — помрачнел отец.

Они вдвоём сняли огромные, окованные жестью колёса.

— И что теперь? — спросил парень. Отец сошёл на обочину и стал вытирать испачканные смазкой руки о жёсткую кору тополя:

— А что тут придумаешь!

В это время откуда-то из головы колонны, скособочившись, подбежал однорукий ганьбу в старой армейской гимнастёрке, в шапке на собачьем меху и с «маузером» через плечо.

— Ван Цзинь! — заорал он. — Ван Цзинь! Почему покинул колонну? А? Почему покинул колонну, спрашиваю! Хочешь нашу Железную роту опозорить?!

— Ось полетела, политинструктор… — мрачно буркнул Ван Цзинь.

— И полетела, как идти в бой — ни раньше, ни позже? Разве не было велено проверить тележки загодя? — Политинструктор расходился всё больше и, размахнувшись единственной, необычно сильной рукой, ударил Ван Цзиня по лицу.

Ахнув, тот опустил голову, из носа заструилась кровь.

— Ты чего отца ударил! — бесстрашно подступил к инструктору паренёк.

Ганьбу опешил:

— Это случайно, будем считать, я неправ. Но если не доставите провиант вовремя, пристрелю обоих!

— Мы же не нарочно сломали эту ось, — не уступал юноша. — Семья у нас небогатая, тележку и ту одолжили в семье тётушки.

Чтобы остановить кровь, Ван Цзинь вытянул из рукава куртки на подкладке кусок свалявшейся ваты и прогундосил:

— Где же ваша справедливость, политинструктор?

— А что такое справедливость, по-твоему? — аж потемнел лицом тот. — Доставить провиант на передний край — справедливо, не доставить — несправедливо! Нечего мне тут языком чесать! Хоть на горбу тащите, а чтобы сегодня же двести сорок цзиней проса были в Таогуане!

— Политинструктор, вы вот всегда говорите, что нужно смотреть на всё реально, — не унимался Ван Цзинь. — Это же двести сорок цзиней… Сын ещё ребёнок… Умоляю вас…

Политинструктор поднял голову, посмотрел на солнце, потом бросил взгляд на часы и огляделся. Сначала его глаза остановились на нашей тележке с деревянными колёсами, а потом на тележке Ван Чжао с резиновыми.

Ван Чжао парикмахер умелый, и денежки у него водились. Жил он один и тратил их только на свои любимые свиные головы. Упитанный, квадратная голова с большими ушами, гладкая кожа — сразу видно, не сельский труженик. На тележке у него с одной стороны стоял ящичек с парикмахерскими принадлежностями, с другой лежало цветастое одеяло, завёрнутое в собачью шкуру. Изготовленная из чёрной акации и покрытая тунговым маслом, тележка поблёскивала золотом. Она не только смотрелась красиво, от неё ещё и запах исходил приятный. Перед тем как отправиться в путь, Ван Чжао подкачал шины, и тележка легко двигалась по укатанной дороге, чуть подпрыгивая на камнях. Сам он был мужчина крепкий, за пазухой держал бутылочку вина и через каждые несколько ли отвинчивал пробку, чтобы сделать пару глотков. Шагал бодро, распевая песенки, без натуги и не торопясь, — ну просто аристократ среди беженцев.

Политинструктор крутнул зрачками и с ухмылкой направился к обочине.

— Откуда идёте? — дружелюбно поинтересовался он.

Никто не ответил. Потому что, задавая этот вопрос, он уставился на ствол тополя, о который только что вытирал руки Ван Цзинь и на котором остались чёрные следы смазки. Серебристо-серые тополя теснились рядом друг с другом, и их длинные величественные ветви, казалось, тянулись до самого неба. Взгляд инструктора быстро переместился на Ван Чжао. Добродушная ухмылка тут же исчезла и сменилась довлеющим, как горная вершина, и сумрачным, как старый храм, выражением.

— А ты из каких будешь? — вдруг вопросил он, буравя глазами широкое лоснящееся лицо.

Ван Чжао в растерянности отвернулся, не зная, что и сказать.

— По виду ты если не помещик, то из зажиточных, — чеканил политинструктор, — а если не из зажиточных, то лавочник. Как ни крути, никак не из тех, кто зарабатывает на жизнь в поте лица. Паразит — вот ты кто, и живёшь за счёт эксплуатации других!

— Вы несправедливы ко мне, начальник, — запротестовал Ван Чжао. — Я парикмахер и зарабатываю на жизнь своим умением. В доме у меня две убогие комнатушки, земли нет, ни жены, ни детей. Сам наелся — вся семья неголодна. Сегодня поел, а завтра уж как бог даст. Меня намедни в районной управе зарегистрировали как мелкого ремесленника, что приравнивается к крестьянину-середняку, а это ведь основная сила!

— Чушь! — отрезал безрукий. — Ты, я погляжу, здоров языком чесать, чистый попугай, да вот только разговорами Тунгуань[122]

не преодолеешь. Твою тележку мы реквизируем! — Он повернулся к Ван Цзиню с сыном: — Быстро сваливайте просо и грузите вот на эту тележку.

— Да я полжизни копил, чтобы купить её, начальник, — заныл Ван Чжао. — Разве можно обирать бедняка?

— А я для победы руки не пожалел! — разозлился безрукий. — Сколько она стоит, твоя тележка? На передовой бойцы ждут провиант, а ты ещё смеешь сопротивляться?

— Но мы же с вами не из одного района, начальник, — не унимался Ван Чжао. — И даже не из одного уезда. По какому праву вы реквизируете у меня тележку?

— Причём здесь район или уезд? Всё для тех, кто на передовой.

— Нет, так не пойдёт, — заявил Ван Чжао. — Я своего согласия не даю.

Безрукий встал на одно колено, достал авторучку и стащил зубами колпачок. Потом взял четвертушку бумаги, положил на колено и принялся писать вкривь и вкось иероглифы.

— Как тебя зовут? Из какого уезда и района?

Ван Чжао назвал.

— Мы с вашим начальником уезда Лу Лижэнем старые боевые друзья, — сказал безрукий. — Кончится бой, передашь ему эту бумажку, и он выделит тебе новую тележку.

— А вот это тёща начальника Лу и её семья! — указал в нашу сторону Ван Чжао.

— Будьте моим свидетелем, уважаемая, — обратился к матушке безрукий. — Скажете, мол, обстановка была критическая, что Го Мофу, политинструктор восьмой роты полка трудового ополчения штаба поддержки передовой Бохайского района, одолжил одну тележку у вашего земляка Ван Чжао, и попросите Лу Лижэня разобраться с этим за меня. Вот и отлично! — Безрукий сунул клочок бумаги в руку Ван Чжао и рыкнул на Ван Цзиня: — Ну чего здесь топчетесь? Не доставите провиант вовремя, плетей огребете оба, а я, Го Мофу, под расстрел пойду! Быстро скидывай барахло! — уставил он палец в нос Ван Чжао.

— А я как же, начальник? — нудил тот.

— Ежели не устраивает, можешь пойти с нами. У нас в роте от одного лишнего рта не убавится, — предложил политинструктор. — А кончится бой — потащишь свою тележку обратно.

— Но я только что бежал оттуда, начальник… — захныкал Ван Чжао.

— А может, достать пистолет и уложить тебя, а? — Рассвирепел инструктор. — Мы за революцию кровь проливаем и жизни отдаём, а тут столько возни из-за твоей тележки!

— Будьте моим свидетелем, уважаемая! — жалко промямлил Ван Чжао, обращаясь к матушке.

Матушка кивнула.

Ван Цзинь с сыном весело зашагали вперёд, толкая перед собой тележку Ван Чжао.

Безрукий вежливо кивнул матушке и бросился догонять свою колонну.

Ван Чжао уселся на одеяло, сморщившись, как обезьяна, и бормоча себе под нос:

— Ну почему я такой невезучий! С другими ничего не приключается, а я обязательно во что-нибудь вляпаюсь! Кому я что не так сделал? — Слёзы текли по его толстым щекам.


Наконец мы добрались до подножия большой горы, и широкая дорога разошлась на десяток тропинок, вьющихся вверх по склону. К вечеру, в мрачных, холодных сумерках, беженцы собрались, чтобы обменяться противоречащими одна другой новостями. Каких только диалектов здесь не звучало!

Всю ночь люди промучились, скрючившись под кустами. И с юга, и с севера доносились глухие взрывы. Снаряды один за другим прочерчивали черноту небес арками света. Из горных расщелин змеёй выползал ледяной ветер, он яростно сотрясал ветки кустарников, с которых опадали последние листья, и гнал по земле сухую листву. Заунывно кричали лисицы в норах, в ущельях раздавался вой волков. Котятами попискивали больные дети. Ударами гонга рассыпался кашель стариков. Ночь оказалась жуткой, и когда рассвело, мы увидели множество мёртвых тел — детей, стариков, даже молодых мужчин и женщин. Наша семья не вымерзла лишь потому, что мы заняли место под низкими деревцами, густо усыпанными золотисто-жёлтой листвой, в отличие от кустов, на которых не осталось ни листочка. Мы устроились под этими деревцами на густой, сухой траве, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись единственным одеялом. Моя коза подпирала мне спину, тем самым защищая от ветра. Совсем страшно стало глубоко за полночь, когда грохот орудий далеко на юге зазвучал ещё более явственно. От душераздирающих стонов тело била дрожь, в уши лезли звуки, напоминавшие высокие ноты арий маоцян.[123]

На самом деле это были горестные женские вопли. В нависшей тишине казалось, что каменные глыбы, холодные и мокрые, впитывают эти звуки. Мы тряслись под негреющим одеялом, а над нашими головами смыкались тёмные тучи. Пошёл пронизывающе ледяной дождь: капли стучали по одеялу, по жёлтым листьям, падали на горный склон, на головы беженцев, на бурые шкуры завывавших в горах волков. Ещё не достигнув земли, они замерзали, покрывая всё вокруг ледяной коркой.

Вспомнилась та ночь много лет назад, когда нас увёл от верной погибели почтенный Фань Сань, высоко подняв факел, языки пламени которого подскакивали во мраке рыжими жеребятами. Этой ночью я погрузился в океан тёплого молока, я обнимал огромную грудь, и это было райским наслаждением. Потом стали одолевать жуткие видения. Пелену мрака словно пронизала полоса золотисто-жёлтого цвета, похожая на луч света от кинопроектора Бэббита. В ней серебристыми жучками плясали маленькие льдинки. Появилась женщина с длинными развевающимися волосами в алой, как заря, накидке, усыпанной мириадами лучившихся жемчужин. Лик её то и дело менялся: то это Лайди, то Птица-Оборотень, то Одногрудая Цзинь, а то вдруг американка из фильма. Милая улыбка, а взгляд такой нежный, такой завораживающий, чарующий, что кровь вскипает в жилах. На кончиках ресниц — жемчужинки слезинок. Белоснежными зубами она покусывает губы, кроваво-красные, потом нежно покусывает мне пальцы на руках и на ногах. Полусокрытая тонкая талия, вишенка пупка. Взгляд мой поднимается выше, от волнения глаза переполняются слезами, и я разражаюсь громкими рыданиями. Под прозрачной розовой завесой вырисовываются груди. Они словно из чистого золота и инкрустированы двумя рубинами. «Поклонись, мальчик из семьи Шангуань, — слышится откуда-то сверху её голос. — Это и есть твой бог, изначальный и вечный! Бог многолик, но что бы ни стало твоей страстной увлечённостью, именно в этом образе явится он пред очи твои, стоит тебе лишь воззвать к нему!» — «Но мне не достичь тебя, ты слишком высоко!» И тут она предстаёт перед моими возведёнными горе очами и сбрасывает лёгкое одеяние, которое струится вокруг неё, как вода. Контуры её тела колеблются, а груди — моё божество! — нежно касаются лба, ласкают щёки, но ускользают от моих губ. Я даже подпрыгиваю с открытым ртом, как выскакивающая из воды за наживкой рыба, но всякий раз хватаю пустоту, всякий раз промахиваюсь. Я расстроен, раздосадован. Расстроен, что так не везёт, раздосадован из-за несбывшихся надежд. На её лице играет хитрая, но милая усмешка; эта хитрость не вызывает неприязни, она — сочащийся мёд, она — бутон розы, подобный этой груди, ягода клубники в капельках росы, а может, подобная клубнике, облитая янтарным мёдом грудь. Её улыбка пьянит, чудный смех повергает на колени. «Не надо так колыхаться, умоляю, позволь куснуть тебя, хочу воспарить вслед за тобой, взлететь к заоблачным далям, чтобы увидеть, как сороки составляют небесный мост. Ради тебя я готов уподобиться им, покрыться перьями. Пусть мои руки станут крыльями, ноги — лапами. Нам, детям семьи Шангуань, птицы особенно близки». — «Так давай же, где твои перья…» — слышу я её голос. И тут же чувствую, как больно становится, как горячо, когда они растут на тебе…

— Цзиньтун, Цзиньтун! — Из бреда меня вырывает голос матушки. В царящем сумраке они со старшей сестрой растирают мне руки и ноги, чтобы вырвать из лап смерти.

В тусклых лучах рассвета всюду слышны рыдания. Люди горько плачут, глядя на закоченевшие тела своих близких. Все семь сердец нашей семьи продолжают биться благодаря спасительной листве на деревцах и рваному одеялу. Матушка раздала всем пилюли, поднесённые Паньди. Я отказался, и матушка затолкала мою долю козе. Та проглотила её и тут же стала общипывать листочки с деревьев. Они, как и ветви, были покрыты прозрачной ледяной коркой. Такая же корка лежала на огромных валунах в ущелье. Ветра не было, обжигающе холодный дождь шёл не переставая, и горные тропы блестели, как зеркало.

По одной из них пытался пройти какой-то беженец: он вёз на осле труп женщины. Копыта осла скользили, он падал, поднимался и падал опять. Человек изо всех сил пытался помочь ослу, но тоже не мог удержаться на ногах. В результате, несмотря на их совместные мучительные усилия, тело женщины сползло с ослиной спины и соскользнуло в овраг.

В ущелье показался леопард с младенцем в зубах. Он перепрыгивал с валуна на валун, стараясь сохранить равновесие. За ним, завывая, гналась всклокоченная женщина. Она карабкалась на обледеневшие валуны, скатывалась с них, поднималась и снова падала. Ей всё уже было нипочём: подбородок разбит, передние зубы выбиты, чёрная кровь на затылке, кровь из-под ногтей, лодыжка сломана, рука висит как плеть, внутренности отбиты, — но она продолжала преследовать дикую кошку, пока та не выдохлась, и женщине не удалось вцепиться ей в хвост.

Люди оказались в западне: если двигаться — скользишь и падаешь, не двигаться — окоченеешь до смерти. Замерзать никому не хотелось, поэтому все пытались хоть как-то продвигаться вперёд, и цель эвакуации из родных мест становилась неясной. Храм на вершине отсвечивал белизной, побелели и деревья на склоне. Ледяной дождь на такой высоте уже перешёл в снег. Подниматься в гору никто не отваживался, все лишь толклись у подножия. На одном из дубов мы увидели парикмахера Ван Чжао. Он повесился на своём ремне, привязав его к низкой ветке; она выгнулась, как лук, под его весом и в любой момент могла обломиться. Ноги его почти касались земли, штаны сползли до колен, но длинная стёганая куртка прикрывала срам, отчего смотреть было не так противно. Я лишь мимоходом глянул на его посиневшее лицо, на язык, вывалившийся изо рта, как оторванный лоскут, и тут же отвёл глаза. Но с тех пор этот ужасающий лик часто являлся мне во сне. Никто не обращал внимания на удавленника, лишь двое удальцов простецкого вида никак не могли поделить его цветастое одеяло и собачью шкуру. Они сцепились так, что в ход пошли зубы, и один из них, долговязый верзила, аж завопил от боли: ему в оттопыренное ухо впился малорослый, похожий на крысу соперник. Выплюнув откушенную часть уха на ладонь, коротышка деловито осмотрел её, швырнул долговязому, подхватил тяжёлое одеяло и шкуру и маленькими шажками быстро двинулся прочь, осторожно перенося вес на носки, чтобы не упасть. Он миновал какого-то старика, а тот возьми да и тюкни его по голове стопором для тележки — коротышка так и рухнул мешком на землю. Старик отступил к дереву и со стопором в руке приготовился защищать свою добычу. Конечно, нашлись отчаянные головы, пожелавшие отобрать у него одеяло, но старик отоварил их так, что они разлетелись в стороны. Длинный стёганый халат его был подпоясан полотнищем грубой ткани, за которой торчали трубка и кисет; седая борода в сосульках.

— Давай, подходи, кому жить надоело! — орал он. Лицо исказилось, а глаза горели безумным блеском. Народ спешно подавался в сторону.

— Поворачиваем, — приняла твёрдое решение матушка. — Возвращаемся домой!

Она взялась за ручки и побрела, покачиваясь, на юго-запад. С каждым оборотом колёс отсыревшая ось пронзительно скрипела. Глядя на нас, многие в полном молчании тоже тронулись в обратный путь. Кое-кто вскоре даже обогнал нас, спеша вернуться в родные места.

Под колёсами тележки с хрустом рассыпались и разлетались в стороны льдинки. А с неба падали всё новые и новые. Потом вместе с ледяным дождём повалила, обжигая уши и лица, снежная крупа, и в пустынных просторах вокруг разносился многоголосый гомон. Возвращались мы тем же порядком, что и пришли: матушка толкала тележку, старшая сестра тянула. У старшей сестры порвались задники туфель, и оттуда тоскливо выглядывали растрескавшиеся от мороза пятки. Она тащила тележку, покачивая бёдрами, как исполнительница янгэ.[124]

Если бы тележка вдруг перевернулась, сестра несомненно свалилась бы тоже. Из-за туго натянутой верёвки она бы ещё и перекувырнулась несколько раз. Потом она уже волокла тележку с громкими всхлипами, словно всхрапывая. Мы с Ша Цзаохуа тоже всхлипывали. У матушки же лишь стали отливать синевой глаза, и она, собираясь с силами, закусывала губу. Двигалась она вперёд осторожно, но в то же время смело и решительно, и её крохотные ножки надёжно вгрызались в землю двумя маленькими мотыгами. За ней молча брела восьмая сестрёнка, вцепившись в край её одежды ручкой, похожей на гнилой, осклизлый баклажан.

Моя коза, эта поистине славная животинка, не отставала от меня ни на шаг. Она тоже, бывало, оступалась и падала, но всякий раз быстро поднималась, словно взлетала. Чтобы защитить её вымя, матушка придумала укутать его большим белым платком. Платок она завязала двумя узлами у козы на спине, а для тепла сунула под него две кроличьи шкурки. Шкурки эти напомнили о времени Ша Юэляна — поре безумной любви. Мне показалось — или в глазах козы действительно выступили слёзы признательности? Она стала пофыркивать носом: это она так говорила. От холода уши у неё гноились, а копыта розовели, словно вырезанные изо льда. После того как меры по утеплению вымени были приняты, она стала совершенно счастливой козой. Сочетание ткани и кроличьего меха для сохранения тепла — вот же ещё одна функция бюстгальтера, помимо его основного назначения — поддерживать грудь. Это было открытие, и именно этот случай вдохновил меня позже на создание бюстгальтера из кроличьего меха, модель которого я, став уже специалистом в этой области, разработал специально для женщин, живущих в холодных краях.

Мы спешили к дому и около полудня снова вышли на широкую, покрытую гравием дорогу, по обочинам которой высились серебристые тополя. Солнце едва прорывалось из-за туч, но дорога сверкала, будто глазурованная. Вместо града посыпались хлопья снега, и вскоре всё — и дорога, и деревья, и пустынные просторы вокруг — стало белым. Часто попадались трупы — людей и животных, а иногда даже мёртвые воробьи, сороки и фазаны. Вот кого не было, так это мёртвых ворон. На фоне полнейшей белизны их чёрное оперение как-то по-особенному отливало синевой и блестело. Они раздирали мертвечину так, что у них аж клювы сводило, и сопровождали своё пиршество истошным карканьем.

Удача сопутствовала нам. Сначала рядом с павшей лошадью мы обнаружили полмешка мелко нарубленной рисовой соломы вперемешку с бобовыми стручками и отрубями. Моя коза наелась до отвала, а оставшейся соломой укрыли от ветра и снега ноги братьев-немых. Насытившись, коза стала лизать снег. Она кивнула в мою сторону, и я сразу всё понял. Когда мы снова двинулись вперёд, Ша Цзаохуа сказала, что пахнет жареной пшеницей. Матушка велела ей идти на этот запах. В стороне от дороги, возле кладбища, мы увидели небольшую хибарку, а в ней обнаружили мёртвого солдата; рядом с ним лежало два мешка, полные обжаренного зерна. Мертвецов мы уже навидались и теперь особого страха не испытали. В этом домишке у кладбища можно было и заночевать.

Матушка со старшей сестрой вытащили этого молодого солдата на улицу. Он застрелился: обнял винтовку, вставил дуло в рот, а пальцем ноги, торчащим из дырявого носка, нажал на спусковой крючок. Пуля разнесла ему всю макушку. Крысы отгрызли уши и нос, обглодали пальцы — от них остались лишь белые косточки, торчавшие, как тонкие веточки ивы без коры. Когда матушка с сестрой волокли его наружу, следом устремилось целое полчище крыс с горящими красными глазками. Чтобы отблагодарить солдата за доставшееся нам зерно, матушка, несмотря на усталость, опустилась на колени и, сняв у него с пояса штык, выдолбила в промёрзшей земле неглубокую ямку, где и похоронила его голову. Крысам, мастерам рыть норы, раскидать такую малость земли, конечно, ничего не стоило, зато матушке хотя бы стало спокойнее на душе.

Наша семья вместе с козой едва поместилась в этом домишке. Дверь мы прижали тележкой, а возле неё уселась матушка с винтовкой, заляпанной мозгами солдатика. До наступления темноты было немало желающих проникнуть в кладбищенскую сторожку. Всех — и бандитов, и бродяг — отпугивала винтовка в руках матушки.

— Да ты стрелять-то хоть умеешь? — с вызовом бросил матушке один большеротый, со злобными глазками, стараясь протиснуться внутрь.

Стрелять матушка не умела и лишь ткнула его дулом. Но тут винтовку выхватила Лайди. Она потянула затвор на себя, удалив стреляную гильзу, толкнула его вперёд, дослав патрон в патронник, и опустила вбок. Потом прицелилась поверх головы большеротого — прогремел выстрел, и пуля, взвизгнув, ушла в потолок. Глядя, как ловко Лайди обращается с оружием, я тут же вспомнил о её славном боевом пути вместе с Ша Юэляном. Большеротый грохнулся на карачки и, как пёс, уполз прочь. Матушка растроганно смотрела на Лайди, а потом отодвинулась, уступая ей место на страже у дверей.

В эту ночь я спал сладким сном и проснулся, лишь когда укутанный снегом мир вокруг засиял под лучами солнца. Хотелось на коленях умолять матушку не уходить из хижины — обители духов, не покидать это величественное кладбище, не расставаться со снежными шапками на кронах чернеющего соснового леска. Ну давайте останемся в этом райском уголке, в этой обители бессмертных! Но матушка снова повела нас в дорогу. Отливающая синевой винтовка лежала рядом с Лу Шэнли, прикрытая рваным одеялом.

Под колёсами тележки и под нашими ногами похрустывал толстый, в половину чи, слой снега. Спотыкались и падали мы значительно реже, и движение наше заметно ускорилось. Блеск снега резал глаза, а наши фигуры казались чёрными независимо от цвета одежды. Возможно, матушке придавала уверенности лежавшая в корзине винтовка и умение Лайди обращаться с ней, и она в тот день выказывала особое бесстрашие. Около полудня один драпающий с юга дезертир — он делал вид, что ранен в руку, — вознамерился было порыться в нашей тележке. Матушка так заехала ему по физиономии, что у того фуражка слетела, и он ретировался, так и не подобрав её, матушка подняла эту почти новую серую фуражку и натянула на голову моей козе. Теперь коза вышагивала в фуражке с важным видом, а то носилась как угорелая, и, глядя на неё, замёрзшие и голодные беженцы раскрывали почерневшие рты, выдавливая из себя смех, слышать который было ещё тяжелее, чем плач.

Напившись утром козьего молока, я пребывал в приподнятом настроении: мысли оживились, чувства обострились. На обочине заметил печатный станок уездной управы и сейф с документами. Почему их бросили? И куда делись носильщики? Неясно. И колонна мулов куда-то пропала.

Вскоре на дороге стало оживлённее. С юга нескончаемым потоком тащили носилки с ранеными. Раненые стонали, ополченцы-носильщики обливались потом и дышали тяжело, как коровы. Ноги у них уже заплетались, они еле волочили их, загребая снег. За носилками, спотыкаясь, спешили несколько женщин-санинструкторов в белых халатах и шапочках. Один из носильщиков, молодой парень, поскользнулся и шлёпнулся задом в снег. Носилки перекосились, раненый с душераздирающим воплем свалился на землю. Голова в бинтах, видны лишь чёрные ноздри и бледные губы. Подбежала одна из женщин: осунувшееся лицо, кожаная сумка за спиной. Я сразу узнал её: это была барышня Тан, боевая подруга Паньди. Она костерила носильщика на чём свет стоит и успокаивала раненого. В уголках глаз у неё и на лбу залегли глубокие морщины. Когда-то живая и энергичная женщина, теперь она иссохла и постарела. В нашу сторону она даже не взглянула. Матушка, похоже, тоже не признала её.

Носилки всё несли и несли, казалось, им не будет конца. Мы стояли, прижавшись к обочине, чтобы не мешать. Носильщики наконец прошли, и белоснежная дорога превратилась в грязное месиво. Оставшийся кое-где снег был заляпан кровью и обрёл ужасающий вид гниющей кожи. Сердце сжалось в комок от переполнявшего ноздри запаха талого снега, смешанного с запахом крови и кислого пота немытых тел. Мы снова тронулись в путь, но уже не так споро. Даже коза, которая прежде дефилировала в армейской фуражке, теперь дрожала от страха, как струхнувший новобранец. Беженцы нерешительно бродили туда-сюда, не зная, двигаться вперёд или вернуться. Сомневаться не приходилось: впереди идет бой, и если шагать дальше на юго-запад, попадёшь на передовую, а там — винтовки и град пуль. Пуля, как известно, дура, и снаряды не спрашивают, куда упасть, да и сами солдаты — это спустившиеся с гор тигры, то есть далеко не вегетарианцы. Люди выжидательно поглядывали друг на друга, не находя верного решения. Матушка, ни на кого не глядя, толкнула тележку и смело зашагала вперёд. Обернувшись, я увидел, что кое-кто повернул на северо-восток, а некоторые пристроились за нами.


Глава 27

В тот день, когда мы впервые увидели, что такое война, заночевать, в конце концов, пришлось там же, где мы провели первую ночь эвакуации. Тот же маленький дворик, та же небольшая пристройка и даже тот же гроб с пожилой женщиной. Только почти все остальные дома в деревушке были уже разрушены, вот и вся разница. В груду кирпичей и черепицы превратился и трёхкомнатный дом, в котором останавливался Лу Лижэнь и другие чиновники уездной управы.

Мы вошли в деревушку под вечер, когда кровавый солнечный диск клонился к закату. Вся улица была усеяна кусками человеческих тел. Двадцать более или менее целых трупов лежали рядком, словно связанные невидимой нитью. В воздухе пахло гарью, несколько деревьев с обуглившимися ветвями будто расщепило ударом молнии. Из-под ног тянувшей тележку старшей сестры, бренькнув, вылетела продырявленная каска, а я несколько раз споткнулся об устилавшие землю жёлтые медные гильзы. Гильзы были ещё горячие. Резкий запах горелой резины мешался с тошнотворной пороховой вонью. Из груды кирпичей одиноко торчал чёрный орудийный ствол, наставленный в сумеречное небо, где уже холодным светом мерцали звёзды. В деревушке царила тишина — казалось, идёшь по сказочному подземному царству мёртвых. Число идущих следом за нами беженцев с каждым днём уменьшалось, и в конце концов мы остались одни. Матушка упрямо вела нас обратно, и уже на следующий день, преодолев солончаковую пустошь на северном берегу Цзяолунхэ и переправившись через саму реку, мы должны были вернуться в то место, которое называется домом. Вернуться домой. Домой.

Всё вокруг лежало в руинах, и лишь маленькая двухкомнатная пристройка стояла, словно ожидая нас. Мы растащили загромождавшие вход обломки, открыли дверь и вошли. И только увидев тот же гроб, осознали, что спустя десять с лишним дней вернулись туда, где провели первую ночь.

— Господи, воля твоя! — только и сказала матушка.

По сравнению с событиями следующего дня происходившее той ночью кажется легковесным, как воронье перо, но его таинственную окраску мне не забыть вовек. Стоит ли рассказывать, как громыхала в ночи артиллерия? Ведь на следующий день громыхало ещё сильнее. Не стану поминать и о крылатых кораблях, которые бороздили ночное небо, сверкая разноцветными огнями, потому что наутро всё было видно гораздо лучше. Расскажу лишь про гроб. В те времена, когда в Гаоми заправлял Сыма Ку, мы — Сыма Лян, как сын самого высокопоставленного лица в округе, и я, его самый влиятельный младший дядюшка, — нанесли визит в лавку гробовщика Хуан Тяньфу. Позади лавки размещалось производство, и в то неспокойное время торговля шла необычайно бойко. Под навесом на просторном заднем дворе дюжина столяров воевали с деревом так, что только треск стоял. Круглый год там горел костёр и сушились доски. Пахло смолой, клеем, в ноздри бил дух пилёного дерева и умащений — какие только мысли не приходили в голову от всех этих ароматов! Большие, толстые брёвна распиливали на доски, сушили, придавая нужную форму, обстругивали, усыпая землю завитушками стружек. Сопровождавший нас Хуан Тяньфу любезно рассказывал и показывал. Сначала производство, чтобы мы могли уяснить весь процесс, потом продукцию. Тонкие ивовые гробы для бедняков, длинные прямоугольные для девушек, умерших до замужества, ящички из горбыля для детей, гробы для зажиточных середняков из досок тополя толщиной два цуня. Самые ценные, самые тяжёлые, самые крепкие гробы, обитые внутри жёлтым бархатом, делали из четырёх огромных стволов кипариса, и назывались они сыдугуань — четырехосновные. Как раз в таком сыдугуане похоронили третью сестру, Птицу-Оборотня. Это было гигантское сооружение ярко-красного цвета, с высоким изголовьем, подобным носу корабля, рассекающего бурные волны.

Исходя из своих обширных знаний о гробах, я определил, что гроб этой старухи — двухцуневый, из тополя, и, вероятно, это продукция лавки почтенного Хуана. У мастеров-гробовщиков крышка гроба зовётся цайтянь — небесная твердь. Место её соединения с самим гробом должно быть подогнано впритык, чтобы даже иголка не прошла. Мастерство кузнеца — в закалке, а умение столяра — в подгонке. Старухин гроб, видать, сколотил подмастерье. Щель между крышкой и гробом зияла такая, что не только иголка — крыса могла пролезть.

Лежит ли ещё там старуха, что забралась туда по собственному почину? При вспышках далёких орудийных выстрелов все невольно обращали взоры на эту щель со страхом, не случится ли какое чудо, но одновременно и с надеждой, что это чудо явит себя. Чем больше стараешься не думать о всех этих рассказах про мертвецов, встающих из могил, чтобы стать неприкаянными духами, тем ярче они высвечиваются в хранилищах памяти, ни одна мелочь не ускользает.

— Спите давайте, — велела матушка. — Нечего о всякой ерунде думать. Вообще ни о чём думать не надо. — Она будто угадала мои мысли. — Ваша мать прожила полжизни и вынесла вот какую истину, — проговорила она, кладя винтовку на цайтянь: — как бы ни было хорошо в раю, дома, в наших трёх паршивых комнатушках, всё лучше. А кого боятся неприкаянные духи, так это людей честных. Спите, дети, завтра вечером в это время будем уже спать дома, на нашем кане.

Я лежал в темноте с широко открытыми глазами, сон не шёл. Матушка, обняв Лу Шэнли, лежавшую у стенки, неровно похрапывала, и храп её перемежался с болезненными стонами. Восьмая сестрёнка и во сне держалась за матушкину одежду, поскрипывая зубами, будто мышь, грызущая дно ящика. Старшая сестра улеглась на куче соломы, подложив под голову пару кирпичей, Ша Цзаохуа и братья-немые уткнулись головами ей в подмышки, как котята. Я лежал вплотную к шее козы и слышал, как у неё в горле что-то перекатывается. Через несколько больших дыр в дверях пристройки врывался необычно тёплый для этого времени года ветерок. Из развалин пахло только что вынутыми из печи кирпичами. Там, в свете звёзд, двигалось что-то большое и чёрное, с хрустом наступая на обломки. Будить матушку я не решался, она устала донельзя. Старшую сестру тоже звать не хотелось, она вымоталась окончательно. Оставалось лишь разбудить козу, дёрнув её за бороду, в надежде, что она придаст мне смелости. Но коза лишь приоткрыла один глаз и тут же закрыла его снова. Громадина продолжала с громким пыхтением топтаться среди развалин. Над деревушкой разнёсся какой-то странный звук — плач не плач, смех не смех. Потом послышался беспорядочный топот, скрежет металла, свист плети, шипение раскалённого тавра, выжигающего клеймо. Звуки сопровождались запахами: потные ноги, пыль, ржавчина, свежая кровь и обгоревшая плоть. На крышку гроба запрыгнула мышь с красными глазками и, словно озорник мальчишка, побежала вдоль изгиба винтовочного приклада. Когда промелькнул мышиный хвостик, ужасы и начались: из гроба послышались еле различимые звуки, будто умершая старуха разглаживала иссохшими руками цветастый край своего погребального одеяния. Потом послышались протяжные вздохи и бормотание, как во сне: «Задушили меня… Чтоб вас… Задушили…» Раздался стук: в крышку гроба колотили кулаками и ногами. Удары тяжёлые, громкие, но матушка ничего не слышала и продолжала похрапывать да постанывать. Старшая сестра тоже ничего не слышала, она спала беззвучно и лежала не шевелясь, как чёрное бревно. Дети чмокали во сне губами, будто жуя что-то вкусное. Я хотел потянуть за бороду козу, но руки онемели, и, как я ни старался, шевельнуть ими не мог. Хотелось закричать, но и на горле будто сомкнулись чьи-то пальцы. Оставалось лишь, похолодев от ужаса, слушать, как ворочается в гробу мертвец. И тут крышка гроба стала медленно, со скрипом подниматься. Державшие её руки отсвечивали зелёным. Они торчали из широких рукавов, чёрные, твёрдые, как железяки. Крышка поднималась всё выше, покойница тоже потихоньку поднимала голову, потом вдруг рывком села. Крышка соскользнула на узкий конец гроба, встав под углом к нему, как громадная мышеловка. Покойница сидела в гробу, и её лицо тоже светилось зелёным. Но это было отнюдь не изборождённое морщинами, вроде грецкого ореха, лицо старухи, а лик очень даже молодой женщины, такой, как прыгнувшая с утёса и погибшая третья сестра, Птица-Оборотень. Одежда этой женщины, как будто из бесчисленных чешуек, вроде рыбьих, — или это были перья? — отливала серебром. От них струился холод, и они позвякивали. Посидев немного, как будто передохнув, она оперлась руками о края гроба и стала неспешно подниматься. В сиянии, исходившем от её облачения, я смог разглядеть, что изящные голени сплошь в шрамах — точь-в-точь как у восстающих из гроба женщин-призраков, потому что все они мастерицы бегать, а без точёных, крепких ножек много не набегаешь. Десять пальцев с длинными, как когти, ногтями — так про них и рассказывают. Страшное, свирепое обличье; а зубы — сверкающие, как молнии, и острые, как шило! Поднявшись на ноги, она нагнулась, рассматривая спящих одного за другим, словно желая определить, кто из них близкие, а кто враги. Остановившись на лице матушки, её глаза округлились, как виноградины, и зрачки забегали. Потом она подошла ко мне. Я зажмурился. От диковинного одеяния пахло — не разберёшь, приятный это запах или нет, — чем-то кисловатым, но одновременно сладким. Похоже пахнет раздавленная виноградная лоза. Изо рта у неё потянуло зябкой сыростью, и я почувствовал, что всё тело стынет и в нём, как в замороженной рыбине, скоро не останется ни капли тепла. Она провела по мне пальцами с головы до ног и обратно, и коснувшиеся моей кожи острые ногти вызвали ощущение, которое невозможно описать. Потом она, ясное дело, разорвёт мне грудь, вырвет сердце, затем печень и умнёт её, как сочную грушу. Возможно, прокусит и артерию на шее, прильнёт к ней, как пиявка, высосет всю кровь, и от меня останется лишь высохшая, похожая на картон, оболочка, которую можно будет поджечь, чиркнув спичкой. Дожидаться смерти я не стал — вскочил, руки и ноги обрели свободу, всё тело налилось силой. Отталкиваю женщину-призрака, бью её кулаком в нос. Слышно даже, как ломается хрящ, и этого не забыть никогда. Метнувшись к двери, выбегаю на улицу и, наступая на покойников, стремглав несусь вперёд. Она с проклятиями бросается в погоню, когтями своими то и дело цепляя мне плечи и спину. Не оборачиваюсь: а вдруг возьмёт и вопьётся в горло! Бежать, только бежать, быстрее, быстрее. Ноги уже почти не касаются земли, встречный ветер мешает дышать, того и гляди задохнёшься, в лицо больно бьют песчинки. Но она всё царапает меня своими когтями. И тут я вспоминаю хитрость, с помощью которой мальчик в сказке победил восставшего из гроба покойника: он побежал прямо в сторону дерева, а потом резко повернул. А покойники-то свернуть не могут. Я устремляюсь к огромному жужубу; в свете месяца он стоит этаким великаном с косматой вечнозелёной головой. Чуть не врезавшись в него, резко отклоняюсь в сторону и вижу, как покойница обхватывает дерево, и её ногти впиваются в крепкий, как сталь, ствол…

Возвращаюсь обратно совершенно обессиленный. Ноги вымокли от крови — её потоки залили улицу. В развалинах ползают большущие, как поросята, пауки-кровососы. Они еле тащат свои отяжелевшие брюшка, из которых тянутся толстые, липкие, розово-красные паутинные нити, и там, где они проползают, уже не пройти. Но идти надо. Эта резиновая паутина липнет к подошвам, растягивается, обматывается вокруг щиколоток, шагу не давая сделать, и ноги становятся похожими на две огромные коробочки хлопка.

Светает, и я спешу рассказать матушке о том, что было ночью, но она мечется, словно не замечая меня. Торопливо грузит на тележку детей и вещи, винтовку тоже, конечно, не забывает. Ищу взглядом пауков, но не вижу ни одного. Знаю, знаю — под обломки забрались, там их и найдёшь, если разбросать куски кирпичей и замшелую черепицу. На ней осталась красноватая паутина, и её переплетения очень красиво смотрятся под зимним солнцем. Подобрав коровью кость, наматываю на неё паутину; она слипается, превращаясь в прозрачный пружинящий ком. Таща его за собой, выхожу за деревню, — кажется, что дорога за спиной устлана розовым шёлком.

На дороге вдруг появляется множество людей, большинство в военной форме. Даже те, кто не в форме, опоясаны кожаными ремнями, сзади висят гранаты с деревянными ручками. Вокруг валяются позеленевшие гильзы, в придорожной канаве лежит мёртвая лошадь с развороченным брюхом, громоздятся ящики из-под снарядов. Матушка вдруг хватает с тележки винтовку и швыряет в затянутую белым ледком канаву. На нас испуганно смотрит носильщик — на шесте у него два тяжёлых деревянных ящика. Он ставит ношу на землю, спускается в канаву и вытаскивает винтовку. В этот момент я вижу тот самый одиноко стоящий жужуб. Жужуб на месте, а покойницы нет. Кора кое-где разодрана — тут она свои острые когти и вытаскивала. Вполне возможно, ушла в колючие кусты, чтобы скитаться неприкаянным духом. Вряд ли её отнесли обратно в дом: за деревней трупы валяются на каждом шагу.

На подходе к Ванцзяцю дохнуло волной горячего воздуха, как из сталеплавильной печи. Над деревушкой, окутанной туманом, клубился дым, деревья на околице покрыл густой слой сажи, налетающие непонятно откуда тучи мух облепили внутренности дохлых лошадей и лица мертвецов.

От греха подальше матушка повела нас в обход, по тропе, совершенно разбитой колёсами. Нам с тележкой пришлось нелегко. Матушка сняла с оглобли маслёнку и, макая в неё гусиное перо, смазала ось и ступицы колёс. Руки у неё распухли и напоминали пирожки из гаоляна.

— Пойдём-ка вон в ту рощицу, передохнем, — предложила она, закончив со смазкой.

Лу Шэнли и братья-немые, эти трое пассажиров, за столько дней привыкли сидеть молча. Они понимали, что восседать в тележке — последнее дело, не то что шагать самим и никого не утруждать, поэтому им стыдно было даже пикнуть. Смазанные колёса бодро поскрипывали, как бы доказывая, что могут выдержать ещё долгий путь. На обочине высохшие стебли гаоляна сплелись в живую изгородь. Кое-где чёрные метёлки ещё торчали, а где-то уже поникли.

Добравшись до рощицы, мы наткнулись на замаскированную артиллерийскую позицию. Орудия стояли, подняв толстые стволы, — ну просто старые черепахи, вытянувшие шеи. Они были замаскированы ветками, а большие резиновые колёса врыты глубоко в землю. Позади штабелями составлены деревянные ящики. Некоторые были вскрыты, и в них виднелись аккуратно уложенные желтоватые снаряды, на вид очень хрупкие. Кое-кто из орудийных расчётов — с сосновыми ветками на шапках, тоже для маскировки, — устроился на корточках под деревьями, потягивая воду из эмалированных кружек, а кое-кто просто стоял. На костре в большом котле с приваренными ручками булькала конина. Как я догадался, что это конина? Просто из котла торчала конская нога с подкованным копытом, вся в густой шерсти. Длинная шерсть свисала, как борода у козы, а подкова в форме полумесяца блестела на солнце. Повар подложил в костёр сосновую ветку, дым пошёл столбом, вода в котле забурлила, и несчастная лошадиная нога начала беспрестанно подрагивать.

Подбежавший мужчина, по виду офицер, вежливо предложил нам повернуть назад. Матушка холодно отказалась:

— Будешь настаивать, служивый, мы, конечно, уйдём. Но нам придётся крюк дать.

— Вы что, смерти не боитесь? — поразился тот. — Ведь вас может разнести в клочья! Наши снаряды тяжеленные, огромные сосны и те на щепки раскалывают.

— Мы и сюда-то добрались не потому, что боимся смерти, а потому, что смерть нас боится, — заявила матушка.

Офицер отошёл в сторону:

— А что я, собственно, вас держу? Вот уж любитель во всё нос совать… Ладно, идите.

Дальше мы брели уже по краю белой солончаковой пустоши. Окаймлявшие её со всех сторон дюны были усыпаны солдатами, как саранчой. Их было столько, что, казалось, даже песок изменил цвет под стать их форме. Между дюнами, вздымая клубы пыли, носились маленькие, похожие на кроликов, лошадки. Сотни дымков от костров поднимались вверх и, достигнув ярко освещённого солнцем пространства, рассыпались на клочки, неспешно сливаясь в пелену. Расстилавшуюся впереди серебристую, как море, пустошь можно было видеть лишь на расстояние полёта стрелы: всматриваться вдаль не позволял слепящий свет. Выбора у нас не было, мы могли лишь следовать за матушкой. Точнее, за Лайди. На всём протяжении этого врезавшегося мне в память похода она тащила за собой тележку, как безропотный трудяга мул. Она и пальнуть из тяжеленной винтовки могла, защищая место нашего ночлега. Лайди стала мне ближе, я проникся к ней уважением. И хотя в прошлом она строила из себя дурочку, из её героико-романтической арии этой высокой ноты не выкинешь.

Мы продвигались по пустоши всё дальше, и месить грязь разбитой дороги становилось даже труднее, чем идти по бездорожью. Поэтому мы свернули на солончаки, которые из-за клочков ещё не растаявшего снега смотрелись как лысина на запаршивевшей голове. А редкие кустики сухой травы напоминали остатки волос. Казалось, отовсюду грозит опасность, но в ясном небе раздавались трели жаворонка, а стайка бурых, как пожухлая трава, кроликов, выстроившись полукругом в боевом порядке и пронзительно вереща, нападала на старого седого лиса. Должно быть, они изрядно от него натерпелись, раз сейчас так смело шли в атаку. Позади кроликов дикие козы с точёными мордами постоянно перебегали с места на место, и было непонятно, то ли они на стороне кроликов в этой схватке, то ли просто глазеют на происходящее.

В траве блеснул какой-то предмет. Ша Цзаохуа подала его и передала мне. Это была консервная банка, а в ней — несколько золотистых рыбок, залитых маслом. Я вернул банку Ша Цзаохуа. Она вытащила одну рыбёшку и протянула матушке. Та отказалась:

— Не буду, сама ешь.

Ша Цзаохуа слопала рыбку, вытянув мордочку, как кошка. Из корзины с мычанием протянул грязную ручонку старший немой. То же сделал и младший. Ша Цзаохуа сначала глянула на матушку, словно спрашивая разрешения, но взгляд матушки был устремлён вдаль. Ша Цзаохуа дала братьям по рыбке, и банка опустела. Осталось лишь несколько отвалившихся кусочков и немного жёлтого масла. Высунув длинный язык, она вылизала банку дочиста.

— Отдохнём, пожалуй, — произнесла матушка. — Ещё немного, и церковь будет видна.

Мы улеглись на землю и уставились в небо. Матушка со старшей сестрой скинули обувку и положили на оглобли и на передок тележки, вытряхнув из уголков щелочную пыль. Их голые пятки напоминали гнилые бататы. Над самой землёй вдруг порскнули испуганные птицы. Коршуна заметили, что ли? Нет, это не коршун. Это была пара летающих кораблей с крыльями одно над другим. Жужжа, как тысячи работающих прялок, они приближались с юго-востока. Сперва летели медленно и на большой высоте, но, оказавшись у нас над головой, быстро снизились и увеличили скорость. Они тупо мчались вперёд, как телята, у которых выросли крылья; пропеллеры бешено вращались и гудели, будто рой пчёл над головой коровы. Один прошёл почти над оглоблями нашей тележки, и лётчик в защитных очках как-то странно усмехнулся за стеклом кабины, будто старый приятель, которого знаешь много лет. Лицо показалось знакомым, но рассмотреть его я не успел, потому что видение это мелькнуло, подобно вспышке молнии. Поднялся вихрь белой пыли, и на нас, словно град пуль, посыпались стебли травы, песчинки и кроличьи горошины. Взлетела в воздух вырванная из рук Ша Цзаохуа банка. Выплюнув забившуюся в рот пыль, я испуганно вскочил. Другой воздушный корабль налетел вслед за первым с ещё большей свирепостью. Из-под брюха вырвались два длинных язычка огня. Вокруг зацокали пули, вырывая куски земли. Волоча за собой три полоски дыма, он качнул крыльями и ушёл в сторону дюн. Тявкая по-собачьи, из-под крыльев продолжали вылетать язычки пламени, и песок дюн то тут, то там поднимался облачком жёлтой пыли. Корабли кувыркались в воздухе, как ласточки над водой, то стремительно ныряя вниз, то резко взмывая вверх. Стёкла кабин отбрасывали на солнце серебристые отблески, а металл крыльев отливал синевой. Среди облаков пыли прыгали и кричали всполошившиеся солдаты в хаки. Небо окрасилось жёлтыми язычками ураганного орудийного огня, который вместе с винтовочными выстрелами сливался в оглушающий гул. Покачивая крыльями, как большие испуганные птицы, воздушные корабли бороздили пространство, и их моторы продолжали свою безумную песнь. И вдруг один летающий корабль словно завис в воздухе, из брюха у него потянулся густой шлейф чёрного дыма. Корабль тащился, захлёбываясь и раскачиваясь, потом завертелся винтом и рухнул на пустошь, подняв тупым, как лемех, носом целую тучу пыли. Крылья задрожали, но ненадолго: в следующий миг из брюха вырвался огромный огненный шар и раздался оглушительный взрыв, от которого вздрогнули все кролики в округе. Другой корабль сделал в воздухе круг, словно оплакивая товарища, и улетел.

Только тут мы заметили, что у старшего немого осталось лишь полголовы, а в животе у младшего зияет дыра величиной с кулак. Он был ещё жив, и зрачки его были направлены в нашу сторону. Матушка схватила горсть земли, намереваясь заткнуть эту дыру, из которой уже текла зеленоватая жидкость и вываливались, пошипывая, как угри, серовато-белые кишки. Горсть за горстью сыпала она землю в эту дыру, но напрасно. Внутренности младшего немого уже заполнили пол корзины. Моя коза взбрыкнула передними ногами, издав несколько странных звуков, брюхо у неё сжалось в конвульсии, спина выгнулась, и изо рта выскочил ком травы. Опустив измазанные в крови и земле руки, матушка застыла, уставившись на кишки. Губы дрогнули, рот вдруг широко раскрылся, и оттуда вылетел алый сгусток крови. Матушка разрыдалась.


Из замаскированных в рощице орудий в сторону нашей деревни один за другим полетели чёрные, как вороньё, снаряды. От синих отсветов небо над рощицей стало лиловым, солнце потускнело. После первого залпа по пустоши прокатились громовые раскаты, а после приглушённых, как звуки треснувшего гонга, разрывов один за другим над деревней стали подниматься белые дымки. С противоположного берега Цзяолунхэ в ответ заговорили ещё более мощные орудия: часть снарядов угодила в рощицу, другие разорвались на пустоши. Что тут началось! Снаряды летали туда-сюда, словно навещающие друг друга родственники, и горячий воздух волнами накрывал пустошь. Рощица вскоре уже горела, орудия в ней замолчали. Со стороны деревни пушки палили беспрерывно, а снаряды с каждым разом ложились всё дальше. В небе над дюнами вдруг разлилось синее зарево, и в сторону деревни снаряды полетели один за другим. Залпы этих орудий превосходили залпы батареи в рощице и по частоте, и по разрушительной силе. Снаряды первой батареи, замаскированной в рощице, я назвал вороньём, а те, что вылетали из орудий за дюнами, можно было сравнить с аккуратненькими чёрными поросятами, которые с громким хрюканьем, крутя хвостиками, устремлялись на маленьких коротких ножках в сторону нашей деревни. Достигнув цели, они превращались в огромных чёрных пантер, тигров и диких кабанов с оскаленными клыками и рвали на куски всё, что попадалось на их пути. Во время артиллерийской канонады снова появились воздушные корабли, на этот раз целая дюжина. Летели они парами, крыло к крылу, на большой высоте и сбрасывали вниз яйца, от которых на пустоши осталось множество большущих воронок. Что было потом, спросите вы? Потом со стороны деревни, переваливаясь с боку на бок, показалась целая свора танков. Тогда я ещё не знал, что они так называются, эти со скрежетом катящиеся чудовища с длинными шеями. За ними, пригнувшись, перебежками следовали солдаты в стальных касках. Они бабахали и бабахали из винтовок, не целясь, как попало. Мы метнулись в воронку от снаряда. Кто растянулся на земле, кто просто сел. Лица у всех были спокойные, словно мы не ведали страха.

Под днищем танков быстро крутились, догоняя друг друга, колёсики, и стальные гусеницы, по которым они катились, с грохотом несли их вперёд. Им были нипочём канавы и пригорки, они легко переваливали через них. Танки мчались с бешеной скоростью, при этом они кашляли, чихали и харкали, — в общем, вели себя как заблагорассудится, ни с чем не считались. Харкнув, они плевались огненными шарами: выплюнет такой шар, и длинная шея вжимается в откате. Такому, пройдись он по канаве или окопу на пустоши, ничего не стоит сровнять их с землёй и похоронить под ней маленьких человечков в форме хаки. Землю, где они проезжали, танки вспахивали, будто плугом, ничего не оставляя за собой. Наконец они подкатили к дюнам, и тут же зацокали тучи пуль. Но танкам эти пули были нипочём. А вот солдат, бежавших за ними, полегло немало. Прямо перед танками появились человечки с горящими связками гаоляновой соломы в руках. Они бросали их под брюхо стальных чудовищ, и над танками тут же взмывали языки пламени. А другие человечки сами подкатывались под танки. Прогрохотали взрывы — несколько танков уничтожено, другие повреждены. Из-за дюн резиновыми шариками выкатывались группы солдат и смешивались с наступавшими в стальных касках. В этой свалке под оглушительный рёв и пронзительные вопли в ход шли кулаки и ноги, солдаты вцеплялись друг другу в горло, хватали между ног, за уши, впивались в пальцы, выдавливали глаза. Обагрялись кровью штыки и ножи. Все средства были хороши в этой бойне. Солдатику-коротышке не совладать с верзилой-противником, и он обращается к нему, незаметно набрав горсть песку:

— А ведь мы с тобой, брат, дальние родственники. Жена моего старшего двоюродного брата — твоя младшая сестрёнка, ты уж меня прикладом-то не надо, а?

— Так и быть, пощажу, — отвечает верзила. — Меня как-то раз в вашей семье вином потчевали. Жестяные кувшины для вина у вас — славная работа, ну те, что кувшинами с уточками-мандаринками прозываются.

Тем временем малышок рукой махнул и песку ему в лицо — раз! Глаза-то и засыпал. А сам подкрался сзади, как тать, да гранатой ему по башке. Голова и развалилась, как арбуз.

Столько всего происходило вокруг в тот день, что и с десятью парами глаз не углядишь и десятком ртов не расскажешь. Солдаты в касках шли в атаку волна за волной, но хоть и полегло их немало, прорваться им так и не удалось.

Тут в ход пошли огнемёты, песок под струями огня плавился и превращался в стекло. Снова прилетели воздушные корабли. На этот раз они сбросили большие блины, пирожки с мясом, а ещё разноцветные банкноты. К вечеру обе стороны вымотались окончательно, и установилось некоторое затишье. Но вскоре бой возобновился с новой силой, всё вокруг залило багровое зарево, а промёрзшая земля, усыпанная тушками запуганных до смерти диких кроликов, начала оттаивать.

Ружейная и пушечная канонада не смолкала ни на минуту, в небо беспрерывно взмывали ракеты, освещая его так ярко, что было больно смотреть.

На рассвете солдаты в касках группами и по одному стали поднимать руки и сдаваться.


Утром, в первый день нового, тысяча девятьсот сорок восьмого, года наша семья из пяти человек и моя коза осторожно перешли по льду Цзяолунхэ и вскарабкались на дамбу. Мы с Ша Цзаохуа помогли старшей сестре затащить тележку. Стоя там и глядя на искромсанный снарядами лёд, на плещущую в огромных пробоинах воду, мы благодарили судьбу за то, что никто из нас не провалился. Солнце уже осветило поле боя к северу от реки. Над ним ещё висел пороховой дым, раздавались крики и радостные вопли. То и дело вспыхивавшая перестрелка доказывала, что на пустоши ещё кипит жизнь. Повсюду, как ядовитые грибы, валялись каски. Я вспомнил про братьев-немых. Матушка положила обоих в воронке от снаряда, даже землёй не присыпала.

Оглядевшись, мы обнаружили, что деревня наша отнюдь не превратилась в груду развалин — чудо, да и только. Церковь на месте, мельница тоже. А вот от крытой черепицей усадьбы Сыма Ку осталась лишь половина. Наш дом с пристройками тоже устоял, правда один шальной снаряд пробил в крыше здоровенную дыру. Мы вошли во двор, поглядывая друг на друга, словно чужие, а потом обнялись и разревелись — матушка первая.

Наши рыдания неожиданно прервал плач драгоценного Сыма Ляна. Подняв головы, мы увидели, что он сидит на абрикосовом дереве, свернувшись, как енот, и укрывшись собачьей шкурой. Матушка протянула к нему руки, он спрыгнул с дерева и струйкой чёрного дыма скользнул в её объятия.


КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ


Глава 28

Первый большой снегопад мирного времени запорошил трупы. По снегу расхаживали голодные дикие голуби, и их безрадостные крики звучали как безутешные всхлипывания вдов. Утреннее небо после снегопада походило на глыбу прозрачного льда; алел восток, восходило солнце, пространство между небом и землёй простиралось бескрайней золотистой глазурью. Люди выходили из домов на покрытые снегом просторы, где дыхание превращалось в розоватую дымку, ступали по белоснежной пелене, вели скот и несли товар на продажу. Все направлялись на юг, двигаясь по краю полей на востоке деревни. Перебирались через богатую раками и моллюсками Мошуйхэ и поднимались на ничем не примечательную возвышенность площадью около пятидесяти му. Народ спешил на снежный торжок — восхитительное действо дунбэйского Гаоми, когда на снегу шла торговля, совершались жертвоприношения и проводились традиционные обряды. В ходе этого действа все слова и мысли нужно было держать за зубами, потому что раскрывший рот мог навлечь беду. На снежном торжке разрешалось лишь смотреть во все глаза, нюхать, трогать руками, делать про себя выводы из полученного опыта, но только молча. О том, что именно могло случиться, если вдруг заговорить, никто никогда не спрашивал и никто никому не рассказывал, будто все и без того это знали.

Уцелевшие после обрушившихся на Гаоми бедствий — в основном женщины и дети — тянулись по снегу на высотку, приодевшись по-праздничному. Студёный снежный дух покалывал ноздри, и женщины закрывали носы и рты широкими рукавами курток. Хотя, на мой взгляд, прикрывались они не от стужи. На самом-то деле они просто боялись проронить хоть слово. Далеко вокруг разносился скрип снега под ногами, и в отличие от людей, которые блюли свою негласную договорённость, скотина кричала на все лады: блеяли козы, мычали коровы, ржали пережившие кошмары боёв старые лошади и покалеченные мулы. Бешеные псы раздирали когтями трупы и выли по-волчьи, подняв морды к солнцу. Не сбесился в деревне лишь один слепой пёс. Он плёлся по снегу за своим хозяином, стариком-даосом Мэнь Шэнъу. Там, на высотке, стояла пагода из позеленевших от времени кирпичей, а перед ней — тростниковая хижина из трёх комнатушек, в которой и обитал старый даос. Ему было уже сто двадцать лет, он практиковал би гу[125]

и, по слухам, уже лет десять обходился без пищи, поддерживая себя исключительно росой, как древесные цикады.

В глазах деревенских жителей Мэнь Шэнъу был получеловек-полунебожитель. Передвигался он неслышно, лёгким, стремительным шагом. Голова голая, как электрическая лампочка, седая борода окладистая и густая. Губы как у мулёнка, а зубы отливают жемчужным блеском. Красноносый и краснощёкий, седые брови длинные, как маховые перья ворона. Каждый год в день зимнего солнцестояния он приходил в деревню, чтобы выполнить своё предназначение — выбрать снежного принца на ежегодный снежный торжок, или, точнее сказать, на праздник снега. Во время снежного торжка снежному принцу полагалось исполнить ряд священнодействий. За это можно было получить материальное вознаграждение, и каждый в деревне надеялся, что выбор падёт на мальчика именно из его семьи.

В тот год снежным принцем стал я — Шангуань Цзиньтун. Обойдя все восемнадцать деревень Гаоми, Мэнь Шэнъу остановил свой выбор на мне, — стало быть, я человек непростой. Матушка так обрадовалась, что не сдержала слёз. Когда я выходил на улицу, женщины поглядывали на меня уважительно. «Снежный принц, а снежный принц! И когда со снежком будем?» — сладкоголосо спрашивали они. — «Не знаю я. Почём мне знать, когда он пойдёт!» — «Это снежный принц и не знает, когда снег пойдёт? Ага, ясное дело: не моги выдавать небесные тайны!»

Все надеялись на снег, а больше всех конечно я. За два дня до праздника к вечеру небо затянуло плотными багровыми тучами, а накануне после полудня снег таки пошёл. Сначала небольшой, потом сыпанул вовсю, крупными, как гусиный пух, снежинками и пушистыми шариками. Снежные заряды повалили беспорядочной массой, и всё небо заволокла непроглядная круговерть. Из-за снегопада даже стемнело раньше обычного. Из болотистых низин послышались крики лисиц, по улицам и проулкам с воем и стенаниями носились невинно погибшие души. Тяжёлые хлопья снега застучали по бумаге окон, а пристроившиеся на подоконниках белые звери колотили по ставням большими пушистыми хвостами. Спал я в ту ночь беспокойно, с множеством необычных видений — не разберёшь, где правда, где выдумка. Начнёшь рассказывать — может показаться, что ничего необычного в них и нет, так что, пожалуй, лучше промолчу.

Едва стало светать, матушка нагрела воды и принялась мыть мне лицо и руки. Коготки своего щеночка она промыла особенно тщательно. А ещё аккуратно подстригла. И наконец, поставила мне посередине лба красный отпечаток своего большого пальца — фирменный знак. Когда матушка отворила дверь, на дворе уже ждал даос Мэнь. Он принёс белый халат и белую шапочку из переливчатого бархата, очень приятного на ощупь. Ещё вручил белую смётку из конского волоса и, нарядив меня, велел пройтись по заснеженному двору.

— Вот это я понимаю! — одобрил он. — Настоящий снежный принц!

Я был несказанно доволен, счастливы были и матушка со старшей сестрой. Ша Цзаохуа смотрела на меня снизу вверх с обожанием, а восьмая сестрёнка улыбалась прекраснейшей из улыбок, заставлявшей вспомнить аромат цветущего цикория. На лице Сыма Ляна мелькнула холодная усмешка.

В паланкине, на котором слева был изображён дракон, а справа — феникс, меня несли двое здоровяков. Впереди шагал профессиональный носильщик Ван Тайпин, а сзади его старший брат Ван Гунпин, тоже профессионал. Оба они заикались. Несколько лет назад оба брата пытались уклониться от службы в армии. Ван Тайпин отхватил себе указательный палец, а Ван Гунпин намазал мошонку кротоновым маслом,[126]

чтобы симулировать грыжу. Уличив их в попытке надувательства, деревенский голова Ду Баочуань наставил на них карабин и предложил на выбор два пути: один — получить пулю здесь и сейчас, а другой — отправиться на фронт бойцами вспомогательных подразделений, таскать на носилках и на закорках раненых, доставлять боеприпасы. Оба начали заикаться, да так, что не могли вымолвить хотя бы слово целиком. Второй путь выбрал за них отец — каменщик и кровельщик Ван Дахай. Во время ремонта церкви он свалился с лесов и с тех пор хромал.

К своим обязанностям они относились со всей ответственностью, ходили скоро, и все отзывались о них с одобрением, так что у обоих сложилась хорошая репутация. Командир полка носильщиков Лу Цяньли даже написал собственноручно рапорт, в котором подтверждал их заслуги. Вместе с ними служил Ду Цзиньчуань, младший брат Ду Баочуаня. Когда он неожиданно расхворался и умер, братья прошли полторы тысячи ли, чтобы доставить его тело домой. Каких только мытарств не натерпелись по дороге! Из-за заикания они ничего толком объяснить не сумели и получили по паре оплеух от Ду Баочуаня, который решил, что они его брата и угробили. Тогда братья предъявили рапорт командира полка с признанием их заслуг. Но Ду Баочуань выхватил его у них и разорвал в клочья. «Дезертир, он дезертиром и помрёт», — заключил он, махнув рукой. Переживали братья про себя, своё горе даже высказать не могли.

Натруженные плечи у них были крепки как сталь, ноги привычны к ходьбе, и паланкин плыл, как лёгкая лодочка по течению. Вокруг расстилались заснеженные просторы, по которым перекатывались волны света, а в лае собак слышался отзвук колокольной бронзы.

Через Мошуйхэ был перекинут ещё и каменный мостик. Опоры у него были сосновые, так что получился каменный мост на деревянных подставках. На мостике стояла Гао Чаньин, председатель женкомитета деревни Шалянцзыцунь. Короткая стрижка эрдамао, волосы заколоты пластмассовой бабочкой, за выпяченными губами видны розоватые дёсны. Кожа на широком румяном лице как апельсинная кожура — с большими порами, на подбородке — волосы. Она впилась в меня горящим взглядом. Я знал, что она вдова: её мужа превратили в кровавое месиво гусеницы танка. Мостик, когда мы следовали через него, покачивался, каменные плиты под ногами скрежетали. Когда мы миновали его, я обернулся и увидел, что по нашим следам, утопая в глубоком снегу, идут люди. Среди них я заметил матушку со старшей сестрой, всех детей нашей семьи и конечно мою козу. Не забыла ли матушка одеть ей «бюстгальтер» на вымя? Если забыла, козе несладко придётся. Снегу по колено, вымя у неё, должно быть, прямо по нему и волочится. От нашего дома до высотки около десяти ли — как она это вынесет?

На плечах братьев-носильщиков я добрался до высотки, и все, кто уже там собрался — мужчины, женщины, дети, — приветствовали меня с воодушевлением в глазах, но с накрепко сомкнутыми ртами. Все упрямо молчали. Взрослые изображали торжественность, а по лицам детей было видно, что их так и подмывает напроказить.

Шагая вслед за Мэнь Шэнъу, носильщики донесли меня до прямоугольного помоста, сложенного из саманных кирпичей. На нём, позади курильницы с тремя благовонными палочками, стояли две длинные скамьи. На эти скамьи они и поставили паланкин, чтобы я мог сидеть, свесив ноги. Морозец беззвучно покусывал за ноги, как чёрная кошка, и пощипывал за уши, как кошка белая. Тлеющие палочки издавали еле слышные звуки — так, наверное, кричат земляные черви — и, кривясь пеплом, осыпались на курильницу, словно рушащийся при пожаре дом. Дымок благовоний мохнатой гусеницей забирался мне в левую ноздрю и вылезал из правой. В специальной медной печке перед помостом старик-даос сжёг целую охапку ритуальных бумажных денег.[127]

Язычки пламени походили на крылья бабочек, покрытые золотой пыльцой. Клочки пепла от сгоревшей бумаги — чёрные бабочки, — покачиваясь, взлетали вверх, а устав лететь, падали на белый снег и быстро умирали. Даос Мэнь опустился на колени перед святилищем снежного принца и взглядом велел братьям Ван снова поднять меня. Он вручил мне палку, обёрнутую в золотую бумагу, с прилаженной к ней чашей из фольги — жезл, символ власти снежного принца. Неужели, взмахнув им, я смогу вызвать снегопад? Выбрав меня в снежные принцы, Мэнь поведал, что зачинателем снежного торжка был его наставник Чэнь. Повеление основать снежный торжок Чэнь получил от самого Наивозвышеннейшего и Совершенномудрого. Успешно завершив свои благочестивые деяния в этом мире, Чэнь, как говорится, распростёр крылья. Став небожителем, он обитал на облачной вершине, питался семенами сосны, пил воду из горных источников и перелетал с сосен на кипарисы, а оттуда — в свою пещеру. Обязанности снежного принца Мэнь разъяснил мне во всех подробностях. Первую — восседать на помосте и принимать жертвоприношения — я уже выполнил, а ко второй — обойти и осмотреть снежный торжок — приступаю сейчас.

Для снежного принца это самый торжественный момент. Вперёд вышли несколько мужчин в чёрно-красной униформе. В руках у них ничего нет, но они держат их так, будто играют на трубах, на сона, на рожках и гонге, и надувают щёки, якобы трубя что есть сил. «Ударник» через каждые три шага поднимает левую руку на уровень плеча и изображает, что ударяет в гонг, который якобы держит в правой. Казалось, что звуки гонга и на самом деле разносятся далеко вокруг. Пружинисто покачиваясь, братья Ван продвигались вперёд, а посетители снежного торжка приостанавливали бессловесный торг и с почтением провожали глазами шествие снежного принца. Белый снег оттенял цвет знакомых и незнакомых лиц: красный виделся красно-коричневым, чёрный поблёскивал, как угольные брикеты, жёлтый словно обретал восковой налёт, а зелёный — яркость лука-порея. Я махнул жезлом в сторону толпы, и люди тотчас ожили, пришли в движение опущенные по швам руки, раскрылись в воображаемом крике рты, но ни один не осмелился, да и не хотел, крикнуть в голос. Ещё одна из моих священных обязанностей, как объяснил старик-даос Мэнь, состояла в том, чтобы заткнуть чашей на конце жезла рот тому, кто осмелится издать хоть звук, и, отдёрнув жезл, вырвать этому человеку язык.

В беззвучно кричащей толпе я заметил матушку и сестёр — старшую и восьмую. Там были и Ша Цзаохуа с Сыма Ляном. У моей козы было прикрыто не только вымя, но и рот. Скроенная из белой материи, на морде у ней красовалась белая конусообразная повязка, надёжно закреплённая за ушами. Вот, в семье снежного принца установленное правилами молчание блюдут не только люди, но и животные. Я приветствовал родных взмахом жезла, они подняли руки в ответном приветствии. Чертёнок Сыма Лян приставил к глазам ладони трубочками, словно рассматривая в бинокль. Лицо Ша Цзаохуа дышит свежестью, она как рыбка в морском просторе.

Чем только не торговали на снежном торжке! При этом каждым видом товаров в своём уголке. Мой бессловесный эскорт доставил меня в ряд торговцев сандалиями. Только тут их и продавали — сандалии, плетённые из размягчённых стеблей рогоза; жители Гаоми ходили в таких всю зиму. Опираясь на ивовый посох — борода в сосульках, голова обмотана белой тряпкой, — там стоял Ху Тяньгуй, отец пяти сыновей. Четверо из них погибли, а оставшегося в живых послали на принудительные работы. Согнувшись и выставив два чёрных пальца, он торговался с Цю Хуансанем, деревенским мастером по сандалиям. Тот выставил три пальца и наложил на пальцы Ху Тяньгуя. Ху упрямо положил два пальца сверху, а Цю снова прикрыл их своими тремя. Так они упражнялись и три, и пять раз, пока Цю Хуансань не отдёрнул руку и с выражением невыносимой боли не отделил от связки пару зелёных, не самых лучших сандалий из верхушек рогоза. Ху Тяньгуй в молчаливой ярости то раскрывал рот, то закрывал и бил себя в грудь, указывая то на небеса, то на землю. Понять это можно было как угодно. Порывшись в сандалиях посохом, он остановил выбор на добротной восково-жёлтой паре с толстыми, крепкими подошвами, сплетённой из нижней части стебля. Цю Хуансань оттолкнул посох Ху Тяньгуя и решительно выставил у него перед лицом четыре пальца. Ху Тяньгуй снова принялся тыкать то в небеса, то в землю, да так, что дырявая мешковина на нём ходуном заходила. Он наклонился, сам отвязал облюбованную пару сандалий, помял их, отошёл на шаг и снял свои драные кожаные тапки. Опираясь на посох, сунул дрожащие чёрные ноги в новые сандалии. Затем достал из заплатки на штанах, служившей ему карманом, мятую банкноту и швырнул Цю Хуансаню. Тот с перекошенным от возмущения лицом беззвучно выругался и топнул ногой. Но бумажку всё же подобрал, развернул и, держа за угол, помахал в воздухе, чтобы все вокруг видели. Кто сочувственно покачал головой, кто глупо ухмыльнулся. Опираясь на посох, Ху Тяньгуй маленькими шажками побрёл дальше, с трудом переставляя свои негнущиеся ноги. К бойкому на язык и ловкому на руку Цю Хуансаню я никаких добрых чувств не испытывал и в глубине души надеялся, что он от ярости потеряет голову и сболтнёт что-нибудь. Тут-то я свою временную власть и применю и длинный язык ему жезлом вырву. Но тому ума было не занимать, он словно прочёл мои мысли. Эту розовую банкноту он сунул в явно загодя приготовленную пару сандалий, висевшую на шесте, на котором он носил товар. Когда он снимал эти сандалии, я заметил, что они набиты разноцветными купюрами. Он ткнул пальцем в сторону стоявших вокруг и пялившихся на меня собратьев по ремеслу, потом указал на деньги и со всем почтением бросил эту пару в мою сторону. Они угодили мне в живот и упали на землю. На вылетевших из них купюрах были изображены стада овец, тупо стоявших в ожидании, когда их постригут или зарежут. Позже, по мере продвижения вперёд, мне бросили ещё несколько пар набитых мелочью сандалий.

В обжорном ряду хлопотала Фан Мэйхуа, вдова Чжао Шестого. Она жарила на сковородке булочки, а её сын и дочь, закутанные в одеяло, сидели на соломенной циновке, вращая глазёнками. Перед печуркой у неё стояло несколько расшатанных столиков, у которых сидели на корточках шестеро дюжих продавцов тростниковых циновок и с хрустом уминали эти булочки, закусывая большими дольками чеснока. Покрытые с обеих сторон золотистой корочкой, с пылу с жару, булочки брызгали при каждом укусе красноватым маслом — казалось, оно шкворчало даже в набитых ртах. У других продавцов булочек и у жаривших блины клиентов не было. Они стояли у прилавков, безмолвно колотя по краям сковородок, и завистливо поглядывали в сторону вдовы Чжао.

Когда мимо проплывал мой паланкин, вдова налепила на булочку бумажную банкноту, прицелилась и метнула мне в лицо. Я успел пригнуться, и булочка угодила в грудь Ван Гунпину. Вдова с виноватым видом вытерла руки замасленной тряпкой, глядя на меня ввалившимися глазами, вокруг которых обозначились красные круги, особенно заметные на её сером лице.

От прилавка, где испуганно квохтали куры, отошёл человек — тощий и долговязый. Старуха, торгующая курами, без конца кивала ему вслед. Ходил он как-то чудно: прямой как жердь, он на каждом шагу как бы приподнимался всем телом, будто опасаясь пустить корни в земле. Имя ему было Чжан Тяньцы, а прозвище — Посланник Небес. Этот человек постиг некое необычное учение. Да и ремеслом он занимался необычным: сопровождал покойников в родные места. Каким-то непостижимым образом мёртвые у него, восстав, ходили. Если житель Гаоми умирал в чужих краях, обращались к Посланнику Небес, чтобы он вернул покойника домой. Когда в Гаоми умирали чужаки, тоже посылали за ним. Кто посмеет относиться без почтения к тому, у кого мертвецы послушно ходят, преодолевая бесчисленные горы и реки? Запах от него всегда исходил какой-то странный, и даже самые свирепые собаки, завидев его, поджимали нагло торчащие хвосты и, посрамлённые, убегали прочь. Чжан Тяньцы уселся на скамейку перед прилавком вдовы и показал два пальца. После обмена жестами вскоре выяснилось, что ему нужны не две булочки и не двадцать, а два подноса — целых полсотни булочек. С просиявшим лицом вдова засуетилась, чтобы обслужить такого прожорливого клиента, а продавцы за соседними прилавками аж позеленели от зависти. Я надеялся, что у них вырвется хоть слово, но даже зависть была не в силах заставить их раскрыть рот.

Чжан Тяньцы мирно сидел, уставив взгляд на хлопотавшую вдову и спокойно положив руки на колени. На поясе у него висел чёрный мешок. Что в этом мешке, никто не знал. В конце осени он согласился на большую работу — вызвать домой из Гаоми умершего в деревушке Айцю бродячего торговца новогодними картинками, уроженца Гуаньдуна.[128]

Сын торговца договорился о цене, оставил адрес и отправился домой, чтобы прибыть загодя и приготовиться к встрече. По дороге в Гуаньдун надо было перебраться не через одну горную гряду, и все считали, что у Чжан Тяньцы ничего не выйдет. Но вот он вернулся, и, судя по всему, только что. Не деньги ли у него в этом чёрном мешке? Из его драных соломенных сандалий выглядывали толстые, распухшие пальцы, похожие на маленькие бататы, и большие, как коровьи мослы, суставы.

Рядом с паланкином, прижимая к груди красными от мороза руками большой белоснежный кочан капусты и стрельнув в мою сторону чёрными распутными глазками, продефилировала младшая сестра Щелкуна, Косоглазая Хуа. Когда она проходила мимо вдовы Чжао, руки у той затряслись. Сошлись заклятые враги, и глаза засверкали. Даже ненависть к человеку, ставшему причиной гибели мужа, не смогла заставить вдову Чжао пойти против запрета снежного торжка, хотя было видно, как взыграла в ней кровь. Даже злость не помешала сосредоточиться на деле, и это было одним из достоинств вдовы. Она сгребла первый поднос пышущих жаром булочек в белую керамическую чашу и поставила перед Чжан Тяньцы. Тот протянул руку. Вдова растерянно смотрела на него, но секунду спустя всё поняла и хлопнула себя измазанной в масле ладонью по лбу, досадуя на оплошность. Достала из банки пару отменных головок чеснока с фиолетовой кожурой и вручила клиенту. Потом наполнила чёрную чашечку острым соусом с кунжутом и поставила перед ним в знак особого почтения. Продавцы циновок злобно поглядывали на неё, недовольные, что она так стелется перед Посланником Небес. Тот невозмутимо дожидался, пока булочки подостынут, и не торопясь чистил чеснок. Потом терпеливо разложил белые дольки на столе по размеру, как шеренгу солдат, то и дело поправляя и перекладывая, пока не добился идеального порядка. Уже издали, от капустных рядов, я оглянулся. Этот чудак Чжан Тяньцы принялся за булочки и поглощал их поразительно быстро. Точнее было бы сказать, он не ел, а загружал булочки в чан с широким горлом.


Обход снежного торжка завершился. Под неслышные звуки оркестра меня проводили к пагоде. Братья Ван опустили паланкин и помогли мне выбраться из него. Ноги аж онемели — не ступить. В паланкине осталось несколько пар соломенных сандалий и какие-то замусоленные купюры — подношение снежному принцу, вознаграждение за исполнение роли.


Теперь я понимаю, что снежный торжок, по сути, праздник женский. Снег укрывает землю, как одеяло, увлажняет её, зачинает в ней жизнь. Снег — это вода, несущая жизнь. Снег — символ зимы, но в большей степени весть о весне. С выпавшим снегом жизненная энергия весны перехлёстывает через край.

В крохотной комнатушке в низу пагоды никаким святым не поклонялись, для этого предназначалось всё остальное пространство. Там же держался тонкий аромат благовоний, а перед курильницей стоял большой деревянный чан, до краёв наполненный чистейшим снегом. Квадратная табуретка за чаном служила троном для снежного принца. Взгромоздившись на неё, я тут же с трепетом вспомнил о последней обязанности в этой роли. Приподняв белую тюлевую занавеску, через которую из комнатушки смутно просматривалось то, что было за ней, вошёл даос Мэнь. Он накрыл мне лицо куском белого бархата. Из предварительных наставлений старика я знал, что во время исполнения своих обязанностей я не должен снимать этот бархат. Слышу лёгкую поступь — даос вышел. Теперь в этой укромной комнатушке можно уловить лишь моё дыхание, гулкие удары колотящегося сердца и потрескивание тлеющих благовоний. Снаружи тихо поскрипывал под ногами снег.

Осторожно ступая, вошла женщина. Через белый бархат смутно просматривается рослая фигура, пахнуло палёной свиной щетиной. Вряд ли она наша, даланьская, скорее из Шалянцзы. В этой деревушке у одной семьи налажено кустарное производство кистей для письма. Но откуда бы она ни была, снежный принц должен быть беспристрастен. Вытянув руки, я погрузил их в стоящий передо мной чан, чтобы пречистой святостью снега удалить с них всё нечистое. Затем поднял вперёд и вверх, потому что, по установленному правилу, женщины, молившие о ниспослании им в этом году ребёнка, просившие о том, чтобы было вдоволь молока, должны были выпростать груди и дать прикоснуться к ним снежному принцу. И вот мои ледяные руки и нежная, мягкая плоть встретились. Голова у меня пошла кругом; тёплые потоки радости, пронизавшие руки, мгновенно охватили всё тело. Женщина невольно охнула. Едва соприкоснувшись с моими пальцами, груди, эти два жарких голубка, тут же упорхнули. Надо же, какое разочарование! Даже не пощупал как следует, а их уже и след простыл. Не теряя надежды, я сунул руки в снег, чтобы вновь очистить и освятить их, и с нетерпением стал поджидать следующую пару голубков. «На этот раз они так легко не ускользнут», — решил я. И вот они. Я вцепился в них железной хваткой. Груди были небольшие и изящные, не то чтобы отвислые, но и не торчащие. Этакие пампушечки, только что вынутые из печи. Видеть я их не видел, но был уверен, что они белые, мягко поблёскивают, сосочки малюсенькие, как два крошечных грибка. Держа их, я произносил про себя самые добрые пожелания. Сдавил один раз — чтобы тебе родить тройню пухленьких ребятишек. Ещё раз — чтобы молоко лилось, как из фонтана. Третий раз — чтобы оно было сладким, как утренняя роса. Женщина тихо постанывала, изо всех сил пытаясь вырваться. Я был страшно разочарован и оскорблён в своих чувствах. Стало невыносимо стыдно, и я решил наказать себя: запихнул руки глубоко в снег, пока пальцы не коснулись скользкого дна чана, и вытащил, лишь когда они до локтей задеревенели и потеряли чувствительность. И вот снежный принц вновь воздевает очищенные руки, чтобы благословить женщин Гаоми. Настроение подыспортилось, а тут ещё — на тебе! — пара грудей, болтающихся, как мешки. Погладил — закудахтали, как своевольные курицы, и пошли мелкими мурашками. Потискал немного эти измождённые титьки и отвёл руки. Изо рта женщины несло ржавчиной, и этот дух проникал через бархат. Ладно, снежный принц беспристрастен, пусть и твои желания сбудутся. Хочешь сына — пусть родится мальчик, хочешь дочку — пусть будет девочка. И молока сколько пожелаешь. Груди твои всегда будут здоровыми, это пожалуйста, а вот если молодость вернуть задумала, тут снежный принц тебе не помощник.

Четвёртая пара грудей походила на норовистых перепёлок с бурым оперением и толстыми, короткими, мощными шеями. Все ладони мне заклевали, тыкаясь в них своими крепкими клювами.

В пятой паре, похоже, укрылись два пчелиных роя. Стоило до этих грудей дотронуться, как внутри сразу загудело. Из-за всех этих старавшихся вырваться наружу пчёл груди гак раскалились, что аж ладони покалывало, когда я посылал им наилучшие пожелания.

Пар сто двадцать грудей прошло через мои руки в тот день. Самые разнообразные ощущения накладывались одно на другое и отпечатывались в сознании как книга, которую можно листать страница за страницей. Но все эти чёткие впечатления в конце концов спутала Единорог. Она пронеслась по хранилищам моей памяти, устроив там целое землетрясение, подобно дикому буйволу, ворвавшемуся на огородные грядки.

Продолжая исполнять обязанности снежного принца, я выставил свои опухшие руки с уже сниженной чувствительностью в ожидании следующей пары грудей. Грудей не было, зато послышалось невероятно знакомое хихиканье. Красное лицо, алые губы, чёрные бусинки глаз… И тут в памяти всплыла Одногрудая Цзинь, эта любвеобильная молодуха. Наконец моя левая рука коснулась большущей правой груди, правая же нащупала пустоту — неопровержимое доказательство, что передо мной она, та самая Лао Цзинь. После того как её чуть не расстреляли на собрании по классовой борьбе, эта чувствительная вдовушка, владелица лавки ароматических масел, выскочила за Фан Цзиня по прозвищу Одноглазый Попрошайка, последнего бедняка в деревне, у которого не было ни кола ни двора, и теперь считалась женой беднейшего крестьянина. У мужа один глаз, у неё одна грудь — вот уж поистине рождены друг для друга. На самом-то деле Лао Цзинь вовсе не старая, и среди мужской половины деревни ходили разговоры об её особых способах любовных утех. Даже я не раз слышал об этом, хоть ничего и не понял. Моя левая рука уже лежала на её груди, когда она своей левой рукой положила на неё и мою правую, и вот я уже обеими руками держу её исключительного размера грудь, потрясённый тем, какая она тяжеленная. Она водила моей рукой, чтобы я прощупал каждый цунь этого исполина, этот одиноко возвышающийся у неё с правой стороны горный пик. Наверху это был пологий горный склон, в нижней половине он завершался чуть свешивающейся полусферой. Более тёплой груди — как пышущий жаром петушок, которому сделали прививку, — я ещё никогда не касался: она чуть ли не искрила. И какая гладкая! А если бы не столь жаркая, казалась бы ещё глаже. Полусфера имела форму перевёрнутой рюмки, а на ней торчал чуть вздёрнутый сосок. То твёрдый, то мягкий, он походил на резиновую пулю. По рукам растеклось несколько капель прохладной жидкости, и я вдруг вспомнил, что рассказывал в подвальчике, где плели соломенные сандалии, коротышка Ши Бинь, который ездил далеко на юг торговать шёлком. По его словам, Лао Цзинь женщина, истекающая соком, как папайя: чуть тронь — и сразу выступит белый сок. Эта папайя на грудь Лао Цзинь похожа, что ли? Никогда не видывал, но в моём представлении штуковина эта сколь отвратительна, столь и притягательна. И вот из-за Одногрудой Цзинь исполнение снежным принцем своих обязанностей пошло наперекосяк. Руки, словно губка, вбирали тепло её груди, да и она, похоже, получала немалое удовольствие от моих ласк. Похрюкивая, как поросёнок, она вдруг схватила меня за голову и прижала к груди, опалив мне лицо. «Сыночек, милый… Милый ты мой…» — раздалось еле слышное бормотание. Всё, правила снежного торжка нарушены. Одно сказанное слово — жди беды.


На пустыре перед хижиной даоса Мэня остановился зелёный джип. Из него выскочили четверо бойцов службы безопасности в форме хаки с белыми нашивками на груди. Двигались они стремительно и ворвались в дом как большие дикие кошки. Через пару минут они уже толкали перед собой старика-даоса с серебристыми наручниками на руках. Он горестно глянул на меня, но ни слова не сказал и покорно забрался в джип.

Три месяца спустя Мэнь Шэнъу, главу реакционной даосской организации, шпиона, передававшего световыми сигналами со склона горы тайные сообщения, расстреляли в уездном центре у моста Дуаньхуньцяо.[129]

А слепому псу размозжил голову снайпер, когда тот бежал по снегу за джипом.


Глава 29

Громко чихнув, я проснулся. На стенах плясали блики от лампы, возле неё сидела матушка и мяла золотистую шкурку хорька. На коленях у неё лежали большие синеватые ножницы, а в руках подпрыгивал роскошный пушистый хвост. На скамье у кана сидел человек в армейской форме с чумазой обезьяньей мордочкой и мучительно чесал изуродованными пальцами седую голову.

— Ты, наверное, Цзиньтун? — нерешительно проговорил он, бросив на меня взгляд лаково-чёрных глаз, излучавших жалкий тёплый свет.

— Цзиньтун, это твой… твой старший двоюродный брат Сыма… — проговорила матушка.

Так это Сыма Тин. Несколько лет не показывался, вот, значит, какой стал. И куда только подевался тот даланьский голова, что стоял, полный сил и энергии, на сторожевой вышке! И куда делись его пальцы, ярко-красные, как морковки?


Когда таинственные всадники пробили головы Сыма Фэн и Сыма Хуан, Сыма Тин уже выскочил из кормушки для мулов в нашей западной пристройке, как выпрыгнувший из воды карп. Барабанные перепонки разрывал резкий треск выстрелов, и он заметался перепуганным осликом, наматывая круг за кругом по дорожке возле жёрнова. По проулку волной прилива прокатился топот копыт. «Надо бежать, — мелькнула мысль в голове, облепленной пшеничной шелухой, — нельзя прятаться здесь и ждать, когда убьют». Он перелез через невысокую южную стену двора и свалился враскоряку на кучку собачьего дерьма. В тот самый момент из проулка донёсся шум шагов. Он торопливо подполз на четвереньках к скирде старого сена и укрылся в ней. В скирде сидела только что отложившая яйцо наседка с красным гребешком. Тут же под грубыми, тяжёлыми ударами затрещали ворота. Затем у стены появились несколько верзил в чёрных масках. Своими ножищами в матерчатых тапках с многослойной подошвой они начисто вытоптали сухую траву под стеной. У всех в руках поблёскивали воронёные стволы «маузеров». Действовали они нагло, уверенные в своей безнаказанности, и перемахнули через стену, как стая чёрных ласточек. С виду эти громилы напоминали телохранителей, что с мрачным видом окружают важную персону. Поначалу было непонятно, зачем им понадобилось скрывать лица, но потом, когда до него дошли вести о смерти Сыма Фэн и Сыма Хуан, в затуманенном мозгу появился крошечный просвет и, похоже, многое встало на свои места. Они двинулись дальше, в глубь двора, а Сыма Тин зарылся головой в сено, как страус, и стал ждать, чем всё закончится.


— Младший брат — это одно, а я — другое, — говорил Сыма Тин склонившейся у лампы матушке. — Мы, сестрица, всегда смотрели на вещи каждый по-своему.

— Тогда будем называть тебя старшим дядюшкой, — сказала матушка. — Цзиньтун, это твой старший дядюшка Сыма Тин.

Прежде чем снова погрузиться в глубокий сон, я увидел, как Сыма Тин достаёт из кармана поблёскивающую золотом медаль и передаёт матушке.

— Боевыми заслугами я уже загладил свою вину, сестрица, — тихим, сдавленным голосом застенчиво проговорил он.


Выбравшись из скирды, Сыма Тин под покровом ночи покинул деревню. Через две недели его забрали в роту носильщиков, в пару к молодому смуглолицему парню.


Он бубнил про свои приключения, похожие на сказку, как мальчишка, который плетёт всё подряд, лишь бы оправдать то, что натворил. Матушкина голова покачивалась в золотистом свете лампы. Уголки рта у неё чуть приподнялись в подобии язвительной усмешки.

— Всё, что я говорю, чистая правда, — обиделся Сыма Тин. — Не веришь, вижу. А эту медаль я сам, что ли, сделал? Чуть голову не сложил, чтобы получить её.

Под клацанье ножниц по хорьковой шкурке раздался голос матушки:

— Никто и не говорит, что это неправда, брат Сыма.

Сыма Тин и смуглолицый парень, спотыкаясь, бежали по полю. На носилках у них лежал раненный в грудь командир полка. Над головой кружили самолёты. Пули и снаряды расчерчивали ночное небо яркими хвостами, сплетаясь в одну плотную, постоянно меняющуюся сетку огня. Вспышки от разрывов подрагивали зеленоватым сиянием, как молнии, и освещали выступающие межи рисовых полей и сами замёрзшие поля, урожай с которых был уже собран. Ополченцы с носилками разбрелись по полю, кидаясь сами не зная куда. В ночном холоде и мраке то тут, то там раздавались отчаянные вопли раненых. Командир ополченцев, коротко стриженная женщина, стояла на меже с прикрытым красным бархатом электрическим фонариком в руках и громко кричала: «Без паники! Без паники! Раненых берегите…» Голос её скрипел, как гравий под подошвами. Шея обмотана засаленным платком, талия стянута кожаным ремнём, на нём две гранаты с деревянными ручками и эмалированная кружка. Огонь, а не баба. Днём она носилась туда-сюда в своей коричнево-красной куртке, порхала, словно не вовремя залетевшая на передний край пёстрая бабочка.

Зима стояла суровая, реки промерзали на три чи, но от пышущих жаром волн бесконечных разрывов она оборачивалась весной. Как-то днём в сугробе, подтаявшем от дымящейся крови, Сыма Тин увидел распустившийся золотисто-жёлтый одуванчик.

Из окопов поднимался горячий пар: солдаты, собравшись в кружок, перекусывали, весело уминая белоснежные пампушки и похрустывая желтоватым луком. В животе Сыма Тина и без того урчало от голода, а от этих ароматов прямо слюнки текли. Усевшись на поставленные друг на друга носилки, ополченцы извлекали из мешков с сухим пайком промёрзшие пельмени из гаоляновой муки и хмуро жевали их. Возле передовой траншеи бабочка-комроты, улыбаясь, разговаривала с каким-то офицером: пистолет на боку, и лицо очень знакомое. Так, беседуя, они подошли к ополченцам.

— Товарищи, — обратилась к ним комроты, — к вам командир полка Люй пожаловал!

Ополченцы настороженно поднялись. Не отрывая глаз от багрово-красного лица комполка, от его густых бровей, Сыма Тин силился вспомнить, кто это.

— Садитесь, прошу садиться! — обходительно начал тот.

Ополченцы уселись и снова принялись глодать пельмени.

— Спасибо, земляки! — поблагодарил комполка. — Несладко вам пришлось!

Большинство промолчали, и лишь несколько заводил выкрикнули:

— Ой несладко, начальник!

Сыма Тин всё тужился вспомнить, где он этого человека видел, а тот озабоченно глянул на грубую пищу и изодранную обувь ополченцев, и на его твёрдом, как сандаловое дерево, лице собралась паутинка морщинок.

— Вестовой! — По краю траншеи диким кроликом подбежал маленький смышлёный боец. — Скажи Лао Тяню, пусть принесёт оставшиеся пампушки. — Вестового как ветром сдуло.

Повар принёс корзину с пампушками.

— Потерпите, земляки, — продолжал комполка. — Вот победит революция, каждый день будете пампушки есть!

Он собственноручно раздал каждому по пампушке с половинкой луковицы в придачу. Когда он передавал ещё не остывшую, пышущую жаром пампушку Сыма Тину, их взгляды встретились, и между ними будто искра проскочила. Испуганный Сыма Тин вспомнил, что этот багроволицый командир полка Люй и есть тот самый Люй Ци, который несколько лет назад был заместителем командира отряда мулов в батальоне Сыма Ку. Люй Ци тоже узнал его. Уверенно потрепал по плечу и негромко проговорил:

— И ты здесь, старший хозяин.

У Сыма Тина защипало в носу, но не успел он хоть что-то сказать в ответ, как Люй Ци уже повернулся к ополченцам:

— Спасибо, земляки, без вашей поддержки нам победы не видать!

Во время общего наступления Сыма Тин со своим напарником лежал во второй линии окопов и слушал, как над головой стаями воронья с резким свистом пролетают снаряды. Взрывы грохотали где-то далеко впереди. Звонко пропел рожок, и солдаты с криком бросились в атаку. Поднялась и комроты.

— Вылезайте, живо, и вперёд, спасать раненых! — раздался её громкий крик.

С гранатой в руках она выбралась из окопа. Гудевшие, как саранча, пули ударялись в землю у неё за спиной, взвихряя белые облачка. Она смертельно побледнела, но страха не выказала. Дрожащие ополченцы поднимались из глубоких, по грудь, окопов, инстинктивно пригибаясь. Один коротышка едва успел неуклюже выкарабкаться наверх, как в мёрзлую землю рядом с ним ударила пуля, и он кувырнулся обратно, захныкав:

— Командир… командир… меня ранило…

— Куда тебя ранило? — спрыгнула к нему она.

— В штанах… — пробормотал коротышка. — В штанах горячо…

Комроты подняла его, нахмурила красивые брови, зажала нос и презрительно бросила:

— В штаны наложил, тряпка! — И поддав ему разок гранатой, крикнула: — Вперёд, товарищи, вы же взрослые мужики, неужто уступите мне, женщине?!

Вдохновлённые её призывом, ополченцы кто как вылезали из окопа. Сыма Тин тоже нацелился наверх, но тут увидел, что его напарник лежит, дрожа всем телом.

— Что с тобой, дружище? — спросил он, но ответа не последовало. Сыма Тин наклонился, повернул его и увидел посиневшее лицо и стиснутые зубы. Во рту побулькивало, на губах выступила белая пена.

— Сыма Тин, чего копаешься? Боишься, убьют? — На него, нахмурившись, смотрела комроты.

— Командир… — выдавил Сыма Тин, — у него, похоже, падучая…

— Мать твою! — выругалась комроты. — Только припадков тут ещё не хватало! — Спрыгнув в окоп, она пихнула парня ногой, но тот даже не шевельнулся. Стукнула гранатой по голове, но он по-прежнему не двигался. Тут она аж кругами заходила, как красавица пантера в клетке. Сорвала с края окопа пучок сухой травы и сунула бедняге в рот, приговаривая: — Ешь вот, ешь, припадочный! Травки хотел поесть? Вот и ешь! — И пропихивала ему в рот траву ручкой гранаты. Парень застонал и открыл косящие, как у козы, глаза. — A-а, вот оно, чудодейственное средство! — удовлетворённо проговорила комроты. — Быстро поднимайся, Сюй Бао, и вперёд, к раненым!

Морщась от боли, Сюй Бао встал, опираясь о стенку окопа. Тело ещё конвульсивно подрагивало, веки дёргались, будто укушенные. Медленно он выбрался наверх, и было видно, что ни в руках, ни в ногах силы у него нет. Сыма Тин подтащил носилки и обернулся к Сюй Бао. Тот благодарно улыбнулся, и эта странная улыбка резанула как ножом.

Подхватив носилки, они, пошатываясь, побежали следом за затянутой талией комроты. Снег уже размесили в жидкую грязь, под ногами позвякивали кучки гильз. Вокруг свистели пули, впереди один за другим вставали столбы белого дыма от мощных разрывов, земля тряслась. Солдаты неудержимой волной стремились вперёд, за красным знаменем. На переднем крае, за высокой земляной стеной, по-собачьи заливались пулемёты. Язычки огня раскладывались веером, выкашивая ряды наступающих как луговую траву. Из невидимых огнемётов огненными драконами один за другим вылетали и катились по земле языки пламени. Бойцы кружились в огне с душераздирающими воплями. Кто-то валился на землю и с плачем катался по ней, хватаясь за уши и царапая щёки. Те, кого уже обвили эти огненные драконы, прыгали, как безумные, с искажёнными от боли и ужаса лицами и через какой-то миг застывали. Тошнотворный запах горелой плоти смешивался с пороховой гарью, отравляя дыхание атакующих и не отстающих от них ополченцев. На том пространстве, что мог охватить взглядом Сыма Тин, солдаты падали на землю, как гнилые лесины. Свалился и припадочный, потянув за собой напарника. Сыма Тин ткнулся зубами в землю, и тут же раздалась пулемётная очередь, несколько ополченцев за его спиной рухнули. Огнемёты с шипением выплёвывали всё новые порции растекающихся вокруг липких и влажных языков огня. Подкатывались круглые ручные гранаты, тут и там раздавались взрывы, и во все стороны разлетались небольшие, с горошину, осколки. Нет, сегодня точно не выжить! Припадочный лежал, обхватив голову руками и выставив зад. Куртка вся разодрана осколками, из десятка дыр величиной с кулак торчат клочья грязной ваты.

Отваги атакующим было не занимать: по сигналу горна, под пробитыми знамёнами, они, не прекращая огня, ступая по трупам товарищей и по растопившей лёд и снег свежей крови, прорвались к самой стене. Бесстрашно карабкались по приставным лестницам и с помощью верёвок, падали один за другим с высоты, перекатывались и отползали. Стёганые штаны комроты, упавшей ничком недалеко от Сыма Тина, закурились белым дымком, вспыхнула вата, и она стала кататься по земле, пригоршнями запихивая её в прожжённые дыры. Под оглушительную трескотню пальбы солдаты забрались-таки на стену. Комроты встала, пробежала несколько шагов и вдруг грохнулась на четвереньки — ох и больно же приложилась! — словно подкошенная. Вскочив, снова побежала, согнувшись, как спелый колосок, и стала вытаскивать кого-то из кучи трупов. Тащила что было сил, как муравей огромную гусеницу, к носилкам Сыма Тина и Сюй Бао. Это был комполка Люй Ци. Грудь пробита в нескольких местах, пузырится кровь, и видно, как шевелятся серовато-белые лёгкие.

— На носилки его, быстро! — скомандовала комроты. Ошалевший Сюй Бао тупо уставился на неё. — Давай же! — зло прикрикнула она.

Сыма Тин с напарником поспешно уложили на носилки раненого комполка. Он глянул на них, словно извиняясь, и тут же, окончательно обессилев, закрыл глаза.

Носильщики побежали назад. Над головами мелкими птахами посвистывали пули. Сыма Тин инстинктивно втянул голову в плечи. Бежал он с трудом, но через несколько шагов выпрямился и прибавил шагу. «И хрен с ним, — думал он. — Помру так помру, выживу так выживу». И ноги сразу понесли быстрее.

В медпункте санитары сделали комполка перевязку и отправили носилки с ним дальше, в тыловой госпиталь. Солнце к тому времени уже закатилось, и небо над горизонтом окрасилось в цвет алых роз. Ветви большой шелковицы, одиноко стоявшей посреди пустынных просторов, казалось, были облиты кровью, а влага на стволе походила на выступивший от страха пот.


Ориентируясь на красный бархат фонарика комроты, ополченцы-носильщики постепенно собрались вместе. Самолётов не было, но бой ещё продолжался. Золотистые звёзды на алеющем небосводе подрагивали в отблесках от разрывов. У ополченцев подвело животы от голода, они выдохлись окончательно. Сыма Тин был ещё и в годах, да и напарник попался припадочный, так что устал он больше всех, ног под собой не чуял. Весь пот вышел ещё днём, когда он мотался по полю, по телу струилось что-то липкое и жирное. Внутри ощущалась пустота, как в высушенной тыкве-горлянке. А вот комполка оказался человеком железным: лежал, стиснув зубы, даже не пикнул. Казалось, что они несут труп: в ноздри то и дело лез запах мертвечины.

Выстроив колонну, комроты приказала двигаться дальше: «Нельзя отдыхать, товарищи. Сделаем привал, так и не встать будет». Вслед за ней они перешли реку по искромсанному снарядами льду. Сюй Бао оступился в полынью. Сыма Тин упал. Будто решив свести счёты с жизнью, Сюй Бао освободился от бремени носилок и скрылся под водой. Комполка сквозь зубы застонал от боли. За носилки спереди взялась комроты и потащила их с Сыма Тином. Кое-как они добрались до тылового госпиталя, выгрузили раненых, и ополченцы просто рухнули на землю.

— Товарищи, не ложиться! — Но не успев договорить, комроты сама упала без сил.

Позже, в одном из боёв, осколком снаряда Сыма Тину оторвало три пальца на правой руке. Но он, превозмогая боль, вынес с поля боя командира взвода, потерявшего ногу.


Проснувшись под утро, я почувствовал резкий запах табака, потом увидел прикорнувшую у стены матушку. В устало опущенных уголках рта застыла слюна. Сыма Тин тоже спал, сидя на корточках на скамье у кана, прямо как коршун. Пол перед каном устилали пожелтевшие окурки.


Кампанию по выдаче замуж овдовевших женщин в Далане проводила Цзи Цюнчжи, которая потом стала моей классной руководительницей. Она приехала из уезда, и вместе с ней появилось несколько напористых, как дикие кобылки, активисток. Они собрали всех вдов и стали разъяснять смысл кампании. В результате их активных действий и конкретных мероприятий почти все вдовы в деревне нашли себе мужей.

Неувязка вышла со вдовами семьи Шангуань. Ни один холостяк не смел позариться на Лайди, потому что все знали: она была женой предателя Ша Юэляна, с ней имел дело махровый контрреволюционер Сыма Ку, и она обещана солдату революции Сунь Буяню. С этими тремя не сравниться никому что при жизни, что после смерти. Матушка подходила под определённые Цзи Цюнчжи возрастные рамки, но вступать в брак отказалась. Активистку Ло Хунся, которая пыталась её уговорить, она отругала и выставила за дверь.

— Шла бы ты знаешь куда! Я твоей матери постарше буду! — бушевала она.

Как ни странно, когда по тому же поводу явилась Цзи Цюнчжи, матушка встретила её приветливо:

— И за кого же ты хочешь выдать меня, милая? — По сравнению с тем, как она привечала Ло Хунся, это было просто небо и земля, хотя прошло всего несколько часов.

— Слишком молодой вам не подойдёт, почтенная тётушка, — заявила Цзи Цюнчжи. — Примерно одного вами возраста лишь Сыма Тин. У него репутация хоть и запятнана, но своими заслугами он вину загладил. Да и отношения между вашими семьями не совсем обычные.

Матушка криво усмехнулась:

— Его младший брат мне зятем приходится, красавица!

— Какое это имеет значение! — возразила Цзи Цюнчжи. — Вы же не кровные родственники.


Общая свадебная церемония сорока пяти пар проходила в полуразрушенной церкви. Я тоже присутствовал, хотя было ужасно противно. Матушка стояла среди вдов, и её опухшее лицо заливала краска. Стоявший в рядах мужчин Сыма Тин без конца чесал покалеченной рукой голову. То ли чтобы покрасоваться, то ли чтобы скрыть смущение — не знаю.

От имени властей Цзи Цюнчжи поздравила новоиспечённые пары и вручила по куску мыла и полотенце. Деревенский староста выписал свидетельства о браке. Принимая полотенце и свидетельство, матушка застеснялась, как молоденькая.

От гадливости у меня внутри всё будто горело, лицо пылало от стыда за матушку. Стена, где висел когда-то жужубовый Иисус, теперь была покрыта слоем пыли. А на возвышении, где меня крестил пастор Мюррей, стояла толпа не ведающих стыда мужчин и женщин. Они прятали глаза, словно воришки. Матушка вон уже седая, а собирается замуж за старшего брата собственного зятя. Да не собирается, вышла уже! И ничего за этим браком нет, кроме желания Сыма Тина не таясь спать с матушкой под одним одеялом. И он будет лапать её роскошную грудь, как лапали груди моих сестёр Сыма Ку, Бэббит, Ша Юэлян и Сунь Буянь. При мысли об этом меня словно шальной стрелой пронзило и на глазах выступили слёзы ярости. Женщина из чиновных бросила в сторону растерянных новобрачных горсть пожухлых лепестков чайной розы. Будто грязные капли дождя или высохшие птичьи перья, они осыпали тронутые сединой, но блестевшие от настоя коры вяза волосы матушки.

Я выскочил из церкви, словно перепуганная собачонка. На пустынной улице, как живой, мне явился пастор Мюррей. Он медленно брёл в своём чёрном халате. Лицо грязное, в волосах желтоватые ростки пшеницы. Глаза печальные, две стылые красные виноградины. Я сообщил ему, что матушка сочеталась браком с Сыма Тином. Лицо у него передёрнулось, как от боли, и он весь вместе с чёрным халатом разлетелся на мелкие кусочки, словно прелая черепица, и испарился завитушками вонючего чёрного дыма.

Старшая сестра, изогнув белоснежную шею, мыла во дворе густые чёрные волосы. Она стояла, склонившись над тазом, и прекрасные розовые груди весело и мелодично ворковали при этом, как две иволги. Когда она выпрямилась, несколько капель чистой воды скользнули по ложбинке между ними. Подняв руку, она подобрала волосы сзади и, прищурившись, глянула на меня с холодной усмешкой.

— Слышала? Она за Сыма Тина выходит!

Снова та же усмешка и полное безразличие.

В воротах показалась матушка с этими позорными лепестками на волосах. Она вела за руку Юйнюй, а следом печально плёлся Сыма Тин. Старшая сестра взяла таз и выплеснула воду, веером сверкнувшую в воздухе. Матушка вздохнула, но ничего не сказала. Сыма Тин достал из-за пазухи свою медальку и протянул мне. «Подлизаться, что ли, хочет или заслугами похвастаться?» — думал я, мрачно уставившись на застывшую у него на лице деланную улыбочку. Он отвёл взгляд и тихо кашлянул, чтобы скрыть смущение. Я схватил его медальку и швырнул изо всей силы. Волоча за собой золотистую ленточку, эта в общем-то нелегонькая штуковина птичкой перелетела через крышу дома.

— А ну подними! — раздался окрик матушки.

— Не подниму! Ни за что не подниму!

— Ладно, ладно! — встрял Сыма Тин. — Чего её хранить, никчёмная вещь.

Матушка дала мне затрещину. Я притворно рухнул навзничь и принялся кататься по земле, как осёл.

Матушка поддала мне ногой, а я злобно выдохнул:

— Бесстыжая! Бесстыжая!

Она замерла, горестно свесив большую тяжёлую голову, и из груди её вырвался то ли вой, то ли плач; потом она резко развернулась и бросилась в дом. Сыма Тин вздохнул, присел под грушу и закурил. Выкурив несколько сигарет подряд, он встал:

— Иди, поговори с матерью, старший племянник. Не позволяй ей плакать.

Он достал из-за пазухи свидетельство о браке, разорвал на куски, швырнул на землю и, сгорбившись, вышел со двора: со спины — старик стариком, одной ногой в могиле.


Глава 30

Старинные тёмные очки с алмазной полировкой Сыма Ку подарил своему почтенному наставнику господину Цинь Эру в день рождения, будучи на пике своей военной славы и власти. И вот теперь, нацепив на нос этот контрреволюционный подарок, Цинь Эр сидел за сложенной из позеленевших кирпичей кафедрой с учебником родной речи в руках и дребезжащим голосом тягуче зачитывал сочетания иероглифов. Шёл урок для первого набора разновозрастных первоклассников дунбэйского Гаоми. Тяжёлые очки учителя сползли на половину изогнутого крючком носа; с кончика носа свешивалась зелёная сопля. Казалось, она вот-вот упадёт, но почему-то не падала.

— Да ян да. — Большие козы — большие, — выпевал Цинь Эр. — На дворе стоял палящий июньский зной, а он восседал в чёрной бархатной шапочке с красной кисточкой и в чёрном стёганом халате.

— Да ян да! — вопим мы, стараясь произносить слова так же, как он.

— Сяо ян сяо. — Маленькие козы — маленькие, — заунывно выводит он.

На улице жарко и душно, в классе темно и сыро, мы все босиком и в коротких штанах и при этом обливаемся потом, а он сидит разодетый, но лицо мертвенно-бледное, губы посинели, будто озяб.

— Сяо ян сяо, — повторяем мы звонкими голосами.

В классе висит застарелый запах мочи, как в давно нечищенной овчарне.

— Да ян сяо ян шань шан пао. — Большие козы и маленькие козы бегают по горам.

— Да ян сяо ян шань шан пао, — повторяем мы.

— Да ян пао, сяо ян цзяо. — Большие козы бегают, маленькие козы блеют.

— Да ян пао, сяо ян цзяо, — опять повторяем мы.

Учитывая мой обширный опыт общения с козами, я знаю, что большая коза с длинным выменем бегать не может. Ей и ходить-то неудобно, какое там бегать! То, что маленькие козы блеют, вполне может быть, и то, что бегают, тоже возможно. Большие козы мирно пасутся себе на лугу, а козлята — те, да, бегают и блеют. Так и подмывало поднять руку и задать вопрос, но я не осмелился. Перед учителем всегда лежит линейка — специально, чтобы лупить по ладоням.

— Да ян чиде до. — Большие козы едят много.

— Да ян чиде до, — послушно повторяем мы.

— Сяо ян чиде шао. — Маленькие козы едят мало.

— Сяо ян чиде шао, — эхом откликаемся мы.

Тоже верно: большие козы конечно едят больше, чем козлята, а козлята, надо думать, едят меньше коз.

— Да ян да. Сяо ян сяо.

Так, козы наелись, начнём всё с начала. Пожилой учитель без устали продолжает читать, а класс уже начинает потихоньку бузить. Вот У Юньюй, восемнадцатилетний крестьянский сын, высоченный и здоровенный, просто жеребец. Его уже женили на вдове Лань Шуйлянь, торговке доуфу.[130]

Она старше его на восемь лет, а уже ходит с выпирающим животом и скоро должна родить. Так вот этот будущий папаша вытащил из-за пазухи ржавый пистолет и втихаря прицелился в красную кисточку на чёрной шапочке господина Цинь Эра.

— Да ян пао, да ян… — Бабах!

По классу прокатился смешок. Учитель поднял голову и своими белёсыми бараньими глазками уставился на нас поверх очков. В них всё расплывалось, он почти ничего не видел. Потом снова принялся читать:

— Сяо ян цзяо… — Бабах! Это У Юньюй опять озвучил свой выстрел по качающейся красной кисточке. Класс так и грохнул, а учитель схватил линейку и хлопнул по столу, как судейский чиновник:

— Тишина! — И чтение возобновилось.

Со своего места тихонько встал семнадцатилетний сын крестьянина-бедняка Го Цюшэн. Он крадучись подобрался к кафедре, пристроился за спиной старика учителя, по-крысиному закусил выступающими передними зубами нижнюю губу и, как заправский миномётчик, стал будто бы закладывать мину в иссохшую голову учителя, как в ствол миномёта. А потом «выстрелил». Что тут началось! Класс просто покатывался со смеху. Верзила Сюй Ляньхэ колотил по столу, а пухлый коротышка Фан Шучжай раздирал лежащую перед ним книгу, швырял вверх обрывки, и клочки сероватой бумаги кружились в воздухе, как бабочки.

Цянь Эр беспрестанно стучал по столу, но утихомирить разошедшихся учеников не удавалось. Он оглядывал класс поверх очков, пытаясь понять, в чём дело. Го Цюшэн продолжал свои чрезвычайно оскорбительные для учителя телодвижения, ученики же — а ведь всем уже больше пятнадцати! — вопили как сумасшедшие. Случайно Го Цюшэн задел ухо старика, тот резко обернулся и застал обалдуя на месте преступления.

— Отвечай урок! — сурово потребовал учитель.

Го Цюшэн стоял у кафедры, сама покорность и наивность, но на лице то и дело проскальзывала наглая ухмылка. Он вывернул нижнюю губу так, чтобы губы выпирали, как пупок; прикрыл один глаз и скосил рот на сторону, потом напрягся и пошевелил ушами.

— Отвечай урок! — сердито повторил Цинь Эр.

— Да нян да. — Большие бабы большие. Сяо нян сяо. — Маленькие бабы маленькие, — выдал Го Цюшэн. — Да нян чжуйчжэ, сяо нян пао. — Большие бабы догоняют, маленькие удирают…

Класс взорвался бешеным хохотом. Цинь Эр поднялся, опираясь о край кафедры. Седая бородка подрагивала, губы тряслись:

— Негодный юнец! Негодникам учение не впрок!

Старик потянулся за линейкой, схватил руку Го Цюшэна и прижал к столу:

— Негодный юнец! — Бац! Он свирепо вытянул Го Цюшэна по ладони, и тот резко вскрикнул. Глянув на него, Цинь Эр снова занёс было линейку, но рука у него вдруг словно застыла в воздухе: на лице Го Цюшэна появилось вызывающе-дерзкое выражение люмпен-пролетария, чёрные глаза обесцветились, в них сквозила ненависть. В смятенном взоре учителя читалось поражение, рука с линейкой бессильно упала. Что-то бормоча себе под нос, он снял очки, положил в металлический футляр, обернул его куском синей ткани и сунул за пазуху. Туда же последовала и линейка, которой он когда-то лупил Сыма Ку, этого смутьяна, врага рода человеческого. Затем снял шапочку, поклонился Го Цюшэну, поклонился всему классу и дребезжащим голоском, вызывавшим одновременно и жалость, и отвращение, возгласил, используя выражения классического литературного языка:

— Цинь Эр — неисправимый глупец, господа. Переоценил свои возможности, как богомол в тщании остановить колесницу. Должен бы покинуть мир сей, но увы. А цепляющийся за жизнь старец всё равно что тать. Провинности мои велики, прошу у всех прощения!

Он почтительно сложил руки перед животом, помахал ими несколько раз, потом согнулся в глубоком поклоне, как варёная креветка, и, легко ступая, мелкими шажками вышел из класса. Донеслось его чуть слышное покашливание. На этом урок закончился.

Следующим был урок музыки.

Наш учитель музыки, та самая присланная из уезда Цзи Цюнчжи, ткнула концом указки в только что написанные на доске два больших иероглифа «инь» и «юэ»[131]

и громко сказала:

— Начинаем урок музыки. Учебных материалов нет, все материалы здесь, здесь и здесь. — И она указала себе на голову, грудь и живот. Потом повернулась лицом к доске и, выводя на ней иероглифы, продолжила: — Понятие «музыка» включает в себя много чего. Игра на флейте, на хуцине, напевание какого-то мотивчика, исполнение арии из оперы и так далее — всё это музыка. Сейчас вы не понимаете, но, возможно, когда-нибудь поймёте, что петь — значит воспевать что-либо, но далеко не всегда. Пение — одно из важнейших музыкальных занятий, а для нашей отдалённой деревушки, можно сказать, главное содержание уроков музыки. Сегодня мы разучим песню.

Она продолжала писать и говорить, а я смотрел в окно. Оно выходило в поле, и я видел, с какой завистью смотрят в сторону школы сын контрреволюционера Сыма Лян и дочь предателя китайского народа Ша Цзаохуа, которым не разрешили ходить в неё. Они пасли коз, стоя по колено в траве, а за ними высились подсолнухи — с толстыми стеблями, мясистыми листьями и ярко-жёлтыми цветками. Большие головы подсолнухов глядели печально, созвучно тому, что творилось в моей душе. Я косился на эти сверкающие глазёнки и с трудом сдерживал слёзы. Оглядывая окно, на скорую руку сколоченное из толстых ивовых стволов, я представлял себе, что превращаюсь в жёлтенькую хуамею, вылетаю на волю, окунаясь в золотистые лучи полуденного июньского солнца, и опускаюсь на один из этих подсолнухов, где полно тли и божьих коровок.

— Сегодня мы будем разучивать песню под названием «Песнь освобождению женщины».

Учительница нагнулась и, выставив округлый, как у кобылки, зад, стала быстро дописывать в низу доски последние строчки. И тут прямо в этот соблазнительный зад угодила пролетевшая мимо меня стрелка с перьями на хвосте и головкой, смазанной клейким варом из персикового дерева. По классу прокатился злорадный смешок. Сидевший сразу за мной стрелок, Дин Цзиньгоу, с важным видом помахал пару раз бамбуковым луком и поспешно спрятал его. Учительница отцепила стрелу, осмотрела, усмехнулась и бросила на кафедру, где та покачалась и застыла.

— Неплохо стреляете, — спокойно проговорила она, положила туда же указку и повесила на стул застиранную добела форменную военную куртку. И перед нами предстала совсем другая женщина. Белая блузка с короткими рукавами и отложным воротничком, перехваченная широким кожаным ремнём, почерневшим и лоснящимся от времени. Тонкая талия, высокая грудь, пышные бёдра. Широченные армейские брюки, тоже застиранные до белизны, и белые, по последней моде, туфли-тенниски. Выглядела она очень эффектно, а чтобы усилить эффект, затянула пояс на последнюю дырочку. На губах у неё играла усмешка, она была очаровательна, как белая лиса. Но улыбка мгновенно исчезла и сменилась жестокостью белой лисы. — Только что вы довели учителя Цинь Эра, и он ушёл, — надо же, какие герои! — насмешливо проговорила она, взяв стрелу. — Кто же, интересно, этот чудо-стрелок? — Она повертела стрелу, зажав тремя пальцами. — Может, Ли Гуан?[132]

Или Хуа Жун?[133]

Хватит ли ему духу подняться и назвать себя? — Она окинула нас холодным взглядом красивых чёрных глаз. Никто не встал, и она, схватив указку, шарахнула по столу. — Предупреждаю, чтоб никаких хулиганских выходок на моих уроках не было. Заверните их в тряпочку и отнесите домой своим мамашам.

— А у меня мать умерла! — громко выкрикнул У Юньюй.

— У кого это мать умерла? Ну-ка встань. — У Юньюй спокойно поднялся. — Выйди сюда, дай посмотреть на тебя.

В маслянистой, как змеиная кожа, шапочке, в которой он ходил круглый год, прикрывая проплешины, и которую, говорят, не снимал даже на ночь, даже купаясь в реке, У Юньюй молодцевато подошёл к кафедре.

— Как тебя зовут? — мягко улыбнулась учительница. У Юньюй с героическим видом назвался. — Меня, — обратилась она ко всему классу, — зовут Цзи Цюнчжи. Я сызмальства осталась без родителей и до семи лет обитала на куче мусора. Потом прибилась к бродячему цирку и какого только хулиганья и отребья в этих странствиях не повидала. Научилась выполнять трюки на велосипеде, ходить по канату, глотать мечи, дышать огнём, потом стала дрессировать животных — сначала собак, потом обезьян. Дошло дело и до медведей, а в конце концов и до тигров. Собаки у меня прыгали через обруч, обезьянки лазали по шесту, медведи катались на велосипеде, а тигры перекатывались через себя. В семнадцать лет я вступила в ряды революционной армии, сражалась, обагряя меч кровью врагов. В двадцать меня послали в Восточно-Китайскую военную академию, где меня обучили спортивным играм, рисованию, пению и танцам. В двадцать пять я вышла замуж за Ма Шэнли, начальника разведки в службе безопасности, знатока боевых искусств, с которым могу драться на равных. Думаете, заливаю? — Подняв руку, она чуть поправила короткую стрижку. Пышущее здоровьем, смуглое лицо настоящего революционера, полные жизни, гордо выпирающие груди. По-боевому вздёрнутый нос, тонкие, волевые губы и белые, как известь, зубы. — Я, Цзи Цюнчжи, даже тигров не боюсь, — произнесла она сухим, как древесный пепел, голосом, презрительно глядя на У Юньюя. — Думаешь, тебя испугаюсь? — Говоря эти полные презрения слова, она ловко просунула кончик длинной указки под край его змеиной шапочки и быстрым движением, будто снимая блин со сковородки, сдёрнула её. И всё это за какую-то секунду.

У Юньюй обхватил руками голову, она теперь походила на гнилую картофелину. Заносчивость бесследно исчезла, и на лице у него появилось глупое-преглупое выражение. Всё так же держась за голову, он взглянул вверх в поисках предмета, скрывавшего это безобразие. А шапочка весело крутилась в воздухе на высоко поднятой указке, которая повиновалась ловким движениям учительницы. Крутила она её так мастерски, так чарующе, что у самого У Юньюя от этого представления дух захватило. Одно движение — и шапочка взлетает вверх, и тут же опять на кончике указки и вертится, вертится… Я был просто поражён. Она послала шапочку в воздух ещё раз. А когда та, вращаясь, стала снижаться, сделала неуловимое движение указкой, и этот уродливый, распространяющий мерзкую вонь предмет лёг прямо под ноги у Юньюю.

— Подними свою дрянную шапчонку и вали на своё место, — с отвращением скомандовала Цзи Цюнчжи. — Я соли больше съела, чем ты лапши, мостов больше перешла, чем ты исходил дорог. — Она опять взяла со стола стрелу. — Ты, да-да, ты! — пронзила она ледяным взглядом одного из учеников, Дин Цзиньгоу. — Неси сюда лук! — Тот вскочил и, подойдя к кафедре, послушно положил лук. — Ступай на место! — последовал приказ. Взяв в руки лук, она натянула его. — Бамбук слишком мягок, да и тетива не годится! — заключила она. — Тетиву из коровьих сухожилий делать надо. — Наладив стрелу на тетиву из конского волоса, она легонько натянула её и прицелилась в голову Дин Цзиньгоу. Тот нырнул под стол. В струящемся из окна свете с жужжанием летала муха. Цзи Цюнчжи тщательно прицелилась, тетива загудела, и сражённая муха упала на пол. — Ещё доказательства нужны? — вопросила она. В классе стояла мёртвая тишина. Она мило улыбнулась, и на подбородке обозначилась очаровательная ямочка. — Ну а теперь начнём урок. Сначала прочитаем вслух слова песни:

Старый уклад с мрачным колодцем сравню, сухим и бездонным,

в нём мы — угнетённый народ, а женщин бесправней нет.

Новое общество с солнцем сравню, благодатным, дарящим,

несёт для всего народа, для женщин свободы свет.


Глава 31

На уроке Цзи Цюнчжи я превзошёл всех прекрасной памятью и музыкальным дарованием. Но не успел я допеть «Песнь освобождению женщины» до слов «женщин бесправней нет», как раздался голос матушки. Она стояла под окном с завёрнутой в белое полотенце бутылочкой козьего молока и раз за разом негромко звала:

— Цзиньтун, иди молоко пить! Цзиньтун, молоко!

Матушкин зов и запах молока мешали сосредоточиться, но спеть к концу урока все слова и сделать это чётко и правильно смог лишь я один и единственный из сорока учеников Цзи Цюнчжи удостоился её щедрой похвалы. Она спросила, как меня зовут, попросила ещё раз встать и спеть. Как только она объявила, что урок окончен, в окне тут же появилась матушка со своей бутылочкой. Я не знал, как быть, а матушка сказала:

— Пей быстрее, сынок! Какой ты молодец, мама так рада за тебя!

В классе раздался приглушённый смех.

— Бери, деточка, что тут такого? — удивилась она.

Обдав нас свежестью зубного порошка, подошла Цзи Цюнчжи. Она совсем неофициально оперлась на указку и приветливо обратилась к стоявшей под окном матушке:

— А, это вы, почтенная тётушка! Впредь во время урока, пожалуйста, не мешайте.

От звука её голоса матушка замерла, а потом почтительно затарахтела, напряжённо вглядываясь в полумрак класса:

— Он у меня единственный сын, учительница, а хвороба эта сызмальства, ничего есть не может. Маленьким на одном моем молоке держался, теперь вот козьим спасается. В полдень надоила мало, так не наелся, боюсь, до вечера не дотянет…

Цзи Цюнчжи улыбнулась мне:

— Бери давай, а то мать держит и держит. — Я взял бутылочку, щёки горели. — Но это не дело, — обратилась Цзи Цюнчжи к матушке. — Надо заставлять его есть всё. А вырастет, пойдёт в школу средней ступени, в университет, так и будет, что ли, козу за собой таскать? — Она, наверное, представила, как высоченный ученик входит в класс, волоча за собой козу, потому что рассмеялась — беззлобно и открыто. — Сколько же ему лет? — воскликнула она.

— Тринадцать, в год Кролика родился, — сказала матушка. — Я тоже ужасно переживаю, но воротит его от всего. Да ещё живот болит так, что аж пот прошибает, даже страшно становится…

— Ну хватит, мама! — недовольно вмешался я. — Не рассказывай! Не буду пить! — И сунул бутылочку обратно в окно.

— Не надо так, Шангуань, — потрепала меня по уху Цзи Цюнчжи. — От этой твоей привычки избавляться надо. Пей лучше. — Обернувшись, я взглянул в её посверкивающие в полумраке глаза и преисполнился великого стыда. — Запомните все: не следует смеяться над слабостями других, — добавила она и вышла из класса.

Отвернувшись к стене, я в два счёта опорожнил бутылочку и вернул её матушке:

— Мама, больше не приходи.

На перемене бузотёры У Юньюй и Дин Цзиньгоу сидели на своих скамейках тише воды ниже травы. Толстяк Фан Шучжай забрался на парту, снял пояс и затянул на балке, изображая, что вешается, и визгливым вдовьим голосом запричитал:

— Эр Гоу, Эр Гоу, как ты жесток! На запад ушёл, разведя рукава, — как ты мог! Оставил рабу свою, бросил свой дом, все ночи ей мёрзнуть на ложе пустом. Всё сердце червём источила мне грусть, уж лучше к Источнику[134]

тоже вернусь…

Он всё причитал и причитал, и в конце концов на его пухлых поросячьих щёчках на самом деле появились полоски слёз, а в рот полились сопли в два ручья.

— Нет мне жизни, — взвыл он, встав на цыпочки и просунув голову в петлю. — Нет мне жизни! — снова возопил он, взявшись обеими руками за петлю и подпрыгнув; потом подпрыгнул ещё раз с криком «Пожил довольно!». По классу прокатился какой-то странный смешок. У Юньюй, который весь ещё кипел от пережитого унижения, опёрся двумя руками и, как жеребец, лягнул ногами парту, на которой стоял Фан Шучжай. Парта опрокинулась, и тело толстяка вдруг повисло в воздухе. Он пронзительно заверещал, вцепившись руками в петлю и отчаянно болтая короткими толстыми ножками. Движения становились всё медленнее, лицо побагровело, на губах выступила пена, и он замычал в предсмертных судорогах.

— Повесился! — Несколько учеников помладше с криком в ужасе выскочили из класса. — Повесился! Фан Шучжай повесился!

Обмякшие руки Фан Шучжая уже бессильно повисли, ноги больше не дёргались, пухлое тело вдруг вытянулось, и из штанов змеёй выскользнули звучно испущенные ветры. Ученики растерянно метались по двору. Из учительской выскочила Цзи Цюнчжи, а с ней несколько мужчин, имён которых я не знал, как и не знал, что они преподают. «Кто повесился? Кто?» — громко спрашивали они на бегу, спотыкаясь о ещё не убранный строительный мусор. Перед ними неслась толпа возбуждённых и перепуганных школьников. Цзи Цюнчжи двигалась большими прыжками, как лань, и вскоре уже стояла в классе.

— Где он? — Она растерянно шарила вокруг глазами, мало что видя из-за резкого перехода от яркого солнечного света к полумраку класса. Грузное тело Фан Шучжая лежало на полу, как туша зарезанного поросёнка. Чёрный полотняный пояс, из которого он смастерил петлю, скрутился и лопнул.

Опустившись перед ним на корточки, Цзи Цюнчжи схватила его за руку и перевернула лицом вверх. Я видел, как она нахмурилась, выпятила губы и зажала нос. Вонь от Фан Шучжая шла неимоверная. Она тронула его пальцем за нос, потом со свирепым выражением ткнула ногтем в желобок под носом. Фан Шучжай поднял руку и попытался отвести её палец. Она хмуро встала и пихнула его ногой:

— Поднимайся!


— Кто опрокинул парту?! — Она стояла у кафедры, кипя от негодования.

— Я не видел. И я не видел. Я тоже не видел, — послышались голоса.

— Ну и кто же тогда видел? Или кто сделал это? Может, хоть раз смелости наберётесь?!

Все сидели, понурив головы. В мёртвой тишине раздавались лишь всхлипывания Фан Шучжая.

— Чтоб я тебя не слышала! — хлопнула она ладонью по столу. — Коль решил помереть, так это пара пустяков. Погоди вот, научу тебя кое-каким способам. Не верю, что никто не видел, как опрокинули парту. Шангуань Цзиньтун, ты мальчик честный, может, ты скажешь? — Я уставился в пол. — Подними голову и смотри мне в лицо, — скомандовала она. — Знаю, тебе страшно, но я за тебя заступлюсь, не бойся.

Я поднял голову, глянул в красивые глаза истинной революционерки, в памяти всплыл свежий запах зубного порошка, и меня тут же будто прохватило порывом промозглого осеннего ветра.

— Я верю, у тебя достанет смелости не покрывать плохих людей и их чёрные дела, — громко произнесла она. — Это необходимое качество для всех детей нового Китая.

Чуть покосившись влево, я столкнулся с грозным, не сулящим ничего хорошего взглядом У Юньюя и снова свесил голову на грудь.

— Ну-ка встань, У Юньюй, — спокойным голосом велела Цзи Цюнчжи.

— Это не я! — заорал тот.

— Что же ты тогда переживаешь? Чего разорался? — усмехнулась она.

— Всё равно не я… — чуть слышно промямлил У Юньюй, ковыряя ногтем парту.

— Настоящий мужчина держит ответ за свои поступки, У Юньюй!

Тот оставил парту в покое и медленно поднял голову. Лицо его исказила гримаса злобы. Он швырнул на пол учебник, завернул грифельную доску и карандаш в кусок синей ткани, сунул под мышку и презрительно заявил:

— Ну я перевернул, и что дальше? Сдалась мне эта ваша учёба паршивая! И не хотел я учиться вовсе, это вы меня подбили! — И с надменным видом направился к выходу, долговязый, широкий в кости: ну просто воплощение грубого, неотёсанного остолопа — и по виду, и по манерам. У дверей на пути у него встала Цзи Цюнчжи. — Прочь с дороги! — рявкнул он. — Чего лезешь?!

Она одарила его милой улыбкой:

— Хочу, чтобы такой презренный недоделок, как ты, запомнил: за сотворённое зло… — Правой ногой она вдруг молниеносно ударила его по колену. Взвыв от боли, У Юньюй рухнул на четвереньки. — …всякий мерзавец понесёт наказание!

У Юньюй запустил в неё грифельной доской и попал прямо в грудь. Схватившись за ушибленное место, Цзи Цюнчжи вскрикнула. У Юньюй поднялся и, хорохорясь, заявил:

— Думаешь, я тебя испугался? Я крестьянин-арендатор в третьем поколении. Все мои родственники — семьи обеих тётушек и бабки — крестьяне-бедняки. Мать родила меня на дороге, когда нищенствовала!

Учительница потёрла грудь:

— Не хочется, честно говоря, руки марать о такого пса паршивого. — Она сплела пальцы и надавила до хруста в суставах. — Мне наплевать, в третьем поколении ты крестьянин или в тридцатом, но проучить тебя всё-таки придётся! — Незаметное движение кулака — и от удара в скулу У Юньюй взвыл и пошатнулся. После второго, ещё более мощного, удара по рёбрам он получил ещё ногой по лодыжке и, растянувшись на полу, захныкал как маленький. Цзи Цюнчжи подняла его за шкирку и ухмыльнулась, глядя на эту гнусную рожу. Потом подвела к двери, наладила ему коленом в пах, толкнула ладонью, и У Юньюй грохнулся навзничь на кучу битых кирпичей. — Ставлю тебя в известность, — сообщила она, — ты исключён.


Глава 32

Они остановили меня на тропинке, что вела из школы в деревню. У каждого в руке по упругой ветке шелковицы. Надвигались сумерки, в косо падающих лучах солнца их лица казались желтовато-восковыми, а мягкий свет придавал каждому свой оттенок — и У Юньюю в его неизменной шапочке, с распухшей щекой, и Го Цюшэну с его злобным взглядом, и Дин Цзиньгоу с чёрными, как древесные грибы, ушами, а также известному всей деревне каналье Вэй Янцзяо с его почерневшими зубами. В грязных канавах по обочинам тропинки покрякивали встрёпанные утки. Я собрался было проскользнуть мимо, но мне преградил путь своей веткой Вэй Янцзяо.

— Чего надо? — буркнул я.

— Чего? Проучить тебя хотим сегодня, ублюдок мелкий, отродье рыжего заморского дьявола! — И зрачки его косых глаз запрыгали, как ночные мотыльки.

— Что я вам сделал… — жалобно проскулил я.

У Юньюй вытянул меня веткой. Зад обожгла нестерпимая боль. И тут они принялись охаживать меня со всех сторон — по шее, по спине, по заду, по ногам. Я громко взвыл, а Вэй Янцзяо вытащил здоровенный нож с костяной ручкой и помахал им у меня перед носом:

— Заткнись! Ещё раз крикнешь, отрежу язык и нос и выколю глаза! — При виде холодно поблёскивающего лезвия я пришёл в ужас и умолк.

Пиная меня коленями и хлеща ветками по ногам, они, эта четвёрка волков, погнали меня, бедную овечку, подальше в поля. В канавах неслышно текла вода, со дна поднимались и лопались пузыри, и в опускавшихся сумерках омерзительный запах оттуда всё усиливался. Несколько раз я оборачивался и молил:

— Братцы, отпустите… — Но в ответ град ударов сыпался ещё чаще, а когда я вскрикивал от невыносимой боли, снова подскакивал Вэй Янцзяо со своими угрозами. Оставалось лишь безропотно сносить побои и шагать, куда вели.

Мы прошли по мосткам из накиданной соломы, и перед густыми зарослями клещевины мне велели остановиться. Вся задница мокрая — то ли от крови, то ли от мочи, не знаю. Они выстроились в одну линию, облачённые в кровавые отблески зари. Все четыре ветки совсем измочалились и из зелёных стали чёрными. На веерах мясистых листьев клещевины тоскливо стрекотали пузатые зелёные кузнечики. От резкого запаха её цветков из глаз у меня покатились слёзы.

— Слушай, брат, ну и чего делать-то с этим паршивцем? — подобострастно обратился Вэй Янцзяо к У Юньюю.

— Прибить его надо, я считаю! — буркнул тот, потирая распухшую щёку.

— Нет, так не пойдёт, — заявил Го Цюшэн. — У его старшей сестры муж — замначальника уезда, и сама она при должности. Убьёшь его — нам всем не жить.

— Можно убить, а труп — в реку, — предложил Вэй Янцзяо. — Через несколько дней будет в океане черепах кормить. И сам чёрт не дознается.

— Вот только убивать чур без меня, — струсил Дин Цзиньгоу. — А ну как муж его сестры, этот кровавый бандит Сыма Ку, объявится? Он за своего младшего дядюшку под корень наши семьи изведёт.

Они обсуждали мою судьбу, а я слушал с полным безразличием, не испытывая ни страха, ни желания сбежать. Впав в какое-то зачарованное состояние, я даже обратил свой взор вдаль, на юго-восток, где закатным морем крови простирались луга и золотилась гора Лежащего Буйвола, и на юг, на бескрайние тёмно-зелёные рисовые поля. Берег Мошуйхэ, извивающейся длинным драконом к востоку, то скрывался за колосьями, то открывался там, где они были ниже, и над невидимыми водами листками бумаги покачивались стайки белых птиц. В голове пронеслось одно за другим всё, что случилось пережить, и вдруг показалось, что я уже прожил лет сто.

— Убейте меня, убейте, я пожил своё.

В их глазах мелькнуло удивление. Обменявшись взглядами, они снова повернулись ко мне спиной, будто не расслышали.

— Ну убейте же меня! — решительно заявил я, всхлипнув, и вдруг разревелся, обливаясь липкими и солоноватыми, как кровь, слезами.

Искренностью своей просьбы я поставил их в затруднительное положение. Они снова переглянулись, и было видно, что призадумались.

— Умоляю вас, господа, — решил я закрепить успех ещё большим драматизмом, — прикончите меня! Всё равно как, только побыстрее, чтобы меньше мучиться.

— Ты что, думаешь, нам духу не хватит убить тебя? — уставился мне в глаза У Юньюй, сжав своими толстенными пальцами мой подбородок.

— Хватит, — пролепетал я, — конечно же хватит. Я лишь прошу сделать это побыстрее.

— Влипли мы с этим пащенком, парни, — сплюнул у Юньюй. — Сдаётся мне, убить его всё же придётся. Отступать уже нельзя, так что лучше кончить его по-быстрому.

— Хотите убить — убейте, но без меня, — гнул своё Го Цюшэн.

— Сдать нас хочешь, паскуда? — тряхнул его за плечи у Юньюй. — Мы теперь четыре кузнечика на одной нитке, пусть никто даже не думает соскочить. Только попробуй — все сразу узнают, что ты сделал с этой дурочкой из семьи Ван, уж я позабочусь.

— Ладно, братва, хорош ссориться, — вмешался Вэй Янцзяо. — Тут делов-то — убить. Скажу по секрету: ту старуху на каменном мостике я угрохал. Ничего против неё не держал, просто задумал ножичек в деле опробовать. Я-то думал, убить человека непросто, а на самом деле — раз плюнуть. Этим ножичком под рёбра и сунул. Так он скользнул в неё, как в доуфу, хлюп — аж ручка вошла. Не успел вытащить, а из неё уж и дух вон, даже не вякнула. — Он провёл лезвием туда-сюда по штанам. — Вот глядите. — И будто бы ткнул ножом, направив его мне в живот.

Я сладостно зажмурился и словно увидел, как зелёной струйкой на их лица брызнула кровь. Они побежали к воде, чтобы умыться. Но вода напоминала тёмно-красный сироп, и они не только не умылись, но запачкались ещё больше. Вместе с кровью из живота стали быстро вываливаться кишки, они упали на траву, достигли канавы, а там их подхватило течение. В канаву с плачем прыгнула матушка, она стала собирать их, наматывая на руку, пока не очутилась передо мной. Обмотанная моими кишками, она тяжело дышала, с грустью глядя на меня: «Что с тобой, деточка?» — «Убили меня, мама». Слёзы заливали ей лицо, когда она опустилась на колени и стала засовывать эти кишки, моток за мотком, мне обратно в живот. Они не слушались, снова выскальзывали наружу, матушка плакала уже от злости. В конце концов она запихнула их полностью, достала из волос иголку и нитку и зашила мне живот, как порванную куртку. Я ощутил какую-то бранную боль и резко открыл глаза. Оказалось, всё это мне привиделось. Действительность же была такова: пинками они сбили меня с ног, выпростали свои внушительные причиндалы, выдававшие их «революционное и правильное происхождение», и принялись мочиться мне на лицо, — казалось, что я погружаюсь в воду.

— Младший дядюшка! Дядюшка… — донеслись из зарослей голоса Сыма Ляна и Ша Цзаохуа — один звонкий, другой негромкий.

Я открыл рот, чтобы откликнуться, но тут же получил порцию мочи. Все четверо торопливо убрали свои оросительные установки и, подтянув штаны, мгновенно скрылись в кустах.

Сыма Лян с Ша Цзаохуа стояли у каменного мостика и звали меня вслепую, как Юйнюй. Их крики долго раскатывались эхом по полям, отчего сердце моё преисполнилось печали и в горле встал комок. Я попытался подняться, но тут же снова шлёпнулся на землю.

— Там! — взволнованно завопила Ша Цзаохуа. — Он там!

Они подняли меня за руки. Я качался, как ванька-встанька. Ша Цзаохуа глянула на моё лицо, рот у неё искривился, и она разревелась. Сыма Лян тронул меня за зад, и я взвизгнул от боли. Он посмотрел на свою руку, красную от крови и всю в зелени от травы и веток, и у него застучали зубы.

— Кто ж тебя так разуделал, младший дядюшка?

— Они… — выдавил я.

— Кто «они»? — уточнил Сыма Лян.

— У Юньюй, Вэй Янцзяо и Дин Цзиньгоу, а ещё Го Цюшэн.

— Дядюшка, давай-ка сейчас домой, — сказал Сыма Лян. — Бабуля там с ума сходит. А вы, четверо подонков, зарубите себе на носу: сегодня вы улизнули, но завтра уже не выйдет, смылись первого числа, а вот пятнадцатого не получится! Если хоть волосок упадёт с головы дядюшки, тут же флаги будут развеваться перед вашими домами[135]

— все сразу поймут, откуда ветер дует!

Слова Сыма Ляна ещё висели в воздухе, когда пресловутая четвёрка — У, Вэй, Дин и Го, — хохоча, вывалилась из кустов.

— Ишь, мать его, — хмыкнул У Юньюй, — откуда только взялся этакий паршивец! Речи тут толкает и не боится, что язык-то ему враз отрежут! — И схватив свои ветки-хлысты, они рванулись к нам, как свора псов.

— Цзаохуа, помоги дядюшке! — крикнул Сыма Лян и бросился навстречу этим детинам гораздо выше его ростом.

Все четверо просто остолбенели от такого бесстрашия, а Сыма Лян, не дожидаясь, пока на него опустятся шелковичные ветки, ударил крепкой головёнкой в живот Вэй Янцзяо, безжалостному негодяю и сквернослову. Тот согнулся пополам и рухнул на землю, свернувшись, как ёж. Остальные — У, Го и Дин — обрушили на Сыма Ляна град ударов. Закрыв голову руками, Сыма Лян повернулся и бросился бежать. Вся троица за ним. Своим невероятным боевым задором он явно подзавел это местное отребье. По сравнению с трусливой овцой Цзиньтуном этот волчонок вызвал гораздо больший интерес. Под их возбуждённые крики на пребывающем в летаргическом сне лугу развернулась настоящая битва с погоней. Против волчонка Сыма Ляна эти трое выглядели здоровенными, злобными, но неповоротливыми деревенскими дворнягами. В Вэй Янцзяо волчьи и собачьи повадки сочетались, поэтому Сыма Лян и выбрал его для первого удара. Уложив его, он, считай, сбил наземь вожака собачьей своры. Бежал Сыма Лян то быстро, то медленно — именно так надо вести себя с восставшими из гроба мертвецами: он всё время резко менял направление движения и отрывался от них. Много раз, не удержавшись на резких поворотах, они падали. Под ногами у них расступалась и вновь смыкалась высокая, по колено, трава. Пронзительно вереща, из норок выскакивали целые выводки крошечных, с кулачок, крольчат. Одного, не слишком проворного, раздавит своей ножищей У Юньюй. Сыма Лян не только Убегал, но, бывало, и контратаковал на бегу. Сначала он петлял на всей скорости, увеличивая расстояние между собой и одним из гнавшихся за ним бугаёв, а потом вдруг выскакивал перед ним и проводил молниеносную атаку. Дин Цзиньгоу он сыпанул в лицо горсть земли, У Юньюя укусил за запястье, а Го Цюшэна, применив боевой приёмчик Косоглазой Хуа, ухватил за его хозяйство промеж ног, и изо всех сил сжал. Правда, и самому Сыма Ляну досталось по голове. Теперь уже все они бежали не так резво. Сыма Лян отступал к мосткам из соломы. Трое громил собрались вместе — на губах пена, дыхание с присвистом, как у прохудившихся мехов, — и продолжали неотступно гнаться за ним. Отдышавшийся Вэй Янцзяо устрашающе выгнул спину, как кот, стараясь потихоньку подняться. Он шарил руками вокруг в поисках своего ножа с костяной ручкой, который холодно поблёскивал в траве неподалёку.

— Последыш помещичий, мать твою разэтак, теперь ты точно не жилец! — бормотал он, стараясь нащупать нож, и его косые глаза подрагивали, как откладывающие яйца мотыльки. Находчивая Ша Цзаохуа подскочила к нему, как оленёнок, схватила нож и вернулась ко мне, держа его обеими руками.

— А ну отдай нож, предательское отродье! — поднявшись, грозно заорал Вэй Янцзяо и протянул руку. Не сводя глаз с заскорузлой лапищи, Ша Цзаохуа молча отступала, пока не ткнулась в меня попой. Он несколько раз бросался вперёд, но поспешно отскакивал, чтобы не наткнуться на остриё ножа. Сыма Лян в это время уже отступил до самых мостков.

— Вэй Янцзяо, мать-перемать! Двигай сюда, прикончи этого помещичьего сынка! И пошевеливайся! — заорал У Юньюй.

— Ну погоди, я с тобой ещё разберусь, девчонка, — прошипел Вэй Янцзяо. Он решил вооружиться целым кустом клещевины, но толстенный ствол не поддавался, и ему пришлось довольствоваться веткой. Размахивая ею, он рванулся к мосткам.

Под прикрытием тесно прижавшейся ко мне Ша Цзаохуа к мосткам поковылял и я. Течение в канаве под ними казалось довольно быстрым, из него стайками вылетали маленькие карпы. Одни перелетали через мостки, другие падали на них, возмущённо подпрыгивая, и их тела грациозно изгибались в воздухе. Между ног всё слиплось; спина, зад, ноги, шея — всё, куда пришёлся град ударов, невыносимо горело. Подташнивало, и во рту был какой-то мерзкий привкус. Я шатался, не в силах сохранить равновесие, и каждый шаг сопровождался стоном. Я опирался на худенькое плечо Ша Цзаохуа и, понимая, что ей тяжело, старался выпрямиться, но ничего не получалось.

Сыма Лян вприпрыжку нёсся в сторону деревни. Когда преследователи нагоняли его, он прибавлял прыти, а когда они тормозили, сбавлял темп и он. В результате этих маневров ему удавалось поддерживать в преследователях уверенность, что они вот-вот настигнут его, и в то же время держать их на безопасном расстоянии.

Лучи заходящего солнца окрасили туман над полями в алый цвет, из канав доносилось унылое кваканье лягушек. Вэй Янцзяо негромко перекинулся о чём-то с У Юньюем, и преследователи разделились. Вэй Янцзяо с Дин Цзиньгоу перебрались через канаву и побежали в противоположные концы поля. У Юньюй с Го Цюшэном продолжили преследование, но уже в умеренном темпе.

— Сыма Лян, а Сыма Лян, — громко подначивали они, — настоящие мужчины не убегают! Остановись, если ты не трус, и устроим настоящую схватку!

— Беги, брат, беги! — крикнула Ша Цзаохуа. — Не поддавайся на их штучки!

— До смерти изобью, дрянь паршивая! — обернулся У Юньюй, погрозив кулаком.

Ша Цзаохуа смело загородила меня с ножом в руке:

— Сунься, попробуй! Не боюсь я вас!

У Юньюй направился в нашу сторону, и Ша Цзаохуа, отступив, прижалась к моей ноге. Сыма Лян устремился к нам с криком:

— Только тронь её, башка паршивая, тут же бабу твою отравлю, эту торговку вонючую!

— Беги, брат! — снова закричала Ша Цзаохуа. — Эти псы Вэй и Дин хотят сзади подобраться!

Сыма Лян остановился, не зная, идти вперёд или повернуть назад. А может, он сделал это специально, потому что остановились и У Юньюй с Го Цюшэном. Появившиеся со стороны поля Вэй Янцзяо и Дин Цзиньгоу перешли канаву, выбрались на тропинку, по пояс испачканные в синей глине, и стали настороженно приближаться, будто окружая свирепых зверьков. Сыма Лян стоял уверенно и беспечно и, чтобы продемонстрировать эту показную беспечность, поднял руку, утирая взмокший от пота лоб. Со стороны деревни донеслись еле слышные крики матушки. Сыма Лян перебрался через канаву и понёсся, как птица, по узкой тропке между полями гаоляна и пшеницы.

— Отлично, парни, за ним! — возбуждённо воскликнул Вэй Янцзяо. И они, толкая друг друга, влезли в канаву, как стая уток, и пошлёпали, мокрые и грязные, за своей жертвой. Тропинка была скрыта колосьями, и до нас доносились лишь их шуршание и лающие голоса четвёрки преследователей.

— Дядюшка, жди здесь бабушку, а я на подмогу братцу Ляну.

— Мне страшно, Цзаохуа, — пролепетал я.

— Не бойся, дядюшка, бабушка сейчас придёт. — Она уже почти кричала. — Они могут убить брата Ляна! Зови давай: «Мама, я здесь! Мама!»

Ша Цзаохуа отважно прыгнула в канаву, погрузилась по грудь и стала барахтаться, поднимая зелёную рябь. Я боялся, что она утонет, но вскоре с ножом в руках она уже карабкалась на другой берег, с трудом вытаскивая из чавкающей глины свои тонкие, длинные ноги. Тапки она, в конце концов, там и оставила. Юркнув на тропинку, больше похожую на туннель, Ша Цзаохуа вмиг скрылась с глаз.

Переваливаясь с ноги на ногу и храпя, как корова, защищающая телёнка, подбежала матушка: отливающие золотом пряди волос, сияющее теплом желтоватое лицо.

— Мама! — вырвалось у меня, и из глаз брызнули слёзы радости. — Я жив! — Понимая, что вот-вот упаду, я проковылял несколько шагов и ткнулся в горячую, мокрую от пота матушкину грудь.

— Сыночек мой, — заплакала она, — кто тебя так отходил?

— У Юньюй, а ещё Вэй Янцзяо… — всхлипывал я.

— Ах они бандиты! — гневно воскликнула матушка. — Куда они подевались?

— За Сыма Ляном и Цзаохуа гоняются! — Я указал на тропинку. Там клочьями висел туман, в глубине зарослей раздался крик какого-то животного, а издалека доносились пронзительные вопли Ша Цзаохуа.

Матушка глянула в сторону деревни. За густой завесой тумана её уже было не видно, только слышался приглушённый, будто со дна реки, лай дворовых собак. Держа меня за руку, матушка — видимо, плюнув на всё, — полезла в канаву. Тёплая, как колёсная смазка, вода быстро поднялась по штанинам. Из-за дородности и маленьких ножек матушке было трудно брести по глине. Выкарабкалась она оттуда с превеликим трудом, цепляясь за траву по краям канавы.

Не отпуская моей руки, она шагнула на тропинку. Продвигались мы, согнувшись в три погибели, чтобы не расцарапать острыми листьями лицо и не выколоть глаза. Буйно разросшаяся трава и вьющиеся растения перекрывали проход, кололи ноги, и я мычал от боли. Намокшие раны невыносимо саднили, я был близок к тому, чтобы рухнуть на землю, и только сильная рука матушки влекла меня вперёд. День угасал, вокруг, в тёмной глубине полей, которым, казалось, нет конца, ожили диковинные зверюшки. Их было много: зелёные глаза, красные языки, писклявые острые мордочки. Казалось, я вхожу в мрачные адские чертоги. А это существо, вцепившееся в мою руку, оно пыхтит, как буйвол, и ломится вперёд несмотря ни на что — возможно ли, что это моя матушка? Не демон ли это, принявший её облик, чтобы утащить меня в ад? Я попытался вывернуться из её клещей, но она ухватила меня ещё крепче.

Наконец жуткий проход кончился. К югу от тропинки открылись чёрные, как лес, бесконечные поля гаоляна, а к северу — пустырь. Солнце уже почти закатилось, бесчисленным хором стрекотали сверчки. Нас гостеприимно приветствовала залитая огненно-красными отсветами заброшенная печь для обжига кирпича и черепицы. Но ужас! — среди куч необожжённого кирпича шла ожесточенная партизанская война Сыма Ляна и Ша Цзаохуа с ненавистной четвёркой громил. Обложившись кирпичами, противники швыряли их друг в друга. Положение Сыма Ляна и Ша Цзаохуа было явно незавидное: они уступали по возрасту, и силёнок в руках было маловато. С вражеской стороны осколки кирпичей и черепицы летели один за другим, так что моим спасителям и головы было не поднять.

— Прекратите! — закричала матушка. — Скоты, только и умеете что людей обижать!

В пылу схватки четвёрка не обратила на возмущённый крик матушки никакого внимания и продолжала обстрел, выйдя из своего укрытия и стараясь обойти позицию Сыма Ляна и Ша Цзаохуа с флангов. Поняв это, Сыма Лян, увлекая за собой Ша Цзаохуа, рванулся в сторону печи. Кусок черепицы угодил Ша Цзаохуа прямо в голову. Вскрикнув от боли, она зашаталась, словно у неё голова закружилась, но нож из руки не выпустила. Сыма Лян, подхватив пару кирпичей, метнул их в сторону противников, но те успели уклониться. И тут матушка, оставив меня под прикрытием высокого гаоляна, растопырила руки и рванулась к ним. Она походила на исполнительницу янгэ,[136]

босая — тапки её засосала жидкая грязь. Пятки жалко семенящих крохотных ножек-«лотосов» оставляли в пропитанной водой земле круглые вмятины.

Я видел, как Сыма Лян с Ша Цзаохуа, взявшись за руки, бежали в сторону заброшенной печи. В свете огромной красной луны — мы и не заметили, как она появилась, — на землю ложились их длинные чёрные тени, а тени их преследователей казались ещё длиннее. Они пружинистыми прыжками мчались за беглецами, оставив матушку далеко позади. Сыма Ляну приходилось тащить Ша Цзаохуа, и бежать быстрее он уже не мог. Когда они достигли открытого пространства перед печью, Сыма Ляна сбил с ног кирпич. Его запустил Вэй Янцзяо. Ша Цзаохуа бросилась на него с ножом, но он увернулся, удар пришёлся в пустоту, а подскочивший У Юньюй тут же свалил её на землю.

— Прекратите! — снова крикнула матушка.

Как бегущие по земле стервятники размахивают крыльями, так и они, двигая своими ручищами и ножищами, набросились на упавших. Ша Цзаохуа хрипло стонала, Сыма Лян даже не пикнул. Под ударами их тела катались по земле, и в лунном свете казалось, что четверо громил исполняют какой-то странный танец.

Матушка споткнулась, упала, но упрямо поднялась и мёртвой хваткой вцепилась сзади в плечи Вэй Янцзяо. Коварный хитрец согнул руки в локтях и резко ударил, попав ей прямо в грудь. Матушка охнула, отступила на шаг и хлопнулась на землю. Я тоже бросился на землю и зарылся в неё лицом. Казалось, из глаз хлынула чёрная кровь.

Четвёрка продолжала пинать Сыма Ляна с дикой яростью, это давно уже была не просто потасовка. Жизнь Сыма Ляна и Ша Цзаохуа висела на волоске. И тут из заброшенной печи вылез человек — огромного роста, весь в чёрном, с усами и бородой, всклокоченные волосы, перемазанное сажей лицо. Тело у него, казалось, задеревенело, а ноги затекли. Неуклюже выбравшись из печи, он тут же двинул большущим, с кувалду, кулаком У Юньюю по лопатке, да так, что она хрустнула. От боли этот герой с воплем плюхнулся на землю. Остальные трое замерли на месте.

— Сыма Ку! — испуганно воскликнул Вэй Янцзяо. Он повернулся и хотел дать дёру, но бешеный рык Сыма Ку заставил всех застыть, как от раската грома в чистом поле.

Второй удар железного кулака Сыма Ку пришёлся в глаз Дин Цзиньгоу. Ещё один удар — и Го Цюшэна вывернуло желчью. Сыма Ку ещё не замахнулся для следующего удара, а Вэй Янцзяо уже рухнул перед ним на колени и принялся отбивать частые поклоны, будто чеснок толок, скороговоркой умоляя:

— Господин мой, о господин, пощадите, это они меня заставили, сказали — вздуют, если не пойду с ними, зубы в кровь разбили… Господин, пожалейте…

Сыма Ку помедлил, а потом пнул его в зад. Вэй так и покатился, но быстро вскочил на ноги и дал стрекача, как заяц. Вскоре с дороги, ведущей в деревню, послышались его лающие крики:

— Ловите Сыма Ку! Предводитель Хуаньсянтуань[137]

Сыма Ку вернулся! Ловите Сыма Ку…

Сыма Ку поднял Сыма Ляна с Ша Цзаохуа и помог встать матушке. Та вся дрожала:

— Ты… ты человек или дух?

— Тёща, уважаемая… — Сыма Ку судорожно вздохнул, но тут же взял себя в руки.

— Папа, это правда ты?! — вскричал Сыма Лян.

— Я, сынок. А ты молодцом! Есть ли ещё кто дома, уважаемая тёща?

— Да до вопросов ли тебе? — озабоченно проговорила матушка. — Беги быстрее!

Со стороны деревни донеслись тревожные звуки гонга и одиночные винтовочные выстрелы.

Схватив У Юньюя за шиворот и чётко выговаривая каждое слово, Сыма Ку произнёс:

— А ты, грязный подонок, передай всему этому черепашьему отродью в деревне: если кто посмеет обидеть моих родственников, я, Сыма Ку, всю семью его под корень изведу, ни курицы, ни собаки не оставлю! Запомнил мои слова?

— Запомнил, запомнил… — пролепетал У Юньюй.

Сыма Ку убрал руку, и Юньюй мешком свалился на землю.

— Беги давай! Господи… — От волнения матушка даже ладошкой по плечу его хлопнула, так ей хотелось, чтобы он побыстрее скрылся.

— Отец, я с тобой… — захныкал Сыма Лян.

— Сынок, дорогой, — вздохнул Сыма Ку, — ты с бабушкой останешься.

— Отец, умоляю, возьми меня с собой… — канючил Сыма Лян.

— Не задерживай отца. Лян Эр, — рассердилась матушка. — Сейчас же отпусти его!

Сыма Ку встал перед матушкой на колени и торжественно поклонился до земли.

— Матушка! Вам вручаю дитя своё! Я, Сыма Ку, в долгу перед вами. В этой жизни мне его, похоже, не оплатить, но погодите — верну в следующей!

— Не досмотрела я за дочками твоими, — вновь запричитала матушка, — уж не держи на меня зла…

— Вы здесь ни при чём. За них я уже отомстил.

— Ступай, ступай же, — волновалась матушка. — Бежать тебе надо, схорониться подальше. А вот месть обидчику приведёт к мести ещё большей…

Сыма Ку бегом направился к печи, и когда появился вновь, на нём уже была накидка из камыша, пулемёт в руках и множество поблёскивающих пулемётных лент. В один миг он исчез среди шуршащих стеблей гаоляна.

— Помни, что я тебе сказала: схоронись подальше и не убивай всех подряд!

Над полем гаоляна снова повисла тишина. Землю заливал поток лунного света. Со стороны деревни волнами докатывались голоса.

Вэй Янцзяо привёл целую толпу ополченцев с фонарями, факелами, карабинами и пиками с красными кистями под началом районного уполномоченного службы безопасности. Они высыпали на площадку перед печью и с грозным видом окружили её. Уполномоченный Ян залёг со своей пластмассовой ногой за одной из куч кирпича и направил в сторону печи жестяной рупор:

— Сыма Ку! Сдавайся! От нас не убежишь!

Кричал он довольно долго, но ответа не последовало.

Вытащив револьвер, он прицелился в зияющий чернотой свод печи и выстрелил пару раз. Пули ударились в камень и откликнулись звенящим эхом.

— Гранаты сюда! — обернулся Ян к ополченцам.

Один подполз к нему, как ящерица, и передал пару гранат. Ян отвинтил крышку на ручке, выдернул кольцо, которое осталось у него на пальце, швырнул гранату в печь и поспешно вжался к землю. Прогремел взрыв. Уполномоченный тут же бросил ещё одну гранату. Грохот взрывов раскатился далеко вокруг, и над печью опять повисла тишина. Он схватился за рупор:

— Складывай оружие, Сыма Ку, и останешься жив! Мы пленных не обижаем! — В ответ ни звука, слышалось лишь стрекотание сверчков да громкое кваканье лягушек в канаве.

Осмелев, Ян встал с рупором в одной руке и пистолетом в другой и, крикнув: «За мной!», шагнул вперёд. За ним, пригнувшись, последовали двое храбрецов — один с карабином, другой с пикой. Протез уполномоченного скрипел на каждом шагу, а сам он клонился в сторону. Они беспрепятственно проникли в старую печь и вскоре выбрались оттуда.

— Вэй Янцзяо! — взревел уполномоченный. — Ну и где же он?

— Небом клянусь, из этой печи вылез! Не верите, у них вон спросите!

— Точно он? — зло уставился уполномоченный на У Юньюя и Го Цюшэна. Дин Цзиньгоу валялся на земле без сознания. — Не обознались?

— Похоже, он… — с опаской покосился в сторону гаоляна У Юньюй.

— Один он был? — продолжал расспрашивать Ян.

— Один…

— Вооружён?

— Вроде, да… Пулемёт в руках… Патронами увешан с головы до ног…

Не успел У Юньюй произнести эти слова, как уполномоченный и взвод ополченцев попадали на землю кто куда, как подкошенные.


Глава 33

Выставку наглядной агитации по классовой борьбе устроили в церкви. Длинная колонна учеников подтянулась ко входу, и тут вдруг, как по команде, все громко разревелись. От плача сотни детей — даланьская начальная школа к этому времени уже расширилась и стала основной для всею Гаоми, — казалось, разрыдалась сама улица. На каменных ступенях при входе в церковь стоял новый директор школы. С явно неместным произношением он громко увещевал:

— Дети, дети, успокойтесь, держите себя в руках! — Он вытер глаза серым носовым платком, потом звучно высморкался.

Дети умолкли, по одному зашли в церковь вслед за учителями и выстроились рядами у стены в специально очерченном мелом квадрате. Вся церковь была увешана картинками, нарисованными цветной тушью, с пояснительной надписью под каждой. Рядом, с указками в руках, стояли женщины-комментаторы.

Начала объяснения наша учительница музыки Цзи Цюнчжи. За избиение ученика она была сурово наказана, и её когда-то красивые большие глаза теперь безжизненно застыли на унылом, пожелтевшем лице. На возвышении, с которого прежде проповедовал пастор Мюррей, стоял недавно назначенный начальник района с «маузером» на бедре. Цзи Цюнчжи, указывая на рисунки, зачитывала подписи под ними, старательно выговаривая слова по-пекински.

На рисунках, висевших прямо перед учениками, была изображена природа дунбэйского Гаоми, а также историческая обстановка в обществе перед революцией и освобождением. Далее на картинке сплелись в клубок ядовитые змеи с раздвоенными красными языками. На голове у каждой было написано, кто она такая; на лбу одной из самых крупных красовалось имя отца Сыма Ку и Сыма Тина.

— «Жестоко угнетаемый ядовитыми змеями-кровососами, — бесстрастным голосом бегло читала Цзи Цюнчжи, — народ дунбэйского Гаоми прозябал в крайней нищете, жил хуже скота». — Она ткнула указкой в картинку, на которой была нарисована старуха с лицом как у верблюда, с дырявой корзинкой для подаяния и с посохом нищенки в руках. За её лохмотья цеплялась сморщенная, как обезьянка, девочка. Чёрными штрихами были обозначены падающие листья, тоже чёрные, что доказывало наличие пронизывающего холодного ветра. — «Многим беднякам пришлось покинуть свои дома и скитаться нищенствуя, а злые псы помещиков до крови кусали им ноги». — Указка Цзи Цюнчжи легко переместилась следующий рисунок: большие, чуть приоткрытые, чёрно-лаковые ворота с тремя золотыми иероглифами на табличке — Фушэнтан. Из ворот высовывается головка в шапочке с красной кисточкой — надо понимать, отродье тирана-помещика. Странное дело, этот помещичий сынок, розовощёкий и ясноглазый, вовсе не вызывал отвращения, наоборот, казался очень милым. А в ногу другого малыша вцепился здоровенный рыжий пёс.

Тут одна школьница начала всхлипывать. Этой, с позволения сказать, девочке из деревни Шакоуцзы было уже лет семнадцать-восемнадцать, а училась она во втором классе. Остальные с любопытством поглядывали на неё, пытаясь понять, чего это она расхныкалась. Один из учеников вскинул руку и, прервав Цзи Цюнчжи, выкрикнул лозунг. Та терпеливо ждала, не отрывая указки от рисунка. Тут же этот активист взвыл во всю глотку. Он якобы плакал, но в его покрасневших глазах не было ни слезинки. Я покосился на стоявших рядом учеников: рыдали все, и звуки эти становились всё громче, набегая волна за волной. Директор, стоявший на самом видном месте, одной рукой прикрывал лицо, а другой, сжатой в кулак, колотил себя в грудь. У стоявшего слева от меня конопатого Чжан Чжунгуана подбородок был мокрый от слюней, он тоже колотил себя в грудь обеими руками попеременно, от гнева или от горя — не знаю. Его семью зачислили в разряд крестьян-арендаторов, но до освобождения я часто видел этого «сына крестьянина-арендатора» на даланьском рынке, где он таскался за папашей, который зарабатывал на жизнь азартными играми. В руках у Чжунгуана обычно был кусок жареной свиной головы, завёрнутый в свежий лист лотоса, и он откусывал от него на ходу, отчего все щёки и даже лоб лоснились от жира. И вот из этого обожравшегося в своё время жирной свининкой разинутого рта текли слюни — от чувств. У пухлой девицы справа на обеих руках возле большого пальца было ещё по одному, нежно-жёлтому, как свежий бутон. Её звали, кажется, Ду Чжэнчжэн, но для нас она была Ду Люлю — Ду Шесть Шесть. Всхлипы, которые она исторгала, напоминали голубиное воркование. Крошечные пальчики, прижатые к лицу, подрагивали, как хвостики упитанных поросят, а меж ними сквозил лаково-чёрный, мрачный взгляд. Конечно, многие плакали искренне, и слёзы эти были для них так дороги, что их даже не вытирали. Мне, честно говоря, было не выдавить из себя ни слезинки, и я никак не мог взять в толк: неужели несколько грубо намалёванных картинок могут так разрывать душу? Но чтобы не слишком выделяться, я решил поступать как все. Ведь я заметил, что Ду Люлю мрачно зыркает на меня, и при этом знал, как глубоко она меня ненавидит. В классе мы сидим с ней рядом, и однажды во время вечерних занятий она тайком погладила меня по ноге этим своим лишним пальцем, а сама в это время продолжала бубнить урок. В нарушение всех правил дисциплины я тогда вскочил как ужаленный, получил от учительницы нагоняй и тут же всё выложил. Сомнения нет, поступил я глупо: разве следует мальчикам отвергать подобные поползновения со стороны девочек! А если не нравится, вовсе не обязательно рассказывать об этом всем. Разобрался я, что к чему, лишь через десятилетия и даже немного пожалел: и чего я тогда не… Но в тот день при виде извивающихся, как мясистые гусеницы, пальчиков я испытал лишь страх и отвращение. Когда я выдал её, она не знала, куда деваться от стыда. Хорошо, дело было вечером и в классе горели масляные лампы, они отбрасывали перед каждым большое, с арбуз, пятно желтоватого света. Опустив голову, она, запинаясь, проговорила под скабрёзное хихиканье сидевших сзади переростков:

— Я не специально, я хотела ластик у него взять…

На что я тут же выпалил, как последний болван:

— Нет, очень даже специально, она ещё меня щипнула.

— Замолчи, Шангуань Цзиньтун! — сурово одёрнула меня тогда Цзи Цюнчжи, которая кроме музыки учила нас ещё и родной речи.

С тех пор я стал заклятым врагом Ду Чжэнчжэн, и обнаружив однажды в своей сумке дохлого геккона, даже на минуту не усомнился, что это её рук дело. И если сегодня, в такой серьёзной обстановке, один я не буду размазывать по лицу ни соплей, ни слёз, всё может обернуться куда хуже. Задумай Ду Чжэнчжэн поквитаться со мной… последствиях страшно было даже подумать. Поэтому я закрыл лицо руками и, приоткрыв рот, стал издавать нечто вроде всхлипываний. Рыданий, при всех стараниях, у меня не получалось.

Цзи Цюнчжи возвысила голос так, что перекрыла всякий плач:

— «Реакционный класс помещиков жил в кутежах и распутстве. У одного Сыма Ку было четыре жены!» — Её указка стукнула по картинке, на которой Сыма Ку — с головой волка и туловищем медведя — длинными волосатыми лапами обнимал четырёх чудовищ в женском обличье. Две слева — с человечьими головами и змеиными телами, а те, что справа, — с рыжими лисьими хвостами. Рядом — стайка чудовищ поменьше. Это, понятное дело, потомство Сыма Ку. Среди них, должно быть, и маленький герой Сыма Лян. Интересно, в каком виде его здесь намалевали? В виде духа-кота с треугольными ушами? Или как духа-крысу с остренькой мордочкой, в красной курточке, с поднятыми маленькими лапками? По мне скользнул мрачный взгляд Ду Чжэнчжэн. — «Четвёртая жена Сыма Ку, Шангуань Чжаоди, — продолжала Цзи Цюнчжи, ткнув указкой в одну из женщин с лисьим хвостом, — голос учительницы звучал громко, но был начисто лишён эмоциональной окраски, — любила полакомиться деликатесами. Последним её увлечением была жёлтая кожа с окорочков молодых петушков. Чтобы потрафить ей, в доме Сыма Ку их перерезали целую гору!»

«Что за бред! — думал я. — Когда это вторая сестра ела жёлтую кожу с окорочков молодых петушков? Она курятину вообще в рот не брала. И не было никакой горы молодых петушков в доме Сыма!» Напраслина, возводимая на сестру, переполнила меня гневом и вызвала сильнейший протест против несправедливости. В результате из глаз у меня брызнули совершенно искренние слёзы. Я утирал их и утирал, а они всё лились и лились.

Свою часть комментариев Цзи Цюнчжи закончила и, тяжело дыша, отошла в сторону. Её место заняла недавно присланная из уезда учительница по имени Цаи. Она и слова не произнесла, а в её глазах с веками без складок под тонко очерченными бровями уже стояли слёзы. Тема её комментария просто дышала ненавистью: «Неслыханные злодеяния Хуаньсянтуань».[138]

Она исполняла возложенное на неё поручение со всей тщательностью и зачитывала одну за другой все подписи, указывая на каждую, будто знакомя с новыми иероглифами. На первом рисунке справа вверху чёрная туча закрывала серп луны, вверху слева падали чёрные листья, оставляя за собой чёрные линии. Ветер дул не зимний, явно осенний. Под чёрной тучей и серпом луны главный злодей дунбэйского Гаоми Сыма Ку в армейской шинели с портупеей, оскалив клыки и высунув красный язык, с которого капала кровь, сжимал торчащей из просторного левого рукава лапой уже зазубрившийся от убийств окровавленный кинжал размером с бычье ухо. В правой лапе он держал револьвер с грубо намалёванными язычками пламени у ствола, вероятно призванными обозначать, что оттуда вылетает пуля. Штанов на нём, как ни странно, не было, а внизу, под шинелью, волочился по земле здоровенный волчий хвост. Нижние конечности — коротенькие и чрезмерно толстые, без какого-либо соответствия верхним. Скорее это коровьи ноги, а не волчьи лапы, а вот когти точно принадлежат животному типа собаки. Возле него толклась свора злобных, омерзительных тварей, среди которых выделялась плюющая красным ядом очковая кобра.

— Это Чан Силу, реакционер, зажиточный крестьянин из деревни Шалянцзыцунь, — пояснила учительница Цай, ткнув указкой в голову очковой змеи. — А это, — она указала на дикую собаку, — гнусный деспот, помещик Ду Цзиньюань из Шакоуцзыцунь. — Ду Цзиньюань тащит за собой волчезубую палицу[139]

— конечно же, в крови. Изображённый рядом с ним Ху Жикуй, солдафон и наёмник из деревни Ванцзяцю, ещё сохранил человеческие черты, только лицо вытянутое, как морда мула. Реакционер и зажиточный крестьянин Ма Циньюнь из Лянсяньтунь мало отличался от медведя. В общем — шайка вооружённых до зубов кровожадных зверей, готовых под предводительством Сыма Ку наброситься на дунбэйский Гаоми. — Члены Хуаньсянтуань осуществляли разнузданную классовую месть. За короткий отрезок времени, менее чем десять дней, с невообразимой жестокостью, от которой волосы становятся дыбом, они убили тысячу триста восемьдесят восемь человек. — Указка ткнулась в довольно большой лист с серией рисунков, демонстрирующих, как это происходило. Это подобие словаря пыток, богато иллюстрированного, с подробными описаниями, от которых кровь стыла в жилах, вызвало целую волну горестных завываний. Сначала в этой серии рисунков были представлены традиционные методы умерщвления людей, такие как отсечение головы и расстрел. Затем методы становились изощрённее. — Это закапывание заживо, — указала на картинку Цай. — Как следует из названия, жертв закапывают в землю живыми. — Большущий ров, в нём несколько десятков людей с мертвенно-бледными лицами, а на краю рва тот же Сыма Ку даёт команду бандитам из Хуаньсянтуань забросать ров землёй. — «По свидетельству оставшейся в живых беднейшей крестьянки тётушки Го, урождённой Ма, — читала Цай подпись под картинкой, — уставшие от своих злодейств бандиты заставили революционных ганьбу и простых людей самих рыть себе могилы и закапывать друг друга. Когда люди уходили в землю по грудь, им становилось трудно дышать, грудь, казалось, готова была разорваться, кровь приливала к голове. Тогда бандиты из Хуаньсянтуань стреляли по головам, и кровь вместе с мозгами вылетала на высоту до одного метра». — На рисунке из торчащей из земли головы действительно бил фонтан крови. Он достигал верхнего края рисунка, а потом рассыпался каплями вишнёвого цвета.

Лицо учительницы побелело, — похоже, у неё закружилась голова. От дружного плача учеников, казалось, балки сотрясались, а мне в это время было не выжать ни слезинки. Судя по указанным на рисунках датам, когда Сыма Ку вёл разнузданную бойню, мы с матушкой, а также революционные ганьбу и активисты отходили в прибрежные районы северо-востока. Неужели Сыма Ку действительно способен на подобную жестокость? А у Цай и в самом деле закружилась голова, и она прислонилась ею ко рву, в котором живьём закапывали людей: казалось, маленький человечек из Хуаньсянтуань поднимает лопату земли, чтобы присыпать и её. На лице Цай выступили капли пота, и она стала медленно сползать на пол, увлекая за собой прикреплённый к стене рисунок. И вот она уже сидит у стены, на голове — белый лист бумаги, и на него, кружась, падают серые хлопья пыли.

Это было столь неожиданно, что стенания школьников тут же стихли. Подбежавшие районные чиновники быстренько вынесли учительницу на свежий воздух. Их начальник, мужчина средних лет с родимым пятном на пол-лица, сурово объявил, держась за деревянную кобуру «маузера» на бедре:

— Товарищи школьники! Теперь мы попросим тётушку Го, урождённую Ма, из деревни Шалянцзыцунь поделиться воспоминаниями о том, что она пережила лично. Пригласите, — кивнул он районным ганьбу помоложе.

Все взоры обратились на ветхую дверцу, которая вела в придел, где когда-то обитал пастор Мюррей. Как будто ждали выхода знаменитого актёра. Повисшую тишину вдруг разорвал донёсшийся из дворика протяжный вопль. Двое ганьбу ввели под руки седовласую старушонку. Прикрыв рукавом рот и запрокинув голову, она сотрясалась в горестных рыданиях. Все тут же с готовностью присоединились к ней и проплакали минут пять. Наконец она утёрлась, расправила рукава и проговорила:

— Не плачьте, дети, мёртвых слезами не воскресишь, а живым нужно жить дальше.

Затихнув, все уставились на неё. Эти вроде бы простые слова показались мне исполненными глубокого смысла. А старуха тут же сконфуженно бросила:

— Чего говорить-то? Дело прошлое, и говорить тут не о чем. — Она развернулась и собралась было выйти из церкви, но её остановила подскочившая Гао Хунъин, председатель женсоюза её деревни:

— Но вы же сначала согласились, тётушка, верно? Как же так — в последний момент и на попятный?! — Она была явно расстроена.

Тут к старухе очень вежливо, обходительно обратился районный начальник:

— Вы, почтенная, просто расскажите, как эти убийцы из Хуаньсянтуань людей живьём закапывали. Пусть дети получат урок, чтобы не забывали прошлое. Товарищ Ленин сказал: «Забывать прошлое — значит предавать его».

— Ну раз товарищ Ленин хочет, так и быть, расскажу. — Старуха глубоко вздохнула. — В тот вечер светила полная луна, такая яркая — хоть узоры вышивай. Такие светлые ночи нечасто случаются. В детстве один старец рассказывал, что во времена смуты «длинноволосых»[140]

луна тоже была такая светлая. Мне не спалось, всё казалось, беда какая случится. А раз сон не идёт, дай, думаю, схожу к матери Фушэна в западный проулок, одолжу заготовку для тапок, заодно и поговорю о жене для Фушэна. Племянница у меня девка на выданье. Ну, вышла я из ворот, глядь — Сяо Шицзы с большим сверкающим мечом в руках ведёт под конвоем Цзиньцая, его жену, мать и двоих детей. Старшему лет семь-восемь, а младшенькой два с небольшим. Старший плетётся за бабкой, ревёт от испуга; младшенькая тоже плачет на руках у матери. У самого Цзиньцая одна рука висит плетью, на плече рана глубокая, всё в крови — ужас один. За спиной Сяо Шицзы ещё трое громил, на лицо вроде знакомые, все с мечами и глядят зверем. Хотела было улизнуть, да поздно, заметил меня этот ублюдок Сяо Шицзы. К слову сказать, мы с его матерью в каком-то дальнем родстве. Вот он и говорит: «Никак моя тётушка?» — «Шицзы, когда это ты вернулся?» — говорю. «Вчера вечером» — отвечает. «А это чего?» — «Ничего, ищу вот этой семье место для ночлега». Вижу, дело-то нехорошее, и говорю: «Мы же все соседи, Шицзы, как бы плохо всё ни складывалось, разве годится так-то?» — «Никакой вражды меж нами нет, — отвечает. — И отцы наши вовсе не враждовали, даже побратались. Но он всё же отца моего на дереве повесил, всё денег хотел с него получить». Тут взмолилась мать Цзиньцая: «Почтенный племянник! Названый брат не ведал, что творит! Пощади его ради старой дружбы, я, старуха, на коленях молить буду». — «Не надо, мама, не просите его!» — Это уже Цзиньцай заговорил. «Молодец, Цзиньцай, — похвалил Сяо Шицзы. — Что-то от мужика в тебе осталось, недаром командиром ополчения сделали». — «Вы только несколько дней и продержитесь», — заявляет Цзиньцай. «Верно говоришь, — согласился Сяо Шицзы. — Я тоже считаю, что дней десять или пару недель. Но чтобы разделаться с твоей семьёй, и этого вечера хватит». Тут я обращаюсь к нему, как старшая к младшему: «Отпустил бы ты семью Цзиньцая, Сяо Шицзы, иначе не племянник ты мне больше!» А он как зыркнет на меня: «Кто это, ети его, племянником тебе приходится? Ты это брось примазываться. Тогда вон я нечаянно цыплёнка у тебя раздавил, так ты мне голову дубиной проломила!» — «Эх, Шицзы, — говорю, — ничего-то в тебе нет человеческого». Тогда он поворачивается к этим трём бугаям: «А что, братва, сколько человек у нас на счету сегодня?» — «Если с этой семейкой, то девяносто девять получается», — отвечает один. «Ну что, дальняя родственница, десятая вода на киселе, — заявляет Сяо Шицзы, — придётся тебя прихватить для ровного счёта». Я как услышала, аж похолодела: убить хочет, ублюдок! Повернулась — и бегом к дому. Да разве мне с ними тягаться! Эта дрянь Сяо Шицзы никакой родни не признаёт. Заподозрил однажды, что у жены есть кто-то на стороне, так спрятал ручную гранату в печке. Мать его спозаранку полезла золу выгребать, там её и нашла. Запамятовала я этот случай, да и язык свой распустила, вот и угодила в беду. Привели они Цзиньцая с семьёй и меня заодно к песчаному хребту Шалянцзы, и один принялся яму копать. В песке копать невеликий труд, много времени не заняло. Луна белая светит — аж глазам больно, всё вокруг видно как днём: трава, цветочки, муравьи… Сяо Шицзы к краю ямы подошёл и командует: «Покопай-ка ещё чуток, а то Цзиньцай вон какой вымахал, что твой, ети его, мул». И детина с лопатой стал копать дальше, знай песок мокрый наверх выбрасывает. «Ну, Цзиньцай, может, сказать чего хочешь?» — спрашивает Сяо Шицзы. «Я у тебя, Шицзы, ничего просить не собираюсь, — говорит Цзиньцай. — Да, я убил твоего отца. Не я, так другой бы кто убил». — «Мой отец был человек бережливый, вместе с твоим рыбой и креветками торговал, подзаработал немного, вот и купил несколько му земли. Твоему не повезло: деньги у него стащили. Ну а мой-то, скажи на милость, в чём провинился?» — пытает его Сяо Шицзы. «В том, что землю купил, — отвечает Цзиньцай. — Землю купил, вот и вся вина!» — «А скажи, Цзиньцай, если честно: кто бы не хотел землицы прикупить? Твой отец, например? Или ты сам?» — «Не надо мне вопросы задавать, — отмахнулся Цзиньцай. — Всё равно не отвечу. Ну что, докопал?» — спрашивает детину с лопатой. — «Докопал», — отвечает тот. Тут Цзиньцай, ни слова не говоря, прыгает вниз. Яма ему по шею оказалась. «Шицзы, хочу пару лозунгов крикнуть». — «Кричи на здоровье. Мы с тобой дружили, ещё когда с голым задом бегали, так что к тебе отношение особое. Кричи что хочешь». Цзиньцай подумал, поднял здоровую руку и крикнул: «Да здравствует Компартия! Да здравствует Компартия!! Да здравствует Компартия!!!» Только это и прокричал. «Ну, накричался?» — спрашивает Сяо Шицзы. — «Накричался». — «А ну, крикни ещё пару раз, больно звонко у тебя получается». — «Хватит, не буду больше. Крикнул три раза, и довольно». — «Ну и ладно. Теперь ты спускайся, тётушка!» — подтолкнул Сяо Шицзы мать Цзиньцая. Та бух на колени и ну отвешивать ему земные поклоны. А он вырвал у здоровяка лопату и столкнул старуху в яму. Остальные спихнули туда жену и детей Цзиньцая. Дети — в слёзы, их мать тоже. «А ну не плакать! — рыкнул Цзиньцай. — Закрыли все рот! Стыдоба, позор один». Все тут же умолкли. «А с этой как быть, командир?» — указывает на меня один из его подручных. — Тоже сталкивать?» А Цзиньцай из ямы, не дожидаясь ответа Сяо Шицзы, кричит: «Сяо Шицзы, уговор был, для нашей семьи отдельная яма, нечего нам чужаков сталкивать!» — «Не волнуйся, Цзиньцай, — успокоил его Сяо Шицзы, — я твои чувства понимаю. Эту дрянь старую… — Он обернулся к здоровяку. — Подустал ты, дружище, но выкопай ещё одну яму, её вот закопать». Его подручные разделились: один для меня яму копает, другие забрасывают семью Цзиньцая. «Мама, песок в глазках, не видно ничего…» — захныкала девочка. Мать рукавом накрыла ей голову. Сын Цзиньцая попытался выкарабкаться, но один из молодцов лопатой спихнул его обратно. Мать Цзиньцая сидела на дне, и её засыпало первой. «Эх, коммунисты, коммунисты, — бормотала она, задыхаясь и тяжело дыша, — по вашей вине мы, матери, смерть принимаем!» — «Ну вот, как смерти в глаза глянули, так и прозрели, — обрадовался Сяо Шицзы. — Цзиньцай, а ну крикни три раза «Долой коммунистов!», и кого-нибудь из твоей семьи на вырост оставлю. Будет кому приходить к тебе на могилу поминать». — «Цзиньцай, Цзиньцай, ну крикни же быстрее, крикни!» — хором взмолились его жена с матерью. У Цзиньцая лицо полузасыпано, глаза яростно выпучены, как два бубенчика, — вот уж вправду настоящий мужчина. «Нет, не стану кричать». — «Ну-ну, кремень», — уважительно крякнул Сяо Шицзы. А сам вырвал у одного из подручных лопату и ну засыпать яму. Мать Цзиньцая уже затихла. Жену засыпало по горло, скрылась под песком дочка, у сына одна макушка торчит, руки поднял, машет вслепую. У жены Цзиньцая из носа и ушей чёрная кровь сочится, рот — ямина чёрная, а оттуда доносится: «Как больно, больно-то как…» — «Ну что?» — опустил лопату Сяо Шицзы. Цзиньцай храпит, как буйвол, голова распухла — большая, что твоя корзина. «Отлично, Шицзы», — еле выдохнул. «Ради нашей детской дружбы, Цзиньцай, вот тебе ещё одна возможность. Крикни «Да здравствует Гоминьдан!» — тут же отрою». А Цзиньцай — глаза выпучены, слова еле выговаривает — «Да здравствует Компартия…». Сяо Шицзы разъярился окончательно, снова принялся яму песком заваливать, лопата за лопатой. Жену и сына Цзиньцая. Уже всё, не видать совсем, но песок шевелится — значит, живые ещё. У Цзиньцая голову распёрло, огроменная, просто страх. Говорить уже не может, из носа и из глаз кровь течёт, вены на лбу вздулись, как черви шелкопряда. Сяо Шицзы попрыгал на песке, утрамбовал, потом присел на корточки: «Ну а теперь как оно, приятель?» Цзиньцаю уже и не выдавить ничего. Сяо Шицзы постучал по его голове согнутым пальцем и подручного своего спрашивает: «Мозги живого человека пробовал когда-нибудь, братан?» — «Кто же станет пробовать такое! Тьфу, мерзость, сдохнуть можно!» — сплюнул тот. «А что, есть такие, — заявляет Сяо Шицзы. — Командир Чэнь, например. Говорит, если добавить соевого соуса и имбиря порезать, на вкус что твоя простокваша из соевого молока».[141]

Тут из моей ямы здоровяк вылезает. «Готово, командир!» — докладывает. Сяо Шицзы подошёл, глянул — и ко мне: «Ну, давай сюда, тётушка, десятая вода на киселе, полюбуйся, какой склеп тебе вырыли». — «Ох, Шицзы, Шицзы, — взмолилась я, — смилуйся, пощади старуху». — «Для чего жить-то в таких годах? — заявляет. — Опять же, отпущу тебя, придётся искать кого, чтобы ровно сотня сегодня вышла». — «Тогда заруби уж лучше мечом, страсть ведь какая — чтобы живьём закопали». — «Жить куда ужаснее, — молвит этот ублюдок. — А после смерти в рай попадёшь». И спихивает меня ногой в яму, черепашье отродье. Тут из-за Шалянцзы слышатся крики, показалась целая толпа народу, а впереди всех — Сыма Ку, младший хозяин Фушэнтана. Я у его третьей жены в услужении была и тут же подумала: вот он, мой избавитель! В высоких кавалерийских сапогах, идёт, покачивается. Всего несколько лет не видела, а постарел заметно. «Кто такие?» — спрашивает. «Это я, Сяо Шицзы!» — «Что здесь делаете?» — «Закапываем вот!» — «Кого закапываете?» — «Командира ополчения деревни Шалянцзыцунь Цзиньцая с семьёй». Подходит ближе. «А в этой яме кто?» — «Спасите, — кричу, — младший хозяин! Я — жена Го Лого, вашей третьей жене прислуживала». — «A-а, ты, — признал он меня. — И как же тебя угораздило попасть к нему в лапы?» — «Да сболтнула лишнего, младший хозяин, явите милость!» — «Отпусти её», — велит Сыма Ку. «Но, главнокомандующий, — говорит этот паршивец Сяо Шицзы, — если отпустить её, ровно сотни не выходит». — «Брось эти свои «ровно — не ровно». Коли надо — убивайте, не надо — и убивать незачем». Один из молодцов протянул мне лопату, я ухватилась и вылезла. Вот и говорите, что хотите, а Сыма Ку человек рассудительный. Так и закопал бы меня живьём этот ублюдок Сяо Шицзы, кабы не он.

Тут районные ганьбу старуху Го и выпроводили.

Смертельно-бледная учительница Цай подняла указку и вернулась на своё место, чтобы продолжить объяснения по «словарю пыток». Хотя в глазах у неё стояли слёзы и говорила она заунывно и печально, школьники больше не плакали. Оглядевшись, я увидел на лицах тех, кто только что бил себя кулаком в грудь, усталость и нетерпение. Все эти рисунки, от которых разило кровью, уже поперёк горла встали, словно вымоченные, а потом высушенные лепёшки. По сравнению с авторитетным рассказом старухи Го, которая прошла через всё сама, рисунки и объяснения казались фальшивыми и лишёнными эмоций.

В голове крутилось всё, испытанное старухой Го: и белый, до рези в глазах, лунный свет, и большая, как корзина, голова Цзиньцая, и этот злобный и хитроумный, как рысь, Сяо Шицзы. Образы эти были живые, а те, на картинках, всего лишь сухие лепёшки.


Глава 34

Меня выволокли из школы.

Там уже собралась целая толпа, было ясно — ждут меня. Подошли два вооружённых ополченца, принесли верёвку и связали меня, обмотав несколько раз вокруг тела. Верёвка была большая, остался ещё длинный конец, за который один из них потащил меня как скотину. Второй шёл сзади, уткнув мне в спину ствол винтовки. Народ на улице таращился на меня во все глаза. Навстречу нам, еле волоча ноги, тоже двигались несколько человек. Очень скоро я разглядел матушку, старшую сестру, Сыма Ляна и Ша Цзаохуа, связанных одной верёвкой друг за другом. Юйнюй и Лу Шэнли, хоть и свободные, жались к матушке, но их всякий раз отгоняли здоровяки ополченцы. Встретились мы у ворот районной управы — у Фушэнтана. Я глянул на них, они — на меня. Сказать было нечего, чувствовали они наверняка то же, что и я.

Нас провели через несколько дальних двориков Фушэнтана в самый конец, в комнату, выходившую на юг. От окна ничего не осталось: рама была выдрана вместе с бумагой — как будто эту зияющую дыру пробили специально, чтобы снаружи можно было увидеть происходящее внутри. В углу я заметил скрючившегося Сыма Тина: лицо в синяках, передних зубов нет. Он грустно посмотрел на нас. Этот дальний дворик за окном был огорожен высокой стеной, но её проломили, словно для того, чтобы был удобный проход. За стеной прохаживались вооружённые ополченцы, южный ветер с полей трепал их одежду. Из угловых башенок доносилось клацанье передергиваемых затворов.

Вечером районные ганьбу повесили четыре газовых фонаря, поставили стол и шесть стульев. Принесли хлысты, дубинки, пучки лозы, стальные цепи, верёвки, ведро и метлу. Установили сколоченный из толстых досок, пропитанный кровью станок, на каких колют свиней, положили на него длинный нож — таким при этом пользуются мясники, а ещё короткий, с помощью которого снимают шкуру, стальные крюки — подвешивать куски мяса — и ведро, чтобы собирать кровь. В общем, не комната, а скотобойня.

В сопровождении целого взвода ополченцев, поскрипывая пластмассовым протезом, в комнату вошёл оперуполномоченный Ян. Обвисшие под собственной тяжестью толстые щёки, складки жира под мышками, которые колыхались при движении рук. Усевшись за стол, он не спеша начал готовиться к допросу. Достал висевший на бедре воронёный «маузер», снял с предохранителя и положил перед собой. Потом взял у одного ополченца жестяной рупор и поставил рядом. Выложил кисет и трубку. Наконец, наклонившись, отстегнул и водрузил на край стола свою пластмассовую ногу. Под ярким белым светом фонарей она отсвечивала жутким красноватым цветом плоти. Наверху болталось несколько кожаных ремешков, вся поверхность гладкая, только на голени чёрные порезы. Обутая в потрёпанный башмак на рваном носке, она лежала на столе, как верный, преданный страж уполномоченного.

Остальные ганьбу чинно расселись по обе стороны от него, вытащили ручки и бумагу и приготовились записывать. Ополченцы прислонили винтовки к стене, закатали рукава, разобрали плети и дубинки и встали, посапывая с присвистом, в две шеренги друг против друга, подобно исполнителям наказаний в ямыне.[142]

Совсем

уже павшая духом Лу Шэнли обхватила ногу матушки и расплакалась. На длинных ресницах восьмой сестрёнки повисли слёзы, но на губах играла чарующая улыбка. В любых, даже самых тяжёлых, обстоятельствах сестрёнка была обворожительна. Мне стало мучительно стыдно за своё поведение в младенчестве, когда я не допускал её к матушкиной груди. Матушка с безучастным видом смотрела на яркий свет фонарей.

Уполномоченный набил трубку, вытащил спичку с белой головкой и чиркнул по шершавой поверхности стола. Спичка с шипением вспыхнула. Шлёпая губами, он прикурил, отшвырнул спичку, зажал трубку большим пальцем и стал со смаком затягиваться, выпуская из ноздрей струйки белого дыма. Когда трубка погасла, он выбил остатки табака о ножку стула и, отложив трубку, взялся за рупор. Направив раструб в сторону провала, будто там стояли бесчисленные слушатели, он громко обратился к нам:

— Шангуань Лу, Шангуань Лайди, Шангуань Цзиньтун, Сыма Лян, Ша Цзаохуа, вам известно, за что вы арестованы?!

Мы все повернулись к матушке. Она по-прежнему смотрела на газовые фонари, её опухшее лицо казалось прозрачным. Губы шевельнулись, но она не произнесла ни звука, только мотнула головой.

— Мотать головой не ответ, — заявил уполномоченный. — На основании активных разоблачений народных масс и тщательного расследования мы собрали немало фактов. Под руководством урождённой Лу семья Шангуань долгое время укрывала Сыма Ку, контрреволюционера номер один в дунбэйском Гаоми, врага народа, на совести которого немало кровавых преступлений. Кроме того, накануне вечером кто-то из семьи Шангуань уничтожил выставку наглядной агитации по классовой борьбе, а ещё исписал доску в школе лозунгами реакционного содержания. Эти преступления дают нам полное право ликвидировать всю вашу семью. Но с учётом соответствующих указаний даём вам последний шанс. Надеюсь, вы сообщите властям, где скрывается гнусный бандит Сыма Ку, чтобы этот злобный зверь как можно быстрее попал в руки правосудия. Кроме того, вам придётся назвать того, кто повинен в уничтожении выставки наглядной агитации по классовой борьбе и в написании реакционных лозунгов. Мы, конечно, знаем, чьих это рук дело, но смягчение наказания возможно лишь после добровольного признания вины. Всё понятно?

Мы хранили молчание.

Ян схватил «маузер» и с размаху шарахнул по столу, не отрывая губ от рупора, по-прежнему направленного в сторону оконной дыры, и заорал:

— Шангуань Лу, понятно, что я сказал?!

— Напраслина всё это, — спокойно произнесла матушка.

— Напраслина, — повторили за ней мы.

— Напраслина, говорите? Мы добрых людей напрасно не обвиняем, но и виновных не отпускаем. Подвесьте-ка их всех.

Мы отбрыкивались, кричали и плакали, но удалось лишь оттянуть неизбежное. В конце концов нам связали руки за спиной и подвесили на прочной сосновой балке. Матушку дальше всех к югу, за ней Лайди и Сыма Ляна, потом меня и Ша Цзаохуа. Профессионально действовали эти ополченцы, — видно было, что подвешивать на дыбу они мастера. На балке заранее закрепили пять блоков, так что и подтягивать вверх можно было без особых усилий. Болели запястья, но это ещё куда ни шло, а вот плечевые суставы ломило невыносимо. Голова против воли падала на грудь, шея вытягивалась дальше некуда. К ногам будто гири привязаны. Я тихонько повизгивал. Сыма Лян даже не пикнул. Лайди стонала, а Ша Цзаохуа молчала. Под дородным телом матушки верёвка натянулась как струна. Матушка быстро и обильно вспотела, и от спутанных волос поднимался пар. Лу Шэнли с Юйнюй покачивались, обхватив её за ноги. Ополченцы отпихивали их, как цыплят, они вновь устремлялись к матушке, и их опять отталкивали.

— Может, и этих подвесить? — спросил кто-то из ополченцев.

— Нет, действуем по инструкции, — твёрдо заявил опер.

Лу Шэнли нечаянно стащила у матушки с ноги тапок. Пот стекал у неё на большой палец и капля за каплей падал на пол.

— Будете говорить? — спросил Ян. — Расскажете, и вас тут же опустят.

— Детей опустите… — задыхаясь, с трудом подняла голову матушка. — Я во всём виновата…

— А ну вздуйте их, да как следует! — крикнул уполномоченный в сторону окна.

Ополченцы похватали хлысты и дубинки и с громкими криками принялись методично избивать нас. Я взвыл от боли, вскрикнули старшая сестра и матушка. Ша Цзаохуа даже не дёрнулась: наверное, потеряла сознание. Опер и ганьбу колотили по столу и выкрикивали ругательства. Несколько ополченцев затащили Сыма Тина, как свинью, на станок, и один принялся охаживать его по заду чёрной металлической дубинкой.

— Второй брат, гадёныш этакий, выходи, признавайся, что натворил! — вопил с каждым ударом Сыма Тин. — Вы не смеете так избивать меня, у меня столько заслуг…

Ополченец молча орудовал дубинкой, будто отбивал кусок гнилого мяса. Один ганьбу лупил плетью по кожаному бурдюку с водой, другой хлестал лозой по мешку. Звуки ударов, настоящих и имитируемых, громкие вопли и крики — всё смешалось в ужасный шум и гам. В нещадно ярком свете газовых фонарей по стенам плясали тени плетей и дубинок…

Через какое-то время — пожалуй, столько длится урок в школе — ополченцы отвязали верёвку. Тело матушки тяжело рухнуло на пол. Развязана ещё одна верёвка — упала старшая сестра. Так, одного за другим, опустили нас всех. Принесли ведро ледяной воды и плеснули на нас из черпака. Мы тут же пришли в себя, но не могли двинуть ни рукой, ни ногой.

— Сегодня вас только припугнули, — проскрежетал Ян. — Подумайте хорошенько. Будете говорить — все проступки будут прощены и вас отпустят. Будете молчать — готовьтесь кое к чему похуже.

Он пристегнул протез, убрал трубку и «маузер», велел ополченцам глядеть за нами в оба и удалился в сопровождении ганьбу, покачиваясь и поскрипывая.

Ополченцы закрыли дверь на засов и в обнимку с винтовками устроились в углу перекурить. Мы приткнулись к матушке, тихонько всхлипывая, не в силах вымолвить ни слова. Матушка гладила нас одного за другим распухшей рукой. Сыма Тин стонал от боли.

— Эй вы, не молчали бы лучше! У уполномоченного Яна и камни сознаются, а вы из плоти и кожи. Ну продержались сегодня, а вот хватит ли вас на завтра — вопрос.

— Сыма Ку, если он мужчина, самому бы явиться с повинной, и все дела, — подхватил другой. — Сейчас в зелёнке схорониться ещё можно, а зима придёт — куда спрячешься?

— Вот уж настоящий зверюга, этот зятёк ваш. В конце прошлого месяца отряд уездной безопасности обложил его в камышах на Баймаху, но он ушёл. Очередью из пулемёта семь человек на тот свет отправил. И командир отряда без ноги остался.

Похоже, они на что-то намекали, только вот на что — не ясно. Но мы всё же будто весточку получили от Сыма Ку. Ведь после той стычки у печи он как в воду канул. Мы-то надеялись, что он укроется где подальше, а он продолжал валять дурака и навлёк на нас неприятности здесь, в Гаоми. Ведь озеро Баймаху — это к югу от деревни Лянсяньтунь, ли в двадцати от Даланя. Там Мошуйхэ сильно разливается — настоящее озеро в низине, с густыми зарослями камыша и стаями диких уток.


Глава 35

На следующее утро из уезда верхом примчалась Паньди. Она просто клокотала от ярости и хотела разобраться с районными. Но после посещения канцелярии поутихла. К нам она заявилась вместе с районным начальником. Мы уже полгода её не видели и понятия не имели, чем она занимается. Она очень осунулась. По засохшим потёкам молока на одежде было понятно, что у неё грудной ребёнок. Мы встретили её холодно.

— И чем же провинилась твоя мать, а, Паньди? — проговорила матушка.

Паньди покосилась на районного начальника: с деланым безразличием он уставился на высокую стену за оконным проёмом.

— Мама… потерпите… — Голос у неё дрогнул. — Надо верить власти… Власть не станет на добрых людей напраслину возводить…


Паньди неумело пыталась утешить нас, а в это время за озером Баймаху, на заросшем соснами семейном кладбище учёного из Ханьлинь,[143]

вдова из деревни Шакоуцзыцунь по имени Цуй Фэнсянь, которую считали лисой-оборотнем, ритмично постукивала чёрным голышом по позеленевшей стеле на могиле учёного, где в камне восхвалялись его золотые слова и выдающиеся деяния. Этот звонкий стук смешивался со стуком дятла, среди деревьев мелькал развёрнутый веером белый хвост серой сороки. Постучав, Цуй Фэнсянь уселась на жертвенный столик и стала ждать. С напудренным лицом, в аккуратной и чистой одежде, с бамбуковой корзинкой в руке, покрытой цветастым платком, она смотрелась как молодая сноха, идущая навестить родителей. Из-за стелы появился Сыма Ку.

— Напугал до смерти, чертяка! — отпрянула она.

— Тебе-то чего бояться? Разве лисы-оборотни боятся призраков?

— Дело-то вон как повернулось, а у него одни красивые слова на уме! — рассердилась Цуй Фэнсянь.

— А как оно, собственно, повернулось? Всё прекрасно как никогда, — возразил Сыма Ку. — Это местное черепашье отродье всё ещё надеется поймать меня? Ха-ха, размечтались! — И он похлопал по висевшему на груди пулемёту, по сверкающему немецкому «маузеру» за поясом и «браунингу» в кобуре. — Тёща хочет, чтобы я бежал из Гаоми, а зачем, спрашивается? Это моя родина, здесь могилы моих предков, здесь всё меня знает: каждая травинка, каждое деревце, каждый холм и речка. Здесь мне привольно и радостно, а ещё здесь такая огненная лиса, как ты. Ну скажи, разве могу я уйти отсюда? — Далеко в камышах, чем-то напуганная, взлетела стая диких уток, и Цуй Фэнсянь зажала ему ладонью рот. — Не волнуйся, — отвёл её руку Сыма Ку. — Восьмая армия[144]

уже получила от меня урок, а уток спугнул стервятник. Видать, мертвечиной полакомиться прилетел.

Она потянула его в дальний угол кладбища:

— У меня для тебя срочная новость.

Раздвигая густые заросли колючек, они пробрались в просторный склеп.

— Ай! — вырвалось у поранившейся Цуй Фэнсянь.

Сыма Ку снял пулемёт, зажёг светильник на стене, повернулся и заботливо взял её за руку:

— Сильно поранилась? Дай взгляну.

Цуй попыталась вырвать руку:

— Ничего, ничего страшного.

Но он уже сунул её палец себе в рот и жадно присосался.

— Вампир этакий… — простонала Цуй Фэнсянь.

Сыма Ку вынул изо рта палец и впился ей в губы, а лапищами грубо ухватил за грудь. Она извивалась в возбуждении, корзинка выпала у неё из рук, и по позеленевшим плиткам пола раскатились коричневатые варёные яйца. Сыма Ку поднял её на руки и положил на широкую крышку четырехосновного гроба…

Лёжа на этой крышке нагишом и прикрыв глаза, он облизывал кончики давно не стриженной бороды. Цуй Фэнсянь, разминавшая мягкими пальчиками костяшки пальцев его больших рук, вдруг уткнулась распалённым лицом в костистую грудь, от которой пахло диким зверем, и стала легонько покусывать, приговаривая с полной безнадёжностью в голосе:

— Злой дух-губитель, вот ты кто. Когда ты у власти, я тебе не нужна, а как пошло наперекосяк — сразу ко мне… Прекрасно понимаю: любой женщине, что свяжется с тобой, добра не будет, но ничего не могу с собой поделать. Стоит тебе махнуть хвостом, и уже бегу, будто сучка какая… Ну скажи, дьявол, что в тебе так завораживает женщин и заставляет лететь по первому зову сломя голову? Даже если понимают, что их ждёт адский огонь, они бросаются в эту бездну с широко открытыми глазами.

Сыма Ку это слегка задело, но он всё же усмехнулся и прижал её руку к своей груди, там, где ощущалось мощное биение:

— Это всё оно, моё сердце, моё искреннее сердце. Я женщин всем сердцем люблю.

— Сердце-то у тебя одно, — покачала головой Цуй Фэнсянь. — Разве можно делить его?

— На сколько частей ни раздели, каждая — чистосердечная. И ещё благодаря этому. — С двусмысленной улыбкой он увлёк её руку вниз.

Цуй Фэнсянь вырвала руку и ущипнула его за губу:

— Ну вот что делать с таким чудовищем, как ты? Уже затравили до того, что спит в склепе покойника, а всё туда же со своим сумасбродством.

— И чем дальше, тем больше буду сумасбродить, — усмехнулся Сыма Ку. — Женщины — славная штука, сокровище из сокровищ, самое драгоценное, что есть на свете. — И он стал ласкать её грудь.

— Перестань! С твоей семьёй большое несчастье! — выпалила она.

— Что ещё стряслось? — промурлыкал он, продолжая ласкать её.

— Твоя тёща, старшая свояченица, твой сын с младшим дядюшкой и дочери старшей и пятой своячениц вместе с твоим старшим братом арестованы. Их заперли в твоей усадьбе, что ни вечер — на балку подвешивают, плетьми стегают, дубинками бьют… Ужас один, боюсь, и пары дней не протянут, всё будет кончено…

Большая рука замерла у неё на груди. Он спрыгнул с крышки, схватил в охапку оружие и, пригнувшись, собрался было вылезти наружу.

— Не ходи так, — взмолилась Цуй Фэнсянь, обхватив его за бёдра. — Хочешь, чтобы тебя убили?

Поостыв, он уселся возле гроба и сунул в рот целое яйцо. Пробивающиеся через заросли кустарника солнечные лучи освещали его раздувшиеся щёки и седеющие виски. Подавившись желтком, он побагровел и натужно закашлялся. Цуй Фэнсянь стала стучать ему по спине и массировать шею. Заниматься этим пришлось довольно долго, она даже вспотела.

— Фу, напугал до смерти! — выдохнула она.

По щекам Сыма Ку скатились две крупные слезинки, он вскочил, чуть не ударившись головой о свод.

— Шкуру со всех спущу, черепашье отродье! — взревел он, в глазах сверкнула ненависть.

— Даже не думай соваться туда, милый, — взмолилась, обняв его, Цуй Фэнсянь. — Колченогий Ян, ясное дело, заманить тебя хочет. Даже такой бабе длинноволосой, как я, понятно, что он задумал. Сам прикинь: пойдёшь туда — сразу в засаду угодишь!

— Ну и как быть, скажи.

— Тебе же тёща сказала: «Схоронись подальше». Если не сочтёшь меня обузой, пойду с тобой, все подошвы истопчу и ничуть не пожалею!

Растроганный Сыма Ку взял её за руку:

— Счастливый я человек, что и говорить. Столько повстречал добрых женщин, и каждая готова была так вот самоотреченно скитаться со мной. Жизнь у человека одна, чего ещё желать? Но больше навлекать на вас беду не могу. Ступай, Фэнсянь, и не приходи сюда. Не печалься, если узнаешь о моей смерти. Хватит, пожил своё…

Глаза Цуй Фэнсянь были полны слёз, она лишь кивала. Потом вынула из волос изогнутый гребень из бычьего рога и стала тщательно расчёсывать ему спутанные седеющие волосы, вычесав немало сенной трухи, мелких жучков и даже раковины улитки. Поцеловала влажными губами изрезанный глубокими морщинами лоб и спокойно произнесла:

— Я буду ждать тебя. — Подняла корзинку, вскарабкалась по ступенькам и, раздвинув кусты, выбралась из склепа.

Сыма Ку долго сидел неподвижно. Цуй Фэнсянь уже давно скрылась из глаз, а он всё смотрел и смотрел на чуть подрагивающие ветки.

На другой день рано утром он вылез из склепа, оставив там всё оружие и боеприпасы, и отправился на берег озера Баймаху. Там тщательно вымылся и пошёл по берегу, любуясь природой, будто на прогулке. Он то разговаривал с птицами в зарослях камыша, то пускался наперегонки с выскочившим из-под ног кроликом. Шёл по кромке болота, то и дело останавливаясь, чтобы собрать букет то красных, то белых полевых цветов, поднести к лицу и жадно вдыхать их аромат. Потом обошёл по краю широко раскинувшейся луговины, глядя вдаль на поблёскивающую под золотистыми лучами вечерней зари гору Лежащего Буйвола. Топнул ногой, когда переходил по каменному мостику через Мошуйхэ, словно проверяя его на прочность. Мостик шатался и скрипел, будто постанывая. Озорно расстегнул ширинку, свесил голову и, не переставая вздыхать от восхищения, стал любоваться открывшимся зрелищем. Потом направил горячую струю в реку. — «A-а, ай-яя!» — орал он, пока эта капель звонко журчала на поверхности воды. Высокие, протяжные звуки разносились по окрестным просторам и эхом возвращались к нему. Его внимание привлёк звонко щёлкавший бичом на берегу маленький косоглазый пастушок. Сыма Ку смотрел на пастушка, тот тоже уставился на него. Так они и таращились друг на друга, пока оба не расплылись в улыбке.

— Я знаю, из чего ты, малыш, — улыбнулся Сыма Ку. — Для ножек грушу повалили, для ручек абрикос спилили, а письку вместе с мамой из глины слепили!

Мальчик страшно разозлился.

— Растудыть твою мать! — грубо выругался он.

В душе Сыма Ку всё перевернулось, глаза увлажнились, в нём столкнулись самые противоречивые чувства. Пастушок щёлкнул бичом и погнал коз на закат, в сторону опускающегося на лес багрового диска. Звонким детским голоском мальчонка запел:

Как в тридцать седьмом японцы вторглись к нам в Китай.

Лугоуцяо захватили и Шаньхайгуань,

Провели свою железку прямиком в Цзинань.

Пусть палят они из пушек, наш Восьмой боец

Знай орудует затвором — дьявол не жилец.

Хлоп! — японский офицерик ноги протянул

И на западное небо[145]

прямиком шагнул…

Песенка ещё звучала, когда Сыма Ку присел на каменном мостике на корточки и закрыл руками полные горячих слёз глаза.

Потом он спустился к реке, ополоснул лицо, отряхнул с себя грязь и пыль и тихо побрёл по пёстрому цветочному ковру дамбы. В сумерках уныло кричали птицы, нежные и тонкие ароматы одних цветов опьяняли, другие — горькие и резкие — отрезвляли. Широко раскинулись небо и земля, перед глазами проносились века, и думы полнились печали. На тропинке по гребню дамбы саранча откладывала яйца. Мягкие брюшка зарывались глубоко в твёрдую землю, а верхняя часть оставалась на поверхности — сцена страдания и счастья. Присев на корточки, Сыма Ку поднял одну, взглянул на длинное, извивающееся в сочленениях брюшко. Тут же вспомнилось детство, вспомнилась первая любовь — белокожая тонкобровая женщина, любовница отца, Сыма Вэна. Как сладко было зарываться носом в ложбинку меж её грудей…

Вот она, деревня, перед глазами: дымок из труб и всё более чёткий запах человека. Он сорвал дикую хризантему и поднёс к носу, чтобы упорядочить сумбур в голове и обуздать смятение чувств. С важным видом он подошёл к свежему пролому в южной стене своего дома. Дежуривший там ополченец клацнул затвором:

— Стой! Дальше нельзя!

На что Сыма Ку презрительно бросил:

— Это мой дом!

Часовой на миг замер, потом пальнул из винтовки и принялся кричать как сумасшедший:

— Сыма Ку явился! Сыма Ку явился!

Он убежал, таща за собой винтовку, а Сыма Ку, глядя ему вслед, пробормотал вполголоса:

— И чего бегать, в самом деле…

Он ещё раз поднёс к носу жёлтый цветок и двинулся вперёд, мурлыкая антияпонскую песенку пастушка и собираясь обставить всё как можно более торжественно. Но с первым же шагом нога ощутила пустоту, и он провалился в глубокую яму, вырытую перед проломом в стене с единственной целью — схватить его. Тут же подскочили солдаты из районной службы безопасности. Они сидели в засаде в полях за стеной днём и ночью и сейчас наставили на Сыма Ку десятки воронёных стволов. В ногу ему вонзились острые бамбуковые колья на дне ямы, и он ругался почём зря, от боли ощерив зубы:

— Вот как встречаете, молодцы. Я с повинной, а вы мне западню, как кабану, устроили…

Начальник сыскного отдела службы безопасности вытащил Сыма Ку наверх и ловко защёлкнул у него на запястьях наручники.

— Отпустите семью Шангуань, — потребовал Сыма Ку. — Я дел натворил, мне и отвечать!


Глава 36

С учётом настоятельных просьб народных масс дунбэйского Гаоми открытый суд над Сыма Ку решено было провести там, где они с Бэббитом первый раз крутили кино. В своё время это было гумно его семьи, и ещё виднелись остатки затоптанного насыпного возвышения, с которого Лу Лижэнь осуществлял руководство народными массами во время земельной реформы. В ходе подготовки суда из района туда направили вооружённых ополченцев. Те работали всю ночь, перелопатили сотни кубометров земли, возвели новое возвышение высотой с дамбу на Цзяолунхэ и выкопали с трёх сторон глубокий ров, наполнив его маслянистой зелёной водой. Ганьбу добились выделения из спецфонда начальника района средств, равных стоимости тысячи цзиней чумизы, приобрели на большом рынке Вопу в тридцати ли от деревни две повозки золотисто-жёлтых тростниковых циновок плотного плетения и соорудили над возвышением большой навес. Навес облепили разноцветными листами бумаги с изъявлениями ненависти и радости. Оставшимися циновками выложили само возвышение, а также его боковины, откуда они свешивались золотистым водопадом. Проверить место проведения открытого суда приехал начальник уезда в сопровождении районного. Они стояли на высоком, как театральная сцена, возвышении, на гладких, удобных циновках, глядя вдаль на серо-голубые волны Цзяолунхэ, несущей воды на восток. Налетавший с реки холодный ветер забирался под одежду, превращая рукава и штанины в связки толстых свиных сосисок. Начальник уезда потёр покрасневший кончик носа и громко поинтересовался у стоявшего рядом районного:

— Шедевр этот чьих рук дело?

Тот не разобрался, язвит уездный или хвалит, и бухнул:

— В планировании я принимал участие, а в основном вот он руководил. — И указал на чиновника из райотдела пропаганды, стоявшего сзади.

Начальник уезда глянул на сияющего пропагандиста, кивнул и негромко, но так, чтобы слышали все, произнёс:

— Тут не открытый суд — коронацию проводить впору!

К нему враскачку прихромал оперуполномоченный Ян и приветствовал совсем не по уставу. Начальник уезда смерил его взглядом:

— Уже принято решение отметить твои большие заслуги в организации поимки Сыма Ку. Но в ходе операции причинен вред членам семьи Шангуань, и это будет признано большой ошибкой.

— Главное — удалось схватить это чудовище, этого убийцу! — с чувством воскликнул Ян. — Может, я и допустил ошибку, но ради успеха дела я и здоровую ногу отдал бы на отсечение!


Суд назначили на утро восьмого дня двенадцатого лунного месяца. Любители поглазеть на происшествия ещё с ночи стали собираться перед возвышением, одетые холодным блеском звёзд, укрытые леденящим светом луны, и на рассвете от народу уже было черно. Зрители выстроились и на дамбе. Когда из-за горизонта застенчиво выглянуло красное солнце и осветило заиндевелые брови и усы, стал заметен и розоватый парок из сотен ртов. О том, что в этот ранний час следует есть кашу-лаба, забыли все, но только не в нашей семье. Матушка пыталась поднять наш дух, но безуспешно: Сыма Лян беспрерывно плакал, и настроение у всех было ужасное. Восьмая сестрёнка, как большая, подобранной где-то на песчаном пустыре — такое нечасто бывает — морской губкой на ощупь вытирала ему льющиеся ручьём слёзы. Плакал он беззвучно, но это было гораздо хуже, чем если бы в голос. Старшая сестра пристала к суетившейся матушке с мучившим её вопросом:

— Мама, а если он умрёт, я тоже должна умереть вместе с ним?

— Не говори глупостей! Даже если бы вы были женаты чин по чину, и то не надо было бы этого делать, — выговаривала ей матушка.

Но когда сестра задала этот вопрос уже раз в двенадцатый, терпение матушки лопнуло:

— Ты, Лайди, совсем, что ли, стыд потеряла? — язвительно проговорила она. — Ведь всего раз снюхалась с ним! Ну потоптал зятёк старшую сестру жены… Как ты людям-то в глаза смотреть будешь?

Сестра аж обмерла:

— Ты изменилась, мама.

— Да, изменилась, но и осталась верна себе. В последние годы семья Шангуань как лук-порей — одни погибают, другие нарождаются. Где рождение, там и смерть. Умирать легко, жить трудно. И чем тяжелее приходится, тем больше хочется жить. Чем меньше страшишься смерти, тем безогляднее борешься за жизнь. Хочу дожить до того дня, когда мои потомки — дети и внуки — станут большими людьми. И вы не должны меня подвести!

Она обвела нас горящими глазами, в них стояли слёзы. Остановился её взгляд на мне, будто именно на меня она возлагала самые большие надежды. Стало как-то не по себе, потому что, кроме способности довольно быстро запоминать пройденное на уроках и не фальшивить при исполнении «Песни освобождению женщины», я ничем особым не отличался. Я был плакса, трус, слабак — что-то вроде кастрированного барашка.

— Приведите себя в порядок и пойдём простимся с этим человеком, — сказала матушка. — Он хоть и сволочь, но настоящий мужчина. В прежние времена такие, как он, рождались раз в восемь-десять лет, а нынче, боюсь, их и вовсе не будет.


Мы стояли на дамбе, и народ шарахался от нас, а кое-кто тайком бросал взгляд в нашу сторону. Сыма Лян хотел пробраться вперёд, но матушка остановила его:

— Посмотрим издали, ближе будем только отвлекать его.

Солнце поднялось уже на высоту пары бамбуковых шестов, когда два грузовика с солдатами осторожно переползли по мосту через Цзяолунхэ и через прорыв в дамбе. Солдаты были в касках, с автоматами, сосредоточенные, будто перед решающим сражением. Подъехав к западному краю возвышения, грузовики остановились, солдаты попарно спрыгнули и тут же выстроились плотным коридором. Затем два солдата, вылезшие из кабины водителя, открыли задний борт, и ещё один выпихнул оттуда Сыма Ку — рослого, в сверкающих наручниках. Он споткнулся и упал, но его тут же подняли несколько — видимо, специально отобранных — бойцов, высоченных верзил. Сыма Ку брёл вместе с ними, еле переставляя распухшие, в крови и гное ноги, и от его следов разносилось зловоние. Его довели до навеса и затащили на возвышение. По словам жителей других деревень, никогда не видевших Сыма Ку, они представляли его ужасным существом — получеловеком-полузверем с зелёным лицом и торчащими клыками, а теперь, увидев настоящего Сыма Ку, невольно испытали разочарование. Вовсе ничего свирепого не было в этом побритом наголо высоком мужчине средних лет с большими печальными глазами. Он казался бесхитростным и прямолинейным, и все засомневались, того ли, кого надо, схватили органы.

Судебное заседание много времени не заняло. Судья огласил совершенные Сыма Ку преступления и зачитал смертный приговор. Солдаты спихнули его с возвышения. Какое-то время их было не видно из-за навеса, но вскоре они появились с восточной стороны. Сыма Ку шёл пошатываясь, державшие его за руки солдаты сбивались с ноги. Около печально известного пруда, где погиб уже не один человек, они остановились. Сыма Ку повернулся лицом к дамбе. Может, он заметил нас, а может, и нет.

— Отец! — громко выкрикнул Сыма Лян, но матушка тут же закрыла ему рот ладонью.

— Лян, будь хорошим мальчиком, — шепнула она ему на ухо, — не скандаль и не шуми. Бабушка понимает, что тебе тяжело, но главное сейчас — не бередить отцу душу. Пусть без забот выполнит последнее, что ему осталось.

От матушкиных слов, как от волшебного заклинания, Сыма Лян из взбешённой собачонки мгновенно превратился в послушного ягнёнка.

Два здоровенных солдата грубо схватили Сыма Ку за плечи и с силой развернули вполоборота, лицом к пруду. Собиравшаяся в нём лет тридцать дождевая вода походила на лимонное масло, и его поверхность отразила осунувшееся лицо и свежие порезы на щеках. Он стоял спиной к расстрельной команде, лицом к воде, и перед ним всплыли бесчисленные женские образы, он ощутил запах этих женщин. Его вдруг охватила слабость, и душевное спокойствие смёл клокочущий вал чувств. Он упрямо развернулся, и его зычный рёв заставил вздрогнуть и начальника юротдела уездного управления госбезопасности, который прибыл проследить за исполнением приговора, и профессиональных стрелков, которые убивали не моргнув глазом:

— Не позволю стрелять мне в спину!

Глядя в каменные лица палачей, он ощущал горячую волну боли в порезах на щеках. Сыма Ку всегда следил за своим внешним видом и страшно расстроился, вспомнив вчерашнее.


Когда судебный исполнитель вручил ему приговор, он принял его с радостью. На вопрос, есть ли какие-нибудь просьбы, он погладил щетину на подбородке:

— Надеюсь, можно пригласить брадобрея, чтобы помог мне привести себя в порядок.

Исполнитель пообещал доложить начальству.

Брадобрей с небольшим деревянным чемоданчиком в руках вошёл в камеру смертника с опаской. Кое-как побрив Сыма Ку голову, он приступил к бороде. Когда полдела было уже позади, он поранил ему бритвой щёку, оставив глубокий порез. Сыма Ку взвыл, да так, что брадобрей с перепугу выскочил за дверь и спрятался за двух вооружённых охранников.

— У этого парня волосы пожёстче свиной щетины будут, — оправдывался он, демонстрируя им треснувшее лезвие бритвы. — Бритва и та не выдерживает. А борода ещё жёстче, просто щётка из проволоки. К тому же он всё время ци[146]

на неё собирает.

Он сложил свои принадлежности и вознамерился уйти.

— Ты что, сукин сын, хочешь, чтобы я появился перед земляками побритый наполовину?! — гаркнул Сыма Ку.

— У тебя бородища и так жёстче некуда, — парировал брадобрей, — а ты ещё и ци на неё собираешь.

Сыма Ку не знал, смеяться ему или плакать:

— Паршивец ты этакий! Ведь это всё равно что плыть по реке и винить птиц, будто они речную траву развели. Я и знать не знаю, как это — ци собирать.

— А что ты тогда бормочешь? — нашёлся брадобрей. — Я ведь слышу, не глухой.

— Ну и паскуда ты! — взорвался Сыма Ку. — Это у меня от боли дыхание перехватывает.

— Такая работа не годится, почтенный, — вмешался охранник. — Поднапрягись и добрей.

— Да не буду я брить его! Поищите кого-нибудь получше меня.

— Мать его, — вздохнул Сыма Ку. — И где только вы откопали этого неумёху. Снимите наручники, парни, сам побреюсь.

— Э, нет! — решительно заявил охранник. — А ну как ты воспользуешься этим и совершишь нападение, побег или самоубийство? Вся ответственность на нас ляжет.

— Позовите тогда того, кто у вас здесь за всё отвечает, мать вашу! — взревел Сыма Ку и стал колотить наручниками по решётке окна.

Примчалась женщина, офицер службы безопасности:

— Чего буяним, Сыма Ку?

— Ты только глянь на меня! Полбороды сбрил и упёрся: не буду, говорит, дальше брить, больно жёсткая. Ну куда это годится!

— Никуда не годится, — согласилась та и похлопала брадобрея по плечу: — Почему не добриваешь?

— Щетина слишком жёсткая, а ещё он на бороду ци собирает…

— Ети твоих предков, я у него ещё и ци собираю!

В оправдание брадобрей предъявил треснутую бритву.

— Ну вы хоть раз возьмите на себя смелость, — обратился к женщине Сыма Ку, — снимите с меня наручники, сам побреюсь. Может, это моя последняя в жизни просьба.

Сотрудница службы безопасности принимала участие в операции по его поимке. Поколебавшись, она коротко бросила охраннику:

— Сними с него наручники.

Охранник выполнил приказ, но тут же испуганно отошёл. Сыма Ку потёр распухшие запястья и протянул руку. Женщина взяла у брадобрея бритву и передала Сыма Ку.

Тот принял бритву и спросил, вглядываясь в чёрные виноградины её глаз под густыми бровями:

— Неужто не боишься, что я нападение совершу, побег или самоубийство?

— Тогда ты уже будешь не Сыма Ку! — усмехнулась она.

— Вот уж не думал, что лучше всех меня поймёт женщина! — с чувством вздохнул Сыма Ку.

Она смотрела на него, презрительно улыбаясь.

Сыма Ку с вожделением впился глазами в твёрдо сжатые алые губы, потом перевёл взгляд на высоко вздымавшуюся под кителем грудь:

— А титьки у тебя немаленькие, сестрёнка!

Та аж зубами скрипнула от досады и стыда:

— Тебе жить осталось всего ничего, злыдень, а всё ветер в голове!

— Сестрёнка, — со всей серьёзностью продолжал Сыма Ку, — я за жизнь столько женщин оприходовал! Одна вот печаль — с коммунисткой не довелось.

Рассвирепев, та влепила ему звонкую пощёчину, да так, что с балки пыль посыпалась. А он, нагло ухмыляясь, продолжал как ни в чём не бывало:

— Одна из моих младших своячениц как раз коммунистка, позиция у неё твёрдая, грудь пышная…

Побагровев, сотрудница плюнула Сыма Ку в лицо и прошипела:

— Гляди, как бы я тебе всё хозяйство не отчекрыжила, пёс блудливый!


Из этих воспоминаний его вырвал горестный вопль Сыма Тина. Несколько дюжих ополченцев, ухватив старшего брата под руки, выволакивали его из толпы зрителей.

— Наговоры это всё, напраслина… У меня заслуги, он давно никакой мне не родственник… — слёзно причитал Сыма Тин, но никто и внимания не обращал на его стенания.

Сыма Ку печально вздохнул, в душе у него поднималась жалость. Всё же этот человек был ему верным, преданным старшим братом, в трудную минуту всегда держал его сторону, хотя нередко и нёс всякую чушь. Сыма Ку вспомнил, как много лет назад, ещё подростком, отправился со старшим братом в город взыскивать долги. Они шли мимо «переулка помады», и тут брата увлекла за собой целая толпа размалёванных девиц. Когда он снова появился, в кошеле у него было хоть шаром покати. «Братишка, — попросил он тогда, — вернёмся домой, отцу скажем, что по дороге разбойники напали». А в другой раз, когда на праздник середины осени[147]

брат напился и пошёл по бабам, его раздели догола и подвесили на большом рожковом дереве. «Брат, спасай скорей своего старшего, сними меня отсюда!» — кричал он, а у самого голова вся в крови. При этом на вопрос: «Что случилось, брат?» — этот юморист ответил: «Понимаешь, братишка, маленькой голове всласть, а большую на плаху класть».

Ноги у Сыма Тина подгибались, он даже стоять не мог, и тут к нему обратился один из деревенских ганьбу:

— А ну отвечай, Сыма Тин, где ценности Фушэнтана зарыты? Не скажешь, той же дорожкой, что и брат твой, отправишься!

— Какие ценности, нету никаких ценностей! Ещё когда землю перераспределяли, всё вокруг на три чи перекопали! — завопил Сыма Тин.

— Перестань скулить, брат, — бросил Сыма Ку.

— Из-за тебя все мои беды, сволота! — накинулся на него Сыма Тин.

Сыма Ку лишь горько усмехнулся и покачал головой.

— Что вы тут развели! Быстро убрать его! Никаких инструкций не соблюдаете, — приструнил ганьбу чиновник из госбезопасности, держа руку на «маузере» в кобуре.

— Да мы подумали — а ну как заодно получится выжать из него что-нибудь! — оправдывался тот, уволакивая Сыма Тина.

Ответственный за казнь поднял красный флажок и заорал:

— …Товсь!

Стрелки прицелились, ожидая последней команды. Сыма Ку смотрел прямо в чёрные дула винтовок, на лице у него застыла ледяная ухмылка. Над дамбой полыхнуло красным, в воздухе заблагоухало запахом женщины, и он воскликнул:

— Славная всё же вещь — женщины!..

Грохнул залп. Голову Сыма Ку разнесло, как тыкву-горлянку, и красно-белое месиво разлетелось во все стороны. Тело на секунду застыло и рухнуло грудью на землю.

Тут, словно в кульминационный момент пьесы, со стороны дамбы к телу Сыма Ку пробилась Цуй Фэнсянь, вдовушка из деревни Шакоуцзыцунь. Она была в красной бархатной куртке, в зелёных бархатных штанах и с золотисто-жёлтыми шёлковыми цветами в волосах. Я думал, она бросится на тело Сыма Ку и разразится рыданиями, но этого не случилось. Может, увидела разлетевшуюся голову и духу не хватило. Вынула из-за пазухи ножницы — вот-вот вонзит их себе в грудь, чтобы умереть вместе с ним. Как бы не так. На глазах у всех она вонзила их в грудь мертвеца. Потом закрыла лицо руками и с рыданиями, спотыкаясь и пошатываясь, побрела прочь.

Все, кто видел это, так и застыли. Последние, совсем не возвышенные и не героические, слова Сыма Ку шаловливо проникли в сердца людей и шевелились там, подзуживая, маленькими червячками: «Хм, женщины — славная вещь?», «Возможно, они и славная вещь», «Спору нет, женщины — славная вещь, но, если разобраться, они и не вещь вовсе».


КНИГА ПЯТАЯ


Глава 37

В день, когда Шангуань Цзиньтуну исполнилось восемнадцать, Шангуань Паньди силой увела Лу Шэнли. Цзиньтун сидел на дамбе и уныло наблюдал за порхающими над рекой ласточками. Из рощицы вышла Ша Цзаохуа и вручила ему маленькое зеркальце — подарок на день рождения. У этой смуглой девушки уже соблазнительно торчала грудь, а чёрные, слегка косящие глаза, похожие на речные голыши, посверкивали лучиками страсти.

— Оставь лучше, вернётся Сыма Лян — подаришь ему.

— Вот для него. — Она вытащила из пояса зеркальце побольше.

— Откуда у тебя столько? — удивился Цзиньтун.

— В кооперативе стащила, — вполголоса сообщила Ша Цзаохуа. — Я на рынке Вопу с одной умелой воровкой познакомилась, она взяла меня в ученицы. Обучусь вот, украду для тебя всё что пожелаешь, младший дядюшка, только скажи. Наставница у советского советника позолоченные часы с руки сняла, золотой зуб изо рта вытащила.

— Силы небесные! Это же преступление! — воскликнул Цзиньтун.

— Наставница говорит, по мелочи воровать — преступление, а по-крупному — нет, — заявила Ша Цзаохуа. — Ты, дядюшка, всё равно только начальную школу закончил, а в среднюю тебя не возьмут, учился бы вместе со мной воровскому делу. — Она с видом знатока взяла его руку в свою и стала внимательно разглядывать. — Пальцы мягкие, тонкие и длинные, у тебя наверняка получится.

— Нет, не буду я, боюсь, — признался Цзиньтун. — Вот Сыма Ляну храбрости и ловкости не занимать, он для этого ремесла годится. Подожди — вернётся, пусть вместе с тобой и учится.

Убрав зеркальце обратно в пояс, Ша Цзаохуа вздохнула, как взрослая:

— Эх, братец Лян, и когда только ты вернёшься…

Сыма Лян исчез пять лет назад, вечером на второй день после похорон Сыма Ку. Под леденящим ветром с северо-востока печально позвякивали в углу на стене битые кувшины и старые склянки. Мы безрадостно сидели перед единственным светильником, а когда порывом ветра пламя задуло, продолжали сидеть в темноте. Все молчали, вспоминали похороны. Гроба не было, пришлось завернуть Сыма Ку в циновку, как заворачивают лук в блины. Обмотали плотно, а сверху обвязали несколько раз верёвкой. Тело помогли отнести на общественное кладбище, где вырыли глубокую могилу. Когда в головах вырос холмик, Сыма Лян опустился на колени и отвесил земной поклон. Он не плакал, но на его личике появились мелкие морщинки. Хотелось как-то утешить доброго друга, но слов подобрать я не мог. По дороге домой он тихо сказал:

— Уйти я хочу, дядюшка.

— И куда же ты пойдёшь?

— Не знаю.

Когда ветер задул светильник, я вроде бы заметил скользнувшую наружу чёрную тень. Я был уверен, что это Сыма Лян, но ничего не сказал. Так он и исчез. Матушка перешарила бамбуковым шестом все высохшие колодцы и глубокие пруды в округе, но я был уверен, что это напрасный труд. Сыма Лян не из тех, кто может на себя руки наложить. Матушка и людей посылала во все концы разузнать о нём, но дошедшие до нас вести противоречили одна другой. Одни говорили, что видели его в бродячем цирке, другие сообщали о трупе мальчика, обнаруженном на берегу озера, — лицо у него было исклёвано стервятниками. Мобилизованные, вернувшиеся с северо-востока, утверждали, что видели его около моста через реку Ялу.[148]

В то время на Корейском полуострове шли ожесточённые бои, и американские самолёты бомбили тот мост днём и ночью.


В подаренном Ша Цзаохуа зеркальце я впервые рассмотрел себя как следует. Вот он какой, восемнадцатилетний Шангуань Цзиньтун: золотистые волосы, мясистые бледные уши, брови цвета спелой пшеницы и бурые ресницы, оттеняющие голубые глаза. Высокая переносица, розовые губы, волосы на теле. Вообще-то, глядя на восьмую сестрёнку, я давно уже догадался, что выгляжу не так, как все. Как это ни печально, но всё-таки пришлось признать, что нашим родным отцом был скорее всего тот, о ком судачили у нас за спиной, а уж никак не Шангуань Шоуси. Мы — незаконные дети шведского пастора Мюррея, пара стопроцентных ублюдков. Терзаемый чувством своей неполноценности, я покрасил тушью волосы и намазал лицо. А вот цвет глаз не изменишь, хоть выцарапывай. Вспомнив рассказы о том, как люди глотали золото, чтобы свести счёты с жизнью, я покопался в шкатулке с украшениями Лайди, нашёл золотое кольцо, оставшееся ещё от Ша Юэляна, и проглотил. Потом улёгся на кан и стал ждать смерти. Сидевшая на краю кана восьмая сестрёнка сучила на ощупь нитку. Когда меня увидела вернувшаяся с работы в кооперативе матушка, она, понятное дело, обомлела. Я полагал, что ей будет стыдно, но на лице у неё появилось выражение не стыда, а страшного гнева. Она подняла меня за волосы и влепила одну за другой восемь затрещин. Лупила она меня так, что на дёснах выступила кровь, в ушах стоял звон, а из глаз буквально искры посыпались.

— Да, ваш отец — пастор Ма, и что в этом такого? Сейчас ты у меня отмоешь дочиста лицо, вымоешь как следует голову, а потом выйдешь на улицу и крикнешь во всю мочь: «Мой отец — шведский пастор Мюррей, так что я благородных кровей, поблагороднее, чем вы, местное черепашье отродье!»

Пока матушка охаживала меня, восьмая сестрёнка как ни в чём не бывало продолжала сучить нитку, будто к ней всё это не имело никакого отношения.

Всхлипывая, я стоял на коленях перед глиняным чаном и отмывал лицо. От туши вода вскоре сделалась чёрной. Матушка у меня за спиной продолжала поругиваться, но я знал, что ругает она уже не меня. Потом она зачерпнула ковшом воды, стала мыть мне голову и расплакалась. Струйки воды, сначала чёрные, стекали в чан по носу и подбородку, постепенно становясь прозрачными.

— Не было тогда у мамы выхода, сынок, — говорила матушка, вытирая мне голову полотенцем. — Таким уж тебя сотворил Господь, так что нужно ходить с гордо поднятой головой. Тебе восемнадцать, уже не маленький. У Сыма Ку недостатков полно, но он — настоящий мужчина, и тебе нужно брать с него пример.

Кивнув, я вспомнил про проглоченное кольцо и собрался было сознаться в этом, но тут во двор вбежала запыхавшаяся Лайди. Она уже работала на районной спичечной фабрике, и на ней был фартук со штампом «Даланьская районная спичечная фабрика «Сингуан»».[149]

— Мама

, он вернулся! — взволнованно выпалила она.

— Кто вернулся?

— Немой!

Матушка вытерла полотенцем руки и с грустью посмотрела на уже иссохшую старшую сестру:

— Видать, это судьба, доченька!

И вот немой Сунь Буянь вошёл — если можно этим словом обозначить его мудрёный способ передвижения — в наш двор. За эти годы он постарел, из-под натянутой на лоб армейской шапки торчали седеющие вихры. Желтоватые глаза ещё больше помрачнели, твёрдая нижняя челюсть походила на ржавый лемех. Он был в новой, с иголочки, армейской форме, воротник застёгнут наглухо, на груди — целый ворох золотистых медалей. Мощные длинные ручищи в белоснежных шерстяных перчатках опирались на деревянные «утюжки» с кожаными ремешками. Размещался он на красном резиновом седалище, составляя с ним одно целое. Широкие штанины завязаны узлом на животе, ног нет почти полностью. Вот таким после долгих лет отсутствия появился перед нами немой. Опираясь длинными руками на «утюжки», он наклонялся, выносил руки вперёд и бросал на них тяжесть тела. При этом привязанный к седалищу зад отливал тёмно-красным.

Переместившись таким образом пять раз, он остановился от нас метрах в трёх. На таком расстоянии он мог, задрав голову, без особого напряжения обменяться с нами взглядами. Я выплеснул прямо перед ним грязную воду из чана, в котором мыл лицо и голову. Он отвёл руки назад, чуть откинувшись всем телом, и до меня вдруг дошло, что рост человека определяют в основном ноги. От безногого Сунь Буяня, этой половинки человека, исходила ещё более грубая сила, по-прежнему потрясая своей мощью. Он смотрел на нас, и на почерневшем лице отражался целый вихрь чувств. Нижняя челюсть тряслась, как и в прежние времена. Изо рта вырывалось приглушённое и в то же время отчётливое «то, то, то…», а бриллианты слезинок, выкатившись из желтоватых глаз, оставили на щеках две дорожки…

Оторвав руки от «утюжков», он поднял их высоко вверх и, не переставая бормотать, принялся жестами показывать разные размеры. Я тут же вспомнил, что мы не видели его с тех пор, как вернулись из так называемой эвакуации на северо-восток, и понял: он спрашивает про своих сыновей. Матушка закрыла лицо полотенцем и с плачем ушла в дом. Немой всё понял и уронил голову на грудь.

Матушка вернулась с двумя окровавленными шапочками и подала мне, чтобы я отдал их немому. Забыв о проглоченном золотом кольце, я подошёл. Подняв глаза на мою тонкую, как бамбуковый шест, фигуру, он грустно покачал головой. Я наклонился, потом почувствовал, что так не годится, присел на корточки, чтобы отдать ему шапочки, и указал на северо-восток. Вспомнились те горестные скитания, вспомнился сам немой, который тащил на спине солдата без ноги, и ещё вспомнились брошенные в воронке от снаряда изуродованные тела братьев Сунь. Немой взял одну шапочку, поднёс к носу и понюхал, как натасканная ищейка, которая должна найти преступника или жертву. Положил её меж культёй, вырвал у меня из рук вторую, обнюхал и её, затем положил туда же. Потом, не дожидаясь приглашения, «прошёлся» по всем углам дома — от жилых комнат до пристроек, закутка, где мы мололи муку, и кладовой. Заглянул даже в уборную в юго-восточном углу двора. В курятник к несушкам и то сунул нос. Я таскался за ним, восхищаясь, как ловко и изобретательно он передвигается. В комнате, где спали старшая сестра с Ша Цзаохуа, он продемонстрировал, как забирается на кан. Край кана был у него на уровне глаз, и мне стало жаль его. Но оказалось, что пожалел я его зря. Ухватившись руками за край кана, он стал медленно поднимать своё тело. Такую силищу я видел лишь однажды на цирковом представлении. Когда голова поднялась над каном, руки у него громко хрустнули, и он резким движением бросил тело на кан. Шлёпнулся он не очень ловко, но быстро уселся как следует.

Немой восседал на кане старшей сестры как глава семьи, как командир. А я стоял перед ним с ощущением, будто вторгся без приглашения в чужой дом.

Из матушкиной комнаты донёсся плач старшей сестры:

— Мама, выставь его отсюда, не нужен он мне. И с ногами-то не был нужен, а теперь, когда от него полчеловека осталось, тем более…

— Боюсь только, деточка, — отвечала матушка, — пригласить божество нетрудно, а вот выпроводить нелегко.

— Кто его приглашал? — всхлипывала сестра.

— Это твоя мать дала маху: пообещала тебя ему шестнадцать лет назад, вот и нажили несчастье на свою голову.

Она налила чашку кипячёной воды и подала немому. Тот принял чашку, изобразив мимикой признательность, и жадно выпил.

— Я думала, ты погиб, — начала матушка. — А ты тут как тут, живой. За детьми твоими не доглядела и горюю больше, чем ты. Вы детей нарожали, а поднимала их я. Ты теперь, похоже, человек заслуженный, и власти, наверное, могут обеспечить тебе где-нибудь безбедную жизнь. Тот брак шестнадцать лет назад я устроила по феодальным обычаям, а сейчас новое общество, все сами решают, на ком жениться. Ты человек казённый, грамотный, наверное, зачем тебе связываться с нами, сиротами и вдовами. К тому же Лайди тебе женой и не была, её тебе моя третья дочка заменила. Очень прошу, шёл бы ты туда, где власти устроят тебе безбедное житьё…

Немой даже не слушал, что она говорит. Он проткнул в оконной бумаге дырку и, наклонив голову, смотрел во двор. В комнату ворвалась старшая сестра. В руках у неё были кузнечные клещи, оставшиеся ещё со времён Шангуань Люй. Где она их нашла, ума не приложу.

— А ну убирайся отсюда, ублюдок немой, инвалид чёртов! — И пошла на него с клещами. Немой просто протянул руку и сжал их. Сестра изо всех сил пыталась вырвать клещи, но у неё ничего не вышло. Силы были явно неравны, и на лице немого появилась наглая и самодовольная ухмылка. Очень скоро сестра отпустила клещи и закрыла руками лицо: — Ты, немой, даже думать об этом забудь, — проговорила она со слезами в голосе. — Я скорее с боровом в свинарнике жить буду, чем с тобой.

Из проулка донёсся оглушительный грохот гонгов. В наши ворота с приветственными криками ввалилась целая толпа. Впереди вышагивал районный начальник, за ним десяток ганьбу и стайка школьников с цветами.

Пригнувшись, районный вошёл в дом и громко обратился к матушке:

— Счастливые вести, поздравляем!

— Откуда это у нас счастливые? — холодно поинтересовалась матушка.

— С небес, с небес, тётушка, — отвечал тот. — Позвольте, объясню.

Во дворе школьники размахивали цветами, звонко выкрикивая:

— Поздравляем! Честь и слава! Поздравляем! Честь и слава!

— Тётушка, — начал районный, загибая пальцы, — мы заново просмотрели материалы земельной реформы и пришли к заключению, что к категории зажиточных крестьян и середняков вас отнесли ошибочно. Ввиду ухудшения положения вашей семьи после всех перенесённых бедствий вы фактически являетесь беднейшими крестьянами, и сегодня ваш статус изменён. Это первая счастливая весть. Мы изучили и документы о зверствах японских захватчиков в тридцать девятом году и на основе имеющихся фактов о сопротивлении, которое оказали японской армии ваши свекровь и муж, сделали вывод, что они погибли славной смертью мучеников и необходимо воздать им должное, а ваша семья должна пользоваться привилегиями, как потомки борцов, павших за дело революции. Это вторая счастливая весть. В связи с тем, что два вышеупомянутых положения подверглись пересмотру и исправлению, средняя школа приняла решение вернуть в ряды учеников Шангуань Цзиньтуна, а чтобы он наверстал упущенное, назначить человека, который будет заниматься с ним дополнительно. Одновременно возможность получить образование предоставляется и вашей внучке Ша Цзаохуа. Уездная труппа оперы маоцян[150]

объявила набор учащихся, и мы постараемся сделать всё, чтобы её зачислили. Это третья счастливая весть. Ну а четвёртая, конечно же, то, что в родные края вернулся покрытый славой герой армии добровольцев,[151]

ваш зять товарищ Сунь Буянь. Пятая — то, что санаторий для ветеранов войны в виде исключения принимает вашу дочь Шангуань Лайди на работу на должность санитарки. На работу ей ходить необязательно, но зарплату она будет получать ежемесячно. Шестая весть — самая счастливая. Мы поздравляем с воссоединением после разлуки народного героя и его наречённую Шангуань Лайди — как говорится, снова стало целым разбитое зеркало! Свадебную церемонию организуют власти района. Вот, тётушка, целых шесть счастливых вестей пришло сегодня в ваш дом — дом революционной матери!

Матушка стояла как громом поражённая. Чашка выпала у неё из рук и покатилась по полу.

Глава района махнул стоявшему в окружении школьников ганьбу, и тот направился к нему. Вслед за ним подошла молодая женщина с охапкой букетов. Ганьбу передал главе свёрнутую в трубочку бумагу белого цвета и произнёс вполголоса:

— Свидетельство, подтверждающее статус потомков мучеников революции.

Районный взял бумагу и, держа обеими руками, преподнёс матушке:

— Это свидетельство для вашей семьи, тётушка, как потомков павших за дело революции.

Матушка приняла бумагу, руки у неё дрожали. Подошедшая молодица сунула ей под мышку букет белых цветов. Ганьбу подал главе бумажный свиток красного цвета:

— Свидетельство о приёме на работу.

Тот вручил его старшей сестре:

— Сестрица, вот ваше свидетельство о принятии на работу. — Лайди спрятала измазанные в саже руки за спину, но районный настойчиво вытащил одну и вложил в неё свиток: — Вы это заслужили.

Молодка сунула сестре под руку букет алых цветов. У ганьбу уже был готов свиток жёлтого цвета.

— Свидетельство о зачислении в школу.

Глава района вручил его мне:

— Широкая дорога открывается перед тобой, братишка, учись хорошо!

Передавшая мне букет жёлтых цветов молодка одарила меня особенно чувственным взглядом милых глазок. Я понюхал жёлтые цветы и тут же вспомнил о проглоченном кольце. Силы небесные, кабы знать обо всём заранее, стал бы я глотать золото! Ганьбу уже передал районному сиреневый свиток:

— Из оперной труппы.

Районный поднял его вверх и стал искать глазами Ша Цзаохуа. Та приняла свиток, выскочив откуда-то сзади.

— Учись хорошо, барышня, — пожал ей руку районный, — чтобы стать великой актрисой.

Девица вручила ей букет сиреневых цветов. Когда Ша Цзаохуа протянула руку за цветами, на пол упала сверкающая золотом медалька. Районный нагнулся и поднял её. Прочитав надпись, он передал её на кан немому, и тот нацепил её на грудь. «Вот и в нашей семье ловкая воровка появилась», — с радостным удивлением отметил я про себя. Районный тем временем получил от ганьбу последний, синий, свиток:

— Товарищ Сунь Буянь, вот ваше свидетельство о браке с товарищем Шангуань Лайди. Процедура регистрации уже проведена от вашего имени в районе. Вам нужно лишь как-нибудь зайти и поставить там отпечаток пальца.

Девица вложила в лапищу немого букет синих цветов.

— Хотите что-то сказать, тётушка? — спросил районный. — Не стесняйтесь, мы все одна семья!

Матушка с тревогой смотрела на сестру. Та стояла, прижав к груди цветы, рот у неё подёргивался и кривился в правую сторону, а катящиеся из глаз слёзы падали на алые, с жемчужным налётом, лепестки.

— В новом обществе, — неуверенно начала матушка, — мы должны прислушиваться к мнению наших детей…

— Товарищ Шангуань Лайди, — тут же обратился к сестре районный, — хотите что-то сказать?

Глянув на нас, сестра вздохнула:

— Думаю, это судьба.

— Отлично! — обрадовался районный. — Я сейчас же распоряжусь, чтобы помогли навести порядок, а завтра вечером проведём церемонию.

Вечером накануне свадьбы Лайди и немого золотое кольцо у меня всё же вышло.


Глава 38

От пристрастия к груди и неприятия пищи меня в конце концов вылечили по теории Павлова врачи уездной больницы под руководством советских специалистов. Освободившись от этого тяжкого бремени, я пошёл учиться и очень быстро стал самым успевающим учеником Даланьской средней школы. То было золотое время в моей жизни. Я происходил из самой революционной семьи, был умнее многих, имел завидное здоровье и внешность, и девочки в школе опускали передо мной глаза. У меня был отменный аппетит, в школьной столовой я уминал вовотоу,[152]

таская их палочками одну за другой и заедая здоровенным пучком лука, да ещё болтал и смеялся при этом. За полгода я закончил два класса и стал лучшим учеником третьего класса по русскому языку. Меня приняли без заявления в комсомол, причём сразу выбрали членом комитета пропаганды. В основном приходилось распевать русские народные песни. Голосом я обижен не был, в нём сочетались нежность молока и грубость лука; когда я запевал, то перекрывал всех. В общем, в конце пятидесятых годов я блистал в Даланьской средней школе и был предметом безграничного восхищения учительницы Хо, симпатичной женщины, которая когда-то работала переводчиком у советских специалистов. Она не раз хвалила меня перед классом, отмечала способности к иностранным языкам и старалась улучшить мои знания русского. Через неё я стал переписываться с девятиклассницей из Читы, дочкой специалистов, работавших раньше в Китае, её звали Наташа. Мы обменялись фотографиями. Наташа смотрела на меня с чёрно-белого снимка чуть удивлённым взглядом больших глаз с густыми загнутыми ресницами…


Сердце бешено колотилось. Цзиньтун ощутил, как к голове прилила кровь, а фотография в руках подражала. Полные губы Наташи чуть выпячены, влажно поблёскивают зубы. Он чувствовал лёгкое дыхание с тонким ароматом орхидей, и его охватило сладостное томление. По округлым плечам Наташи рассыпаются длинные пряди льняных волос. Платье с вырезом, позаимствованное если не у матери, то у старшей сестры, свободно лежит на прелестно высокой груди. Точёная шея открыта, видна ложбинка меж грудей. Взор Цзиньтуна почему-то застилают слёзы, но тем не менее груди Наташи он представляет очень явственно. Душа переполняется сладким запахом молока. Он слышит зов, идущий с далёкого севера, — через необозримые степи и густые леса печалящихся белых берёз, из маленькой лесной избушки меж одетых льдом и снегом пихт… Все эти прекрасные пейзажи мелькают перед глазами, как в райке. На фоне каждого стоит Наташа с букетом алых цветов. От счастья он зарыдал, закрыв лицо руками, и слёзы струились меж пальцев…

— Что с тобой, Цзиньтун? — испуганно тронула его за плечо одноклассница с остреньким подбородком.

Он поспешно спрятал фотографию:

— Ничего, ничего.

Всю ночь Цзиньтун пребывал в некой полудрёме. Наташа расхаживала перед ним, придерживая руками платье, которое ей было велико. На безукоризненном русском языке он наговорил ей множество нежных слов, но выражение её лица постоянно менялось: то радостное, то сердитое — он был то на седьмом небе от счастья, то падал в бездонную пропасть отчаяния, откуда его вновь вызволяла её дразнящая улыбка.

Под утро спавший на нижней койке Чжао Фэннянь, уже отец двух мальчишек, возопил:

— Цзиньтун, с русским у тебя всё хорошо, я знаю, но, может, всё же дашь поспать?!

Голова у Цзиньтуна раскалывалась: он с трудом отогнал от себя Наташин образ и искренне, но с затаённой горечью извинился перед Чжао Фэннянем.

— Ты часом не заболел? — испугался тот, глянув на его пепельно-бледное лицо и искусанные губы.

Цзиньтун с трудом качнул головой. Мысли с грохотом катятся куда-то вниз, подобно повозке на скользком горном склоне, а у подножия, на усеянном сиреневыми цветами лугу, к нему бросается, придерживая платье, красавица Наташа…

Ухватившись за стойку двухъярусной кровати, он стал биться об неё головой.

Чжао Фэннянь позвал политинструктора Сяо Цзиньгана. Этот партийный функционер рабоче-крестьянского происхождения был когда-то в вооружённом рабочем отряде и поклялся, что расстреляет учительницу Хо за её короткие юбки, потому что носить юбки — моральное разложение. От мрачного взгляда маленьких глазок на чугунной плите лица кипящий мозг Цзиньтуна несколько подостыл, и он почувствовал, что вырывается из страшной западни, в которую попал.

— Что ты здесь вытворяешь, Шангуань Цзиньтун?! — грозно подступил к нему Сяо Цзиньган.

— Шёл бы ты со своими поучениями, плоскомордый! — Цзиньтун уже не думал о последствиях, главное — чтобы разъярённый Сяо Цзиньган помог избавиться от мыслей о Наташе.

Тот немедля приложил Цзиньтуну кулаком по голове:

— Ты ещё смеешь обзывать меня, сучий потрох! Ну погоди, любимчик Хо Лина, ты у меня ещё попляшешь!

Сидя за завтраком и глядя на чашку жидкой рисовой каши, Цзиньтун ощутил непреодолимое отвращение и с ужасом понял, что вернулось прежнее влечение к грудям и неприятие пищи. Взяв в руки чашку и напрягая остатки сознания в затуманенном мозгу, он попытался заставить себя есть. Но стоило опустить глаза в чашку, и взору, как живая, предстала женская грудь. Чашка упала на пол и разлетелась вдребезги. Горячей кашей обдало ноги, но он уже ничего не ощущал.

Перепуганные одноклассники потащили его в медпункт. Медсестра очистила ноги от каши и наложила мазь на обожжённые места. На стене прямо перед ним висела анатомическая схема. Медсестра сунула ему в рот градусник, и губы тотчас зашевелились, словно ухватив сосок. Она сделала укол успокоительного и велела отвести его в общежитие.

Наташину фотографию он разорвал на кусочки и выбросил в реку за школой. Они поплыли по течению и закружились в водовороте. В этом кружении разорванная на клочки Наташа снова собралась в одно целое и поплыла на поверхности обнажённая, как русалка. Длинные влажные волосы покрывали бёдра, голова печально клонилась к плечу; двумя руками она поддерживала грудь с ярко-красными, как спелые ягоды, сосками, и над рекой звучал знакомый грустный мотив русской народной песни. Наташа горестно смотрела на Цзиньтуна. «Какой ты жестокий!» — явственно донёсся её голос. По сердцу резануло, словно ножом, и волной накатил, погребая его под собой, запах груди…

Следившие за ним одноклассники видели издали, как Цзиньтун раскинул руки и бросился в воду, и слышали, что при этом он громко кричал. Одни побежали к реке, другие — назад в школу, звать на помощь.

Погрузившись в воду, Цзиньтун увидел Наташу, плывущую, как рыбка, среди речной травы. Он хотел окликнуть её, но крик заглушила попавшая в рот вода.

Когда Цзиньтун открыл глаза, он лежал на матушкином кане. В ушах стоял гул: так гудят электрические провода под зимним ветром. Он попытался сесть, но матушка не позволила и дала ему козьего молока из бутылочки. Он вроде бы помнил, что его коза давно сдохла, — откуда же тогда молоко? Голова пустая, шея не слушается, и он устало закрыл глаза. В помутнённом сознании звучат голоса матушки и старшей сестры, речь вдет о молении об изгнании злого духа. Говорят еле слышно, голоса доносятся будто издалека, как из бутылки.

— Порчу на него навели. — Это матушкин голос.

— Что за порчу?

— Думаю, без лисы-оборотня не обошлось.

— Может, та вдова? Её при жизни считали лисой-оборотнем, — предположила сестра.

— Может, и она, — согласилась матушка. — После того как она приходила к нашему Цзиньтуну, эх, всего то и прожили несколько хороших деньков…

— Ой, мама, таких «хороших деньков» я однажды не выдержу… Заездит меня скоро до смерти этот обрубок чёртов… Просто пёс какой-то… Да и не годится ни на что… Ты уж не брани меня, мама, если я сотворю что-нибудь…

— Да разве могу я бранить тебя за что-то! — вздыхает матушка.

Провалявшись пару дней, Цзиньтун понемногу пришёл в себя. Образ Наташи стал опять возникать у него перед глазами. Умываясь над чаном, он видел её плачущей. Она улыбалась ему из зеркала. Закрывая глаза, он слышал её дыхание, даже ощущал на лице мягкие волосы, а на теле — тёплые руки. Напуганная странным поведением своего драгоценного сыночка, Шангуань Лу в растерянности постоянно ходила за ним, всхлипывая, как маленькая.

— Она там, внутри! — восклицал он, глядя на отражение своего осунувшегося лица в ведре с водой.

— О ком ты говоришь? — недоумевает Шангуань Лу.

— Ей плохо, матушка! — И Цзиньтун погружает руки в котёл. Там ничего нет, кроме воды, но он взволнованно бормочет что-то на непонятном языке. Шангуань Лу оттаскивает его в сторону и накрывает котёл деревянной крышкой. Но Цзиньтун уже стоит на коленях перед чаном и обращается к духу воды с мудрёными словами. Шангуань Лу выплёскивает оттуда воду, а Цзиньтун уже прижался лицом к оконному стеклу. Он вытягивает губы, будто пытается поцеловать собственное отражение.

Обняв Цзиньтуна, Шангуань Лу причитает в отчаянии:

— Сынок, сыночек мой, да что с тобой такое! Мама столько горя хлебнула, пока поставила тебя на ноги, столько сил положила, всё надеялась: кончились наши мытарства, разве знала, что ты таким станешь…

На лице Шангуань Лу заблестели слёзы. В них Цзиньтун углядел Наташу, которая, танцуя, перескакивала из одной слезинки в другую.

— Вот она! — весь дрожа, указал он на лицо матушки. — Не убегай, Наташа.

— Да где же она?

— В слезах.

Шангуань Лу поспешно смахнула слёзы.

— Теперь она в глаза тебе запрыгнула! — воскликнул Цзиньтун.

Наконец до матушки дошло: Наташа чудилась ему везде, где могло появиться человеческое отражение. Матушка накрыла крышками всё, где была вода, попрятала зеркала на полу, залепила окна чёрной бумагой и старалась не смотреть сыну в глаза.

Но Цзиньтун углядел Наташу и на чёрном. Теперь он уже не старался скрыться от неё, а сам гонялся за ней как сумасшедший. Она же поначалу где только не появлялась, а теперь пряталась то тут, то там. «Наташа, послушай, что я тебе скажу…» — с этими словами он кидался в тёмный угол и ударялся головой о стенку. Наташа у него залезла в мышиную норку. Он тоже попытался пролезть туда. Ему чудилось, что он уже там, бежит за ней по запутанным лабиринтам с криком: «Наташа, не убегай, ну почему ты всё время убегаешь?!» А она выскальзывает из норки с другой стороны и исчезает. Оглядевшись, он видит, что Наташа, став тонкой и плоской, как лист бумаги, прилепилась к стене. Он гладит обеими руками эту стену, уверенный, что гладит Наташино лицо. Она изгибается в талии, проскальзывает у него под мышкой и забирается в очаг, измазав всё лицо сажей. Он встаёт перед очагом на колени и принимается вытирать её. У неё на лице он сажу не вытер, а вот сам перепачкался.

В конце концов матушка в отчаянии бросилась в ноги отшельнику Ма — великому мастеру изгонять злых духов. Он не практиковал уже много лет, но ей как-то удалось уговорить его.

Он явился в длинном чёрном одеянии, с распущенными волосами, босой, стопы выкрашены красной краской, в руках — меч из персикового дерева, и при этом бормотал что-то непонятное себе под нос. Завидев его багровокрасную физиономию, Цзиньтун вспомнил все россказни, которые ходили о нём, и невольно содрогнулся, будто добрый глоток уксуса хватанул. В его затуманенном мозгу словно открылась щёлка, куда на время и спряталась Наташина тень. Сначала отшельник свирепо уставился на него, выпучив глаза, потом отхаркнулся, сплюнул на пол мокроту, похожую на жидкий куриный помёт, и, размахивая мечом, начал как-то странно пританцовывать. Наверное, подустав, остановился у чана и, пробормотав заклинание, плюнул в него. Потом, взяв меч двумя руками, принялся размешивать воду. Через какое-то время она покраснела. Поплясав ещё, он опять помешал воду. Она сделалась алой, как кровь. Отбросив меч, он уселся на пол отдышаться. Затем подволок к чану Цзиньтуна:

— Что видишь?

Из чана пахло лекарствами традиционной народной медицины. Цзиньтун вгляделся в ровную, как зеркало, красную поверхность и в испуге отпрянул: ещё совсем недавно бодрый и энергичный Цзиньтун превратился в уродца с иссохшим, изрезанным морщинами лицом.

— Что видишь? — снова раздался голос отшельника.

Со дна чана медленно поднялось лицо Наташи, всё в крови, и слилось с его собственным. Сдвинув ткань платья, она указала на кровавую рану на своей прекрасной груди и тихо произнесла:

— Какой же ты жестокий, Шангуань Цзиньтун!

— Наташа! — горестно вскричал Цзиньтун, погружая лицо в чан.

— Ну вот, — услышал он голос отшельника, тот обращался к матушке с Лайди. — Можете отнести его в комнату.

Тут Цзиньтун подскочил к отшельнику и набросился на него. Он вообще впервые в жизни нападал на кого-то, а тут — откуда только смелость взялась! — налетел на человека, который имел дело с колдовством и духами. И всё из-за Наташи. Ухватив левой рукой пёструю седоватую бородку, он что было сил потянул её вниз. Рот отшельника растянулся чёрным эллипсом, и на руку Цзиньтуну потекла вонючая слюна. Наташа, прикрывая раненую грудь, сидела у отшельника на языке и смотрела на Цзиньтуна восхищённым взглядом. Ободрённый её поддержкой, он потянул ещё сильнее, на этот раз обеими руками. Отшельник сложился от боли и стал похож на сфинкса из школьного учебника географии. Он неуклюже тюкнул Цзиньтуна мечом по ноге, но тот, благодаря Наташе, даже не почувствовал боли. А если бы и почувствовал, то не отпустил бы рук, потому что во рту у колдуна была она. Отпусти он руки, могло случиться ужасное: отшельник просто разжевал бы её в нечто бесформенное и проглотил. А в животе отшельника, в этих грязных кишках, она могла окончательно сгинуть! У, чудовище, вольно тебе губить женщин своей магией! Чтобы славные маленькие духи вращали за тебя мельничный жёрнов, демон ты этакий! Ведь ты можешь вырезать из бумаги голубя, и довольно красивого. Тебе под силу пустить в котёл бумажный кораблик, взойти на него, за ночь добраться до Японии, а на другой день вечером вернуться и привезти тестю на пробу корзинку отменных японских апельсинов. Тоже довольно мило. Колдун ты, конечно, великий, но Наташу-то зачем губить?

— Наташа, быстрее спрыгивай оттуда! — взволнованно выкрикнул он. Но она продолжала сидеть на языке колдуна, будто не слыша.

Борода отшельника становилась всё более скользкой. На неё стекала кровь из груди Наташи. Цзиньтун, уже весь в этой крови, продолжал цепляться за бороду обеими руками. Отшельник отбросил меч, схватил Цзиньтуна за уши и изо всей силы стал тянуть их в стороны. Невольно разинув рот, Цзиньтун услышал испуганные крики матушки и старшей сестры. Но ничто не могло заставить его выпустить бороду. Так они и топтались кругами по двору, а за ними кругами ходили матушка со старшей сестрой. Споткнувшись, Цзиньтун чуть ослабил хватку. Отшельник тут же воспользовался этим и вцепился зубами ему в руку. Положение Цзиньтуна было незавидное: уши вот-вот выдерут с корнем, руку прокусят до кости. Он взвыл от боли, но эта боль была несравнима с той, что раздирала сердце. Колдун проглотил Наташу и теперь разъедает её желудочным соком, безжалостно трёт колючими стенками желудка. Перед глазами всё расплылось, а потом стало темно, как в брюхе каракатицы.

Во двор с очередной бутылкой ввалился Сунь Буянь. Намётанным глазом старого солдата он быстро оценил обстановку, определив, где свой, где чужой. Неторопливо вытащил бутылку из-за пазухи и поставил у западной пристройки.

— Ну, помоги же Цзиньтуну! — крикнула матушка.

Несколько толчков «утюжками» — и вот Сунь Буянь уже за спиной отшельника. Подняв «утюжки», он сложил их вместе и рубанул тому по напряжённым икрам. Охнув, отшельник рухнул на колени. «Утюжки» взлетели ещё раз и припечатали руки колдуна — уши Цзиньтуна обрели свободу. Затем «утюжки» с двух сторон обрушились на уши отшельника. Тот разинул рот и покатился по земле, корчась от боли. Но тут же, скрипнув зубами от злости, схватился за персиковый меч. Однако Сунь Буянь рыкнул на него так, что колдун затрясся, как мякина на сите. Цзиньтун разрыдался и был готов снова броситься на врага, чтобы вызволить из его брюха Наташу, но матушка со старшей сестрой вцепились в него мёртвой хваткой. А отшельник, бочком обойдя Сунь Буяня, как готового к прыжку тигра, опрометью бросился к воротам.


Сознание Цзиньтуна понемногу прояснилось, но заставить себя есть он по-прежнему не мог. Матушка сходила к районному начальнику, и тот распорядился купить козу. Почти всё время Цзиньтун валялся на кане и лишь иногда вставал, чтобы размяться. Как только перед его безжизненным взором возникала Наташа, рукой прикрывающая окровавленную грудь, из глаз у него градом катились слёзы. Даже язык не ворочался; лишь изредка он что-то бормотал, а завидев кого-нибудь, тут же умолкал.

В одно туманное утро, отплакавшись из-за Наташи в очередной раз, он лежал на кане с заложенным носом и мутной головой, ощущая, как наваливается сонливость. В это время из обиталища Лайди и немого донёсся пронзительный вопль, от которого волосы встали дыбом и весь сон как рукой сняло. Он стал напряжённо вслушиваться, но было тихо, до звона в ушах. Стоило закрыть глаза, как снова раздался вопль, ещё более долгий и страшный. Сердце бешено заколотилось. Движимый любопытством, он осторожно спустился с кана, прошёл на Цыпочках к восточной пристройке и приник к щёлке в дверях. Обнажённый Сунь Буянь, как большой чёрный паук, крепко стиснул тонкую талию Лайди. Вытянутым, как у саранчи, ртом, из которого капала слюна, он впивался ей то в левую грудь, то в правую. Откинутая голова сестры свешивалась с кана, лицо белее капустного листа. Пышные груди, какие он видел тогда в ослином корыте, теперь распластались на рёбрах пожелтевшими пампушками. Соски все в крови, грудь и руки изранены. Когда-то сиявшую белоснежной кожей Лайди этот Сунь Буянь превратил в дохлую рыбину с ободранной чешуёй. Казалось, её ничем не прикрытые длинные ноги лежат, стиснутые кангой…[153]

Цзиньтун

зашёлся в жалком щенячьем плаче. Протянув руку, Сунь Буянь нашарил в головах кана пустую бутылку и швырнул в дверь. Цзиньтун, оглядевшись, подобрал кирпич и запустил им в окно.

— Не своей смертью ты подохнешь, немой! — с вызовом крикнул он. Сразу навалилась неимоверная усталость. Перед глазами возник образ Наташи, но тут же рассеялся, как дымок.

Под железным кулачищем немого с треском прорвалось окно. В страхе Цзиньтун стал пятиться, пока не очутился под ветками утуна. Кулак убрался, и из высунувшейся пластмассовой трубки в поганое ведро под окном ударила струя бурой мочи. Закусив губу, Цзиньтун пошёл прочь и у входа в пристройку столкнулся с какой-то странной фигурой. Человек сутулился, длинные руки бессильно свешивались. Бритая голова, седые брови. Большие чёрные глаза в сеточке мелких морщин, а в них затаилось нечто такое, из-за чего их взгляд не всякий и выдержит. Всё лицо в багровых шрамах, больших и маленьких, кожа на ушах неровная — не после ожогов, а явно отмороженная, поэтому они были какие-то вялые, как у обезьяны. Серый, явно с чужого плеча, суньятсеновский френч,[154]

от которого так и несло камфорными шариками от моли; руки большие, мосластые, с поломанными ногтями.

— Тебе кого? — злобно бросил Цзиньтун, посчитав, что наверняка это один из боевых друзей немого.

Мужчина склонился в почтительном поклоне и выдавил плохо слушающимся языком:

— Семью… Шангуань Линди… Я её… Пичуга Хань…


Глава 39

— Я… Я… Не буду я, пожалуй, ничего говорить… — бормотал Пичуга Хань, заикаясь и нервно теребя белую скатерть на столе президиума. Жалко задрав голову, он глянул в сторону сидевшего с краю стола организатора собрания, директора средней школы Цю Цзяфу. — Что говорить-то… Не знаю… — Казалось, в горле у него застрял чужеродный предмет, потому что после каждой короткой фразы он вытягивал шею по-птичьи и издавал странные, нечеловеческие звуки. Первый раз после возвращения на родину его пригласили выступить. На школьной баскетбольной площадке собрались ученики и учителя начальной и средней школы в полном составе, партийные функционеры из района и прослышавший об этом выступлении народ из разных деревень — целая толпа, яблоку негде упасть. Фотокорреспондент районной газеты снимал Пичугу в разных ракурсах. Тот смотрел на собравшихся и то застенчиво съёживался, то откидывался назад, будто ища большое дерево или стену, чтобы опереться. Замолкая, он втягивал голову в плечи и зажимал руки между коленей.

Подошёл директор школы и заварил ему в кружке чаю:

— Попейте, уважаемый товарищ Хань, не нервничайте, перед вами земляки и их дети. Все очень переживают за вас и гордятся вами, ведь вы прославились на весь мир. Товарищи учащиеся, земляки! — начал он, повернувшись вполоборота к собравшимся. — Товарищ Хань Диншань пятнадцать лет прожил в Японии, в безлюдных горах и густых лесах Хоккайдо. Он оставил след мирового значения, и его выступление наверняка будет для нас полезным уроком. Давайте ещё раз поприветствуем его горячими аплодисментами!

Собравшиеся с энтузиазмом захлопали. Пичуга, словно мышь, пытающаяся ухватить наживку в мышеловке, протянул руку, дотронулся до кружки, тут же отдёрнул руку, потом будто погладил кружку и наконец взял её трясущимися руками, нахмурился и отхлебнул. Обжегшись, задрал голову и зажмурился. Чай стекал у него по подбородку на шею. Пичуга натужно закашлялся, как ёжик, а потом вроде как погрузился в раздумья.

Директор со спины дружески похлопал его по плечу:

— Говорите же, почтенный Хань, вы в своей стране, в родных краях, среди близких людей!

— Говорить? — обернулся к нему Пичуга и смахнул пару слезинок. — Говорить?

— Ну конечно же, говорите! — подбадривал директор.

— Ну тогда скажу… — Пичуга опустил голову, зажал руки между коленей, помолчал, потом выпрямился и, запинаясь, заговорил: — Я… в тот день… птиц ловил… «Хорьки» стрелять начали… Я побежал… они за мной… Одному глаз выбил из рогатки… Меня схватили… связали… стали бить… прикладами… Нас всех в связки связывали… Одна связка… другая… третья… Больше ста человек… «Хорьки» вопросы задавать стали… Деревенский, отвечаю… Не похоже, говорят, ты… лицо без определённых занятий… бродяга… Что за бродяга без определённых занятий?.. Не понял, говорю… Подлец… P-раз… мне по морде… Ты меня спрашиваешь?.. А мне кого спросить?.. Снова оплеуха… А что я могу в ответ… руки связаны… Вытащил у меня рогатку… натянул… Ш-шух… А ещё говоришь, не бродяга… И стали бить… бить… бить… плетьми… дубинками… прикладами… Говори… ты лицо без определённых занятий или нет… бродяга… Паршивец… Настоящий мужчина не будет терпеть такое… Сознавайся… Пришли на станцию… развязали верёвки… одному за другим… повели в вагоны…

Я наутёк… Над головой пули свистят… строй смешался… конные окружили… и ну мечами орудовать… Нескольким головы снесли… Все руки в крови… Загнали в вагоны… привезли в Циндао… повели под конвоем на пристань… Япошки… с обеих сторон… со штыками наперевес… Погрузились на пароход… большой… «Фуямамару» называется… Трап убрали… Гудок… Пароход отвалил… все заплакали… Эх, отец… Эх, мать… всё кончено… Крылья эти… Куда занесёт… не знаю… Швырять пирожками с мясом в собаку… Возврата уже не будет… Море… волны… качка эта проклятущая… Всем худо… мутит… есть хочется… Люди мрут… трупы вытаскивают на палубу… швыряют в море… Акулы… Как хватанёт — ноги нет… хватанёт ещё — и человека нет… Целыми стаями шли за нами… тучи чаек летели вслед… В Японию прибыли… сошли на берег… сели на поезд… потом снова на пароход… опять на берег… на Хоккайдо… Поднялись в горы… снегу по колено… холодина такая, что лица посинели… из ушей жёлтый гной… Ходили босиком… жили в дощатых бараках… впроголодь… кормили баландой… Загнали в угольную шахту… Япошки-конвоиры… Язык ихний, дьяволов, не разберёшь… Не понял — бьют… Отбойный молоток… фонарь на голове… Руби уголь… ешь желудёвую муку… Не протянем, братцы, говорю… не ждать же, пока перемрем тут… бежать надо… Лучше в горах сдохнуть… чем уголь добывать япошкам… Добудем угля — выплавят стали… наделают винтовок… пушек… чтобы убивать китайцев… Не будем работать… Бежать… Не станем добывать уголь для дьяволов… Умрём, но не станем!

При этих словах слушатели замерли, а потом разразились аплодисментами. Пичуга испуганно уставился на них и опять повернулся к директору. Тот одобрительно поднял большой палец. И Пичуга заговорил уже более складно:

— Сяо Чэнь убежал, его поймали, и на глазах у всех овчарки располосовали ему живот. Японский чёрт что-то проквакал, переводчик говорит: «Господин офицер спрашивает, кто ещё посмеет бежать? Вот что его ждёт!» «Мать твою, — думаю, — пока дышу, всё равно сбегу!» — Снова оглушительные аплодисменты. — Женщина какая-то — снег подметала — махнула мне, зашёл к ней в каморку, она говорит: «Братишка, я в Шэньяне[155]

выросла. Мне Китай нравится». Я молчу, боюсь, шпионка, а она своё: «Через уборную беги, там, дальше, горы…»


В тот самый день, когда Лу Лижэнь со своим батальоном праздновал победу на улицах Даланя, Пичуга Хань пробрался через уборную и очутился в густом лесу. Он помчался как сумасшедший, но быстро выбился из сил и свалился в берёзовой рощице. Вокруг разносился запах гниющей листвы, по ней, как по клавишам, барабанили капли воды. Воздух был полон влаги, клубился туман, сквозь деревья золотистыми стрелами проникали лучи заходящего солнца. Волнующе, с привкусом крови, стенали иволги. В темнеющей зелени травы румянились какие-то ягоды. Попробовал — рот наполнился слюной. Потом засунул в рот пригоршню маленьких белых грибов — желудок скрутило, началась неукротимая рвота. Тело смердило. Нашёл горный ручеёк и ледяной, пронизывающей до костей водой смыл с себя грязь. Дрожа от холода, услышал со стороны шахты глухой собачий лай. Видать, хватились его япошки на вечерней поверке. Он почувствовал такую радость, будто расплатился за все обиды: «И всё же я сбежал, сбежал, недоноски!» Конвоиров на шахте становилось всё меньше, овчарок всё больше, и это порождало смутное предчувствие, что япошкам скоро конец. «Нет, так не пойдёт, нужно забраться поглубже в горы, им почти крышка, а меня чтобы схватили и отдали на растерзание псам — нет уж, дудки!» Он представил их — большеголовых, с поджарыми задами, — и всё тело напряглось. Собачьи морды раздирали кишки Сяо Чэня, как лапшу. Он сорвал казённую робу и швырнул в ручей: «Пошли вы, мать вашу!» Одежда набухла и поплыла вниз по течению, жёлтая, как коровья моча. На камушке задержалась, крутнулась пару раз и двинулась дальше.

Под кровавыми лучами заката всё в горах меняло цвет: дубы и берёзы, сосны и ели, метёлки красной сосны, золотистые листья дикого винограда на скалах, журчащий ручеёк. Но ему было не до наслаждения пейзажем, он устремился по берегу ручья, перемахнул через здоровенные скользкие валуны и побежал дальше, в глубь гор. К полуночи, рассудив, что собакам его уже не догнать, уселся, прислонившись спиной к большому дереву. Ноги горели, будто поджаренные. Бросало то в жар, то в холод. Лес серебрился в ярком лунном свете. Гладкие, поросшие мхом валуны в ручье были усеяны зеленоватыми крапинками, будто яйца гигантской птицы. Журчание разносилось далеко вокруг, возле камней оно перерастало в шум, вода собиралась там шапками белоснежной пены. Он устроился за большим деревом. Хотелось есть, всё болело, было холодно, страшно, грустно — полное смятение чувств. Мелькнула мысль: не ошибку ли он совершил, сбежав столь необдуманно. Но тут же обругал сам себя: «Болван, ты свободен! Неужели непонятно, что не нужно больше копать уголь для япошек, не нужно терпеть издевательства этих мерзавцев со щёточками усиков на верхней губе». Мучаясь в своих раздумьях, он и не заметил, как задремал. На рассвете в испуге проснулся от звука собственного голоса. Снилось что-то страшное, и он закричал, но с пробуждением сон начисто стёрся. Холод пронизывал насквозь, в груди с невыносимой болью бился заледеневший голыш сердца. Ночью выпала обильная роса, ветви деревьев в каплях, будто в холодном поту. Луна уже зашла за горный хребет на западе, но на седом небосводе ещё посверкивали созвездия. Ущелье укрывал густой туман, у ручья — расплывчатые чёрные пятна: пришли на водопой дикие звери. Он чуял их тошнотворный запах, слышал разносившийся окрест вой.

Рассвело, выглянуло солнце, в ущелье висела белёсая дымка. Дрожа от холода, он выбрался на солнце погреться. На теле — рубцы от плетей, гноем сочатся незаживающие язвы, кожа распухла от укусов. И это человек! Тело на солнце зудело, а вот хозяйство между ног — корень жизни, мешочки с семенем — от холода словно окаменело, и при попытке дотронуться до них низ живота отзывался болью. Вспомнилось древнее речение: «Мужи страшатся застудить яички, а жёны — грудь». Он принялся растирать мошонку и почувствовал, как эти ледышки понемногу оттаивают. «Зачем, спрашивается, выбросил казённые шмотки? Какая ни есть, всё одёжа. Днём есть чем прикрыться, ночью — чем защититься от комаров и мошкары». Под деревом нашёл знакомые травы: латук, подорожник, дикий чеснок, птичий горец. Неядовитые, есть можно. Немало было и других — красивых, но незнакомых — растений и ягод, но их он есть не осмелился, боясь отравиться. На горном склоне росла дикая груша, землю под ней устилали маленькие жёлтые плоды, пахло забродившим винным жмыхом. Он попробовал одну: кисло-сладкая, как в Китае. Страшно обрадовался и наелся досыта. Потом решил запомнить эту грушу как ориентир. Но кругом одни деревья, определить стороны света невозможно. Хоть и говорят, что солнце встаёт на востоке, но так ориентируются в Китае. Интересно, у япошек солнце тоже встаёт на востоке и садится на западе? Вспомнился флаг с красным кругом на флагштоке станции. «Сбежать ещё полдела, не это главное. Главное — вернуться домой, в дунбэйский Гаоми, в Шаньдун, в Китай». Перед глазами возник образ той наивной девчушки, изящный овал её лица, нос с горбинкой, уши — большие, белые. При мысли о ней сердце будто погрузилось в кисло-сладкий сок осенней груши. Казалось, что японский Хоккайдо соединён с горами Чанбайшань и если идти на северо-запад, можно оказаться в Китае. «Япошки вы япошки! — думал он. — Страна-то у вас с пульку для рогатки. За три месяца всю и прошёл». Даже показалось, что, стоит ускорить шаг, и к Новому году домой успеешь. «Матери уже нет. Вернусь — первым делом возьму в жёны эту девчушку Шангуань, и заживём с ней на славу». Определившись, он решил подобрать брошенную вчера одежду. Возвращался осторожно, боясь, что из леса выскочат собаки. К полудню почудилось, что он на том же месте, но пейзаж перед глазами совсем иной. Вчера никакого бамбука не было, а теперь — пожалуйста; в ущелье большие деревья с взлохмаченной чёрной корой, тянутся к солнцу белые берёзы. Многие деревья усыпаны красными, белыми, сиреневыми цветами, всё ущелье полнится их густым ароматом. Покачиваясь на ветвях, с любопытством поглядывают вокруг птицы. Названия некоторых он знал, каких-то видел впервые, но у всех чудесное яркое оперение. «Рогатку бы сейчас — вот было бы здорово!»

Всё утро он брёл по ущелью не сворачивая. Ручей будто играл с ним в прятки, как шаловливый ребёнок. Собаки не появлялись. Одежду он так и не нашёл. Ближе к полудню отломил с трухлявого ствола каких-то белых грибов. Попробовал — рассыпчатые, с лёгким островатым запахом. Не спеша, слой за слоем, начисто объел всё. К вечеру началась резь в животе, он вздулся, как барабан. Потом затошнило, начался понос; казалось, все предметы увеличиваются в размерах. Поднял руку — пальцы как редька. Нашёл тихую заводь, глянул на себя — лицо распухло, от глаз остались узкие щёлочки, все морщины разгладились. Сил нет, надеяться тоже не на что. Забрался в кусты и лёг. Всю ночь бредил, перед глазами раскачивались толпы огромных, как деревья, людей; чудилось, что вокруг кустов один за другим ходят тигры. На рассвете стало получше, живот тоже поутих. Увидел своё отражение в ручье — так и обмер: после рвоты и поноса похудел до неузнаваемости.

Через семь-восемь ночей ранним утром наткнулся на двух знакомых, вместе с которыми работал на шахте. Он пил, наклонившись к ручью и погрузив лицо в воду, пил, как дикий зверь, а в это время с большого дуба донёсся негромкий голос:

— Пичуга Хань, ты, брат?

Он вскочил и спрятался в кустах. Так давно не слышал человеческого голоса, что испугался до полусмерти. Из ветвей дуба снова раздался голос, на этот раз хрипловатый, зрелого мужчины:

— Пичуга, ты?

— Да я это, я! — заорал он, выбираясь из кустов. — Ведь это ты, старина Дэн? Я тебя по голосу признал, а с тобой Сяо Би… Так и думал, что вас встречу! — Он подбежал к дубу и, задрав голову, стал всматриваться вверх. По ушам у него ручьём текли слёзы. Дэн и Би развязали пояса, которыми крепили себя на развилке, и по усеянным жёлудями ветвям неуклюже спустились вниз. Все трое крепко обнялись — с плачем, возгласами и счастливыми улыбками. Наконец, успокоившись, стали рассказывать о своих приключениях. Дэн когда-то был дровосеком в горах Чанбайшань, в лесу чувствовал себя как дома. Ориентировался по мху на деревьях. Через пару недель, когда осенние заморозки окрасили листву в горах в красный цвет, они стояли на невысоком, поросшем редкими деревьями горном склоне и смотрели на вздымавшиеся до неба валы океана. Серые волны неустанно бились о бурые прибрежные скалы и, как стадо овец, одна за другой неторопливо накатывались на песок.


— …На берегу с десяток лодок. Люди… Старухи, женщины, дети… Вон там рыба сушится… Морская капуста… горькая до чего… Песня печальная на ум пришла… Дэн сказал, там, за морем, — Яньтай…[156]

От Яньтая до наших краёв… рукой подать… Так обрадовались… аж слёзы потекли… Стали всматриваться в морскую даль… на полоску синих гор… Это Китай и есть, говорит Дэн… Прятались в горах до темноты… Людей на берегу не осталось… Би торопит, давайте, мол, спускаться. Э-э, погодите, говорю, чуток… кто-то с газовым фонарём по берегу кругами ходит… Потом говорю, ладно, пошли… Больше месяца одну траву ели… Увидели сушёную рыбу… набросились хуже котов… жевали жадно, молча… Так несколько рыбин и умяли… Би говорит, в рыбе кости… Ещё морской капусты поели… Резь в животах началась страшная… колики… как от варёного доуфу… Би охает… Братцы, говорит, боюсь, кишки проколол костями… На проволоке, где сушили рыбу, клеёнчатый фартук висел… Я стянул его, завязал вокруг пояса… потом ещё женский халат нашёл, закутался… Больше месяца голый ходил… надел — человеком себя почувствовал… Подскочили к одной лодке, стали толкать… вытащили на воду… Промокли насквозь… Лодка неустойчивая… как большая рыбина… Забрались в неё… как плыть — не знаем… Один туда гребёт, другой сюда… Лодчонка вёрткая, рыскает… Нет, этак до Китая не дотянуть… Не пойдёт, братцы, говорит Дэн, назад давайте, а я говорю, никаких назад, лучше утонуть… хотя бы труп доплывёт в Китай!


Лодка качалась-качалась да и перевернулась, воды по грудь, барахтались, пока приливом не вынесло на отмель. Прибой грохочет, будто ожесточённая битва кипит, небо звёздами усыпано, вода мерцает. Пичуга продрог так, что язык не ворочался. Би тихо всхлипывал.

— Безвыходных положений не бывает, братцы, — сказал Дэн. — Главное — не падать духом.

— Ты самый старший среди нас, брат. Что думаешь, как быть? — спросил Пичуга.

— Мы народ сухопутный, — подытожил Дэн, — по морям не плавали. Выходить в море наобум — верная смерть. Столько сил на побег положили, нельзя же вот так взять и помереть! Давайте передохнём в горах, а завтра вечером поймаем рыбака, пусть доставит нас домой.

На следующий день вечером спрятались у дороги с палками и камнями в руках. Ждали-ждали и наконец увидели того самого, с газовым фонарём. Пичуга рванулся к нему, ухватил за пояс и повалил на землю. Тот как-то странно пискнул и потерял сознание. Дэн посветил фонарём, а это женщина. Вот беда! Би за камень схватился:

— Убить её надо, донесёт.

— Не смей, — осадил его Дэн. — Дьяволы мелкие жестоки, не будем же мы в этом с ними меряться. На Небесах за убийство женщины пять ударов молнией полагается. — И они поспешно удалились.

На отмели опять заметили свет. Есть свет — есть и люди. Стараясь даже не дышать, все трое осторожно направились туда. Слышался лишь шорох клеёнчатого фартука Пичуги. Возле дощатой хижины, откуда лился свет, валялись старые автомобильные покрышки. Прижавшись лицом к обитой горбылём двери, через широкую щель Пичуга увидел седобородого старика: тот сидел на корточках у железного котелка и ел рис. От аромата варёного риса желудок сжался в спазме, а душа заполыхала гневом: «Тудыть твоих предков! Нас так травой и листьями кормили, а сами-то рис трескаете». Он рванулся было в дверь, но его ухватил за локоть Дэн. Отошли от хижины в тихое место и уселись там голова к голове.

— Почему мы не вошли, брат? — заговорил Пичуга.

— Не торопись, — ответил Дэн. — Пусть поест.

— Тоже мне добрая душа, — проворчал Би.

— От этого старика, брат, зависит, сможем мы вернуться в Китай или нет, — сказал Дэн. — Ему, видать, тоже несладко живётся. Как войдём, руки ни в коем случае не распускать, попросить приветливо. Согласится — у нас есть шанс спастись, не согласится — придётся применить силу. Вы, боюсь, сразу разойдётесь, так что поначалу не вмешивайтесь.

— Что тут рассуждать, брат Дэн, — согласился Пичуга, — как скажешь, так и сделаем.

Когда они ввалились в хижину, старик перепугался и стал усердно наливать им чай. Пичуга смотрел на задубевшее от морского ветра лицо, и душа полнилась теплом.

— Мы, уважаемый, китайские рабочие, — обратился к старику Дэн, — и просим доставить нас домой. — Старик непонимающе смотрел на них и беспрестанно отвешивал поклоны. — Ты нас только доставь, — продолжал Дэн, — а мы уж для тебя в лепёшку расшибёмся, жену добудем, детей купим, соберём денег на дорогу и отправим обратно. А не захочешь возвращаться, останешься нам за отца. У нас еда будет — значит, и у тебя тоже. Пусть только кто из нас попробует пойти на попятный, того и за человека считать не будем!

Старик бухнулся на колени и залопотал что-то непонятное, отбивая поклоны, весь в слезах и соплях. Стоило обеспокоенному Пичуге коснуться его, как он завизжал, будто свинья под ножом, вскочил и рванулся к двери, укусив вцепившегося в него Пичугу. Тот в бешенстве схватил нож для овощей и приставил к горлу старика:

— А ну брось верещать! Убью! — Старик умолк и только хлопал глазами. — Тут уж не до почитания старших, брат Дэн, — вздохнул Пичуга. — Давайте-ка его в лодку, ножом пригрозим — всё сделает как миленький.

Они связали старика и повели на берег. В кромешной тьме завывал ветер. Обогнув выступающий в море утёс, они увидели невдалеке галдящую толпу с факелами — она двигалась им навстречу. Старик тут же с громким воплем рванулся вперёд.

— Спасайся, братцы! — крикнул Дэн.

В полной растерянности они бросились в горы и просидели там в тишине до рассвета, не зная, как быть.

— Разве обязательно добираться морем? — заговорил Пичуга. — Я с самого начала не верил, что Япония не соединена с Китаем по суше. Неужто эти несметные полчища японцев, эта саранча зелёная, все прибыли в Китай на кораблях?

— Это ж сколько кораблей надо! — подал голос Би. — Столько и быть не может.

— Пойдём-ка мы берегом, — продолжал Пичуга. — Когда-нибудь да и выйдем на дорогу. Дадим кругаля так дадим, в этом году не дойдём — дойдём в следующем, рано или поздно всё равно будем в Китае.

— Только это и остаётся, — кивнул Дэн. — Я когда в Чанбайшань деревья валил, слыхал, что Япония с Кореей соединена, так что сперва до Кореи доберёмся, а потом домой, в Китай. Даже если и помрём в Корее, всё лучше, чем в Японии.

Вдруг снизу донёсся гул голосов, лай собак, звуки гонга. Худо дело — японцы горы прочёсывают, поднимаясь всё выше.

— Вместе держаться надо, братцы, — сказал Дэн. — Поодиночке всех загребут.

В конце концов разбежаться всё же пришлось. Сидя на корточках в зарослях бамбука, Пичуга увидел, что в его сторону двигается желтолицая женщина в потрёпанном армейском мундире с охотничьим ружьём в руках. Шла она, настороженно оглядываясь, справа и слева ковыляли старики с тесаками и палками, а за ней мертвенно-бледный подросток колотил мотыгой в помятый медный таз. Перед ними с тявканьем бежали несколько тощих собак. Все они — старики, женщина и подросток — покрикивали с грозным видом — для смелости, что ли, — и время от времени раздавались выстрелы. Одна худющая чёрно-белая дворняга добралась до зарослей, где прятался Пичуга, и остановилась, поджав хвост и заливаясь бешеным лаем. Этот остервенелый лай привлёк внимание желтолицей, и она, наставив ружьё в сторону рощицы, издала гортанный крик. Мундир был ей велик, руки, торчавшие из рукавов, как свечки, безудержно дрожали. Высоко подняв нож, Пичуга выскочил из своего укрытия и бросился навстречу чёрному дулу ружья. Женщина чуть вскрикнула и отшвырнула ружьё. Нож Пичуги, царапнув по соломенной шляпе, прорезал её. Стали видны сухие, тусклые волосы. Завопив от ужаса, женщина упала как подкошенная. Пичуга рванул вниз по склону и в несколько прыжков очутился в ущелье, скрытом золотистыми кронами деревьев — даже ветер не мог проникнуть туда. А там, выше, галдели японцы и лаяли собаки.

Дэна и Би японцы схватили на второй год после капитуляции — вот уж, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло — и в качестве военнопленных вернули в Китай. А прорвавшийся из окружения Пичуга был обречён ещё тринадцать лет обретаться в глухих лесах Хоккайдо, пока один охотник случайно не вытащил его из заснеженной пещеры, приняв за медведя в спячке.

Перед последней зимовкой Пичуги в Японии волосы у него были длиной уже больше метра. В первые годы он подрезал их ножом для овощей, но нож в конце концов затупился, пользоваться им стало невозможно, и волосы просто отрастали. Клеёнчатый фартук и женский халат, что он стащил на побережье, давно уже превратились в лохмотья. Теперь его наготу прикрывали пучки соломы и упаковка от удобрений. Он добыл их на рисовых полях, примотал к телу гибкими ветвями глицинии и при каждом движении издавал шелест, как некое чудище из эпохи динозавров. Подобно дикому зверю, пометил себе в лесу сферу влияния, и тамошняя стая волков держалась от него на почтительном расстоянии. Правда, он тоже не осмеливался задевать их. Вся эта стая была потомками пары старых волков. Во вторую зиму эта только что соединившаяся парочка попыталась сожрать его. Он тоже был не прочь содрать с них тёплые шкуры и сделать себе лежак. Поначалу они присматривались друг к другу издалека. Волки побаивались его, но неистощимое терпение плотоядных заставляло их ночь за ночью подолгу просиживать у ручейка рядом с пещерой, где он обитал. Задирая головы, они обращали к холодной луне свой тоскливый вой, и даже звёзды на небесах подрагивали от этих жутких звуков. В какой-то момент он понял, что ждать больше нечего. Чтобы подкрепиться перед вылазкой, он умял за один присест столько морской капусты, сколько обычно хватало на два раза, и сглодал ногу ежа. Потом переждал, пока пища усвоится, и помассировал ноги непослушными руками с длинными, давно не стриженными ногтями. Из оружия у него был лишь сломанный нож — тогда он ещё на что-то годился — да заострённая палка, которой он выкапывал коренья. Отвалив камень, закрывающий вход в пещеру, он вылез, и перед волками предстал невиданный зверь: огромного роста, в шуршащей золотистой чешуе, волосы на голове вздымаются пеленой чёрного дыма, глаза светятся зелёным. Завывая, он двинулся к волкам, но за несколько шагов увидел, как в разинутой пасти самца сверкнули белые клыки, и остановился в нерешительности. Отступать нельзя, тогда он обречён. Так они и стояли друг против друга: завывал волк — ему вторил Пичуга; вой становился всё протяжнее, всё пронзительнее. Волк оскалил зубы — скалился и Пичуга, да ещё и постукивал ножом по своей палке. Волк закружился в свете луны, исполняя какой-то неведомый танец, словно гонялся за кончиком хвоста. Потрясал обрывками упаковки и Пичуга, якобы выражая беспредельную радость. А радости-то и вправду прибавилось, ибо в глазах волка появилось некое дружелюбие, сменившее злобную настороженность.


Когда во время своего девятого выступления — благодаря столь длительной тренировке язык у него уже подразвязался — Пичуга дошёл до этого места, все вдруг услышали диалог человека и волка.

— Тут она говорит — волчица, а не волк, — подчеркнул он, — женщины вообще более мягкосердечные и сладкоречивые: «Давай дружить, брат Хань». — «Давай, — говорю. — Только зарубите себе на носу: я даже японских дьяволов не боюсь, а вас и подавно не испугаюсь!» — «Я с тобой не на жизнь, а на смерть драться буду, — рыкнул волк. — И не уверен, что победа тебе достанется. У тебя вон и зубы шатаются, и из дёсен гной течёт». И он с маху перекусил толстую, с руку, палку. «А у меня нож есть!» И я, взмахнув своим увечным ножом, отсёк кусок коры с дерева. «Эх, мужчины, вам бы лишь драться», — проворчала волчица. «Ладно, — вздохнул волк. — Вижу, ты тоже не сказать чтобы добренький, лучше нам не задирать друг друга, а жить по-соседски». — «Кто тебя знает, с тобой не расслабишься. Я-то, конечно, готов уладить дело миром. Добро, будем жить по-соседски». В общем, я сделал вид, что соглашаюсь, но без особой радости. — Слушатели захохотали, и Пичуга, довольный собой, повествовал до тех пор, пока ведущий не свернул эту тему.

Для Цзиньтуна не было ничего невероятного в том, что долго проживший в горных лесах Пичуга достиг молчаливого взаимопонимания с волками. Когда он сам общался с животными, то не раз замечал у них такую сообразительность, что и представить себе трудно, просто ахнешь. К примеру, его многолетняя кормилица коза понимала всё, только что не разговаривала с ним.

Пичуга чётко представлял, кто кому кем приходится в этой стае, знал, кому сколько лет, знал их порядок по старшинству и даже их личные симпатии.

Кроме волков в ущелье обитал ещё и меланхоличный медведь. Ел он всё подряд: коренья, листья, дикие фрукты, мелких зверюшек; чрезвычайно умело ловил в горном ручье большую серебристую рыбу. Пожирая её, костей не выплёвывал, хрустел ими, как редькой. Однажды весной притащил откуда-то из долины женскую ногу в резиновом сапоге и швырнул, недоеденную, в ручей. Сытый, он от нечего делать развлекался, выдирая с корнем небольшие деревца.

— И вот однажды, — повествовал Пичуга в своём двадцатом выступлении, — пришлось мне сойтись с этим дурным медведем в жестокой схватке. Силы, конечно, были неравные, свалил он меня на землю. Уселся сверху, подпрыгивает тяжеленной задницей, хлопает себя по груди и порыкивает, будто хохочет, празднуя победу. Ну, думаю, сейчас захрустят мои косточки под этой тушей. И тут — видать, от отчаяния — меня осеняет блестящая мысль. Просовываю руку — и хвать его за хозяйство. Медведь задирает ногу, а я одной рукой цепко держу, другой стаскиваю с пояса бечёвку, зубами завязываю петлю и накрепко затягиваю на нём. Другой конец бечёвки привязываю к ближайшему деревцу. Потом потихоньку выбираюсь из-под него, откатываюсь в сторону, встаю — и дёру. Он было рванулся за мной и аж скрючился от боли. Нигде так не больно, сами знаете — и мужики знают, и бабы нахальные тоже. Ежели ухватится кто, считай, корень жизни мужской ухватил. Может, медведь от боли даже отключился.

К этому эпизоду те, кому случалось бывать в Дунгуане, к востоку от перевала, отнеслись настороженно. Они подобное уже слышали. Только главным героем в этом поединке была молодая красотка, а медведь тот, должно быть, заигрывать с ней пытался. Но Пичуга тогда купался в лучах славы, и им пришлось оставить свои сомнения при себе.

На первом выступлении Пичуга рассказал, что последнюю зиму провёл на склоне горы, обращённом к морю, а потом каждый год чуть менял место зимовки и в конце концов очутился там, откуда открывался вид на деревушку в ущелье. Вырыл пещеру, где хранил все свои припасы: две связки морской капусты, связку вяленой рыбы и несколько цзиней картошки. На рассвете и по вечерам он сидел на корточках у входа в пещеру, глядя на вьющиеся над деревней дымки, а в голове мелькали какие-то обрывки прошлого. Полностью ничего вспомнить не удавалось, ни одного лица.

Снегопад завалил горные тропы, и в деревне мало кто выходил из дому. Была заметна даже цепочка следов пробежавшей по улочке собаки. В лесу за деревней с утра до вечера кричали вороны. Несколько старых лодок на берегу, белая полоска припая, которую дважды в день смывала набегавшая серая волна. Так он всю зиму на корточках и просидел. Припирал голод — жевал сушёную морскую капусту, ел снег. Сходив по большой нужде, выбрасывал всё из пещеры руками. И сходил-то за всю зиму раз десять. Пришла весна, снег начал таять, с потолка стало капать. Выходя наружу, чтобы убрать за собой, он уже видел в деревне обшарпанные коричневатые коньки крыш; море стало зеленоватым, но в тени на склонах гор ещё лежал снег.


Однажды — как он считает, в полдень — снаружи донёсся скрип снега под ногами. Кто-то обошёл вокруг пещеры, потом скрип раздался над головой. Он весь сжался в комок и уже не держался руками за своё хозяйство, а схватил ломаную лопату и замер в ожидании, томимый какими-то неясными предчувствиями. Опять в мозгу замелькали обрывки прошлого, и как он ни старался собраться с силами, лопата всё время выскальзывала из рук. А снег над головой всё скрипел, потом, шурша, посыпалась земля, и вдруг в лицо ударил яркий луч света. Он инстинктивно сжался, не отрывая глаз от этого луча. Наверху ещё поскрипело, и вот уже земля вперемешку со снегом хлынула целым потоком. В дыру медленно, осторожно просунулся ствол охотничьего ружья. Раздался выстрел, и, подняв фонтан пыли, в земляной пол ударила пуля. Пещеру заполнил едкий пороховой дым. Он зарылся лицом в колени, боясь кашлянуть. Стрелявший бесцеремонно расхаживал наверху, громко покрикивая. И тут в дыре появилась обутая в меховой сапог нога. Забыв обо всём, Пичуга подскочил и рубанул по ней лопатой. Человек наверху взвыл, как злой дух, нога убралась. Слышно было, как он спасается бегством — то ползком, то перекатываясь. В пещеру, журча, лилась талая вода и падали куски глины. «Вернётся ведь, и наверняка не один. Уходить надо, не даваться же им в руки живым». Мысли путались, он изо всех сил пытался сосредоточиться на чём-то простом. «Надо бежать». Отодвинул доску, закрывавшую вход в пещеру, взял связку морской капусты, захватил кусок парусины — осенью стащил у японцев с рисовой молотилки — и выбрался наружу. Едва поднялся на ноги, как тело пронизал порыв холодного ветра, по глазам резанул, будто ножом, яркий свет, и он рухнул на землю. С трудом встал на четвереньки, но тут же снова беспомощно свалился. «Всё, — мелькнула печальная мысль, — ходить разучился». Глаза не открыть — тут же невыносимая боль от дневного света. Повинуясь инстинкту самосохранения, пополз наискосок по склону. Смутно помнилось, что справа у подножия — небольшая рощица. Казалось, полз долго, очень долго. Наверное, цель уже близка. Открыл глаза и чуть не взвыл от досады: опять она, его пещера, рукой подать!

До рощицы добрался лишь к вечеру. Глаза к этому времени уже попривыкли к свету, но всё равно слезились. Опершись на сосёнку, медленно встал на ноги и огляделся. На снегу, там, где он полз, остался след. В деревне — кудахтанье кур, лай собак, тянется дымок из труб. Всё тихо-мирно. Перевёл глаза на себя: весь в клочьях бумаги, голые колени и живот ободраны, следы засохшей крови, от пальцев ног исходит зловоние. И тут вдруг в груди заклокотало и зазвенело криком в вышине невесть откуда взявшееся чувство ненависти: «Пичуга, ты же мужчина! Разве можно, чтобы тебя схватили японцы!»

Переваливаясь от одного деревца к другому, забрался в глубь рощицы. Ночью снова выпал снег. Примостившись на корточках под деревцем, он прислушивался во мраке к рёву волн, вою волков в горах и снова впал в оцепенение. Снегопад укрыл и его, и оставленный днём след.

На рассвете лучи солнца окрасили заснеженную землю в бирюзовый цвет. На склоне горы, где-то возле пещеры, слышались людские голоса и собачий лай. Не шевелясь, он спокойно прислушивался к этим звукам, которые доносились будто из-под толщи воды. Перед глазами постепенно разгорался огонь, пламя взвивалось нежным красным шёлком, беззвучно покачиваясь. В этом огненном цветке стояла девушка в белой юбке с отрешённым, как у птицы, взором. Стряхнув с себя толстый слой снега, он вскочил и бросился к ней…


У собак нюх тонкий, они и вывели на него охотников. Опершись на руки и задрав голову, он глядел на наставленные ему в грудь дула ружей. Хотел выругаться, но из глотки вырвался какой-то волчий вой. Охотники испуганно смотрели на него, собаки тоже опасались приблизиться.

Наконец один решился: подошёл и потянул его за руку. Его будто жаром обдало. Собрав последние силы, он обхватил охотника за пояс, укусил и тут же рухнул без чувств. Упал и охотник. Больше Пичуга не сопротивлялся. Словно сквозь сон, он ощущал, что его тащат, как убитого зверя. Так, покачиваясь в воздухе, он и вплыл в горную деревушку.

Пришёл в себя в небольшой лавчонке, где продавалась всякая всячина. В жестяной печурке гудел огонь, и от жара всё тело кололо, как иголками. Он был абсолютно голый и чувствовал себя лягушкой, с которой содрали кожу. Он заворочался и завыл, желая сбежать отсюда, от этого огня. Охотник, смекнувший в чём дело, вытащил его сначала во двор, а потом устроил в крошечной комнатушке, где хранились какие-то товары. Хозяйка лавки, надо сказать, усердно ухаживала за ним. Когда она первый раз влила ему в рот ложку бульона, у него даже слёзы выступили.

Три дня спустя его завернули в циновку и куда-то понесли. Там солидно одетый человек стал задавать вопросы на своём квакающем японском. А у него язык будто окостенел, ничего не мог произнести.

— Потом, — рассказывал Пичуга, — принесли небольшую грифельную доску, мел и предложили что-нибудь написать… А у меня пальцы что птичья лапа… Ухватил мел, а руку сводит, не удержать… Что тут напишешь! Думал, думал, в голове — каша. Пыхтел, пыхтел — два иероглифа таки пришли на ум… «Чжун» и «го» — точно, «чжунго»… И вот на этой доске я коряво-прекоряво вывел два иероглифа… больших таких… два великих иероглифа… Чжунго — Китай!


Глава 40

За два месяца Пичуга выступил более пятидесяти раз, исколесил весь Гаоми. Поднявшийся вокруг него ажиотаж поутих, и стали возникать сомнения в достоверности этой истории, обраставшей всё новыми подробностями и чудесами. Возможно ли такое диво дивное? Так, в горах, все пятнадцать лет и провёл?!

— Мать вашу! — ругался Пичуга. — Трепать языком — спина не болит. Подумаешь, пятнадцать лет, пшик — и пролетели. А я всё это выстрадал — год за годом, месяц за месяцем, день за днём! А ну попробуйте, проведите так лет пять, коли кишка не тонка!

Да, пятнадцать лет — это, конечно, не сахар, но чтобы столько всего — и схватка с медведем, и разговор с волком… Разве возможно такое?

— Мать вашу! — кипятился Пичуга. — Если не было ни того, ни другого, так что я вообще в этой японской глухомани, в горах и чащобах, пятнадцать лет делал?

Два месяца назад, когда Пичуга впервые переступил порог нашего дома, я пережил страшное потрясение. Я понимал, что его появление как-то связано с Птицей-Оборотнем, тут же вспомнились её любовные утехи с немым и смертельный прыжок с утёса, но чтобы у неё был ещё и такой странный жених… Когда я посторонился, чтобы пропустить его, во двор выбежала рыдающая Лайди в простыне, обмотанной вокруг талии. Под кулаком немого прорвалась оконная бумага, показалась верхняя половина его тела и послышался крик: «То! То!» Лайди споткнулась и упала. Простыня была в крови. Вот такой обнаженной, страдающей — она и предстала перед Пичугой. Поняв, что во дворе посторонний, она поспешно закуталась в простыню. По ногам у неё текла кровь.

Тут вернулась матушка. Она гнала козу, таща за руку восьмую сестру. Безобразный вид Лайди её, похоже, не сильно удивил, а вот завидев Пичугу, она так и хлопнулась задом на землю.

Потом она рассказывала, что сразу поняла: он пришёл получить должок, и притом с процентами. Придётся расплачиваться за птиц, съеденных пятнадцать лет назад. Возвращение Пичуги Ханя означало конец высокого положения и достатка, во имя которых семья Шангуань принесла в жертву старшую сестру. Тем не менее матушка принимала его как желанного гостя и потчевала обильным угощением. Пичуга, эта свалившаяся с неба странная птица, сидел у нас во дворе, привычно держась за своё сокровище между ног, и тупо смотрел на хлопотавших матушку и Лайди. Сестру тронула его необычная история, и она на время забыла о страданиях, которые причинял ей немой. Тот как раз ввалился во двор и с вызовом уставился на Пичугу.

С палочками Пичуга обращался так неумело, что не мог подцепить ни кусочка курятины. Матушка предложила есть руками. Он поднял на неё глаза:

— Ведь она… моя… жена…

Матушка с ненавистью глянула на немого, который жадно грыз куриную голову.

— Она… уехала… далеко…

Матушка, добрая душа, не могла отказать Пичуге в просьбе пожить у нас, не говоря уже о том, что за это высказались глава района и управляющий филиала уездной гражданской администрации:

— Идти ему некуда, все просьбы таких вырвавшихся из ада людей нужно удовлетворять, к тому же…

Тут матушка прервала управляющего:

— Чего тут рассуждать! Пришлите кого-нибудь, чтобы помогли прибраться в пристройке.

Вот так легендарный герой Пичуга Хань занял у нас две комнаты в восточной пристройке, где когда-то жила Птица-Оборотень. Матушка достала с запылённой балки источенную жучками картину с её изображением и повесила на северную стену. Увидев её, вернувшийся с очередного выступления Пичуга заявил:

— Я знаю, кто обидел мою жену, и рано или поздно отомщу.

Необыкновенная любовь между старшей сестрой и Пичугой Ханем походила на маки в болотистых низинах: эти цветы опьяняют и сводят с ума своей красотой. В тот полуденный час немой отправился в кооператив за выпивкой. Сестра, присев под персиковым деревом, стирала бельё, матушка на кане мастерила смётку из петушиных перьев. Она услышала, как открываются ворота, и увидела входящего лёгкой походкой Пичугу. Он вернулся к своему прежнему занятию — ловле птиц, и сейчас у него на указательном пальце устроилась маленькая птаха с красивым оперением. Пичуга уселся рядом с Лайди и уставился на её шею. Птаха страстно насвистывала, перья на крыльях и шейке дрожали. Она заливалась на все лады, будто взывая к женской чувственности. Матушку охватило глубокое чувство вины. Эта птаха была живым воплощением всех страданий, перенесённых Пичугой. Она видела, как Лайди медленно подняла взгляд на птаху, на красивую кроваво-красную грудку и маленькие, с кунжутное семечко, лаково-чёрные глазки: глянешь — сердце разрывается. Сестра залилась краской, глаза у неё увлажнились, и матушка поняла, что под страстное щебетание птахи потихоньку приоткрывается завеса над тем, что её больше всего тревожило. Но изменить что-либо она была не в силах, потому что знала: если в сердце одной из дочерей из семьи Шангуань зарождается чувство к мужчине, то это влечение и восьмёркой лошадей не остановить. Матушка в отчаянии зажмурилась.

Растроганная до глубины души Лайди медленно поднялась — все руки в мыльной пене. Она была восхищена: такая крохотная — не больше грецкого ореха — пичуга, а своими беспрестанными трелями может вызвать такие чувства. А самое главное — она восприняла её таинственное послание, почувствовала сладкое искушение, волнующее, как коробочки сиреневато-красных лилий на воде при лунном свете, и одновременно пугающее. Стараясь не поддаться этому искушению, Лайди повернулась, чтобы уйти в дом, но ноги словно приросли к земле, а руки сами потянулись к птахе. Пичуга слегка тряхнул пальцами, и птичка взлетела ей на голову. Кожу царапнули нежные коготки, а голова ощутила трепетные вибрации пения. Лайди смотрела в добрые, обеспокоенные, отеческие, красивые глаза Пичуги, и её вдруг охватило острое чувство горечи. Пичуга кивнул ей, повернулся и направился в восточную пристройку. Птаха вспорхнула и влетела внутрь вслед за ним.

Лайди замерла. С кана донёсся беспомощный зов матушки. Даже не повернув головы, Лайди бесстыдно разрыдалась и бросилась к пристройке. Там уже ждал Пичуга Хань, раскрыв сильные, мерявшиеся хваткой с медведем объятия, и её слёзы оросили ему грудь. Понимая, что имеет на это право, она стала колотить его кулачками, а он принимал удары, поглаживая обеими руками её костлявые плечи и впадину позвоночника. Птаха, усевшаяся на жертвенный столик перед изображением Птицы-Оборотня, выводила восторженные трели. Казалось, из крохотного клювика вылетают звёздочки, похожие на капли крови.

Лайди без стеснения скинула с себя одежду и, жалобно всхлипывая, продемонстрировала свои шрамы — следы жестокости немого:

— Глянь вот, Пичуга! Сестрёнку мою до смерти довёл, а теперь и меня со свету сжить собирается. Не могу больше. Сил моих нет. — И упав к нему на постель, разрыдалась.

Так близко женское тело Пичуга видел впервые. Женщины, с удивлением осознавал он, эти божественные создания, которыми ему не дано было восхищаться из-за всех обрушившихся на него несчастий, — они прекраснее всех виденных в жизни красот. Длинные ноги Лайди, округлые ягодицы, прижатые к постели груди, впадинки на тонкой талии, кожа нефритовой белизны, ещё более нежная, чем на лице, хоть и израненная, — всё это трогало до слёз. Юношеские желания, подавляемые все пятнадцать лет испытаний, разгорались, как лесной пожар. Ноги у него подкосились, он упал перед Лайди на колени и дрожащими губами стал покрывать горячими поцелуями гладкую кожу её стоп.

Лайди почувствовала, как вспыхнувшие там голубые искорки побежали вверх и вмиг охватили её всю. Тело напряглось, и тут же напряжение схлынуло, словно прорвавшая дамбу вода. Она резко перевернулась на спину, расставила ноги, обхватила сохранившего юношескую невинность Пичугу за шею и притянула к себе, впившись в его губы многоопытным ртом.

— Чтоб он сдох, этот ублюдок немой, инвалид чёртов! — выдыхала она между бешеными поцелуями. — Чтоб ему сгнить, чтоб ему вороны глаза выклевали…

Заслышав их страстные вскрики, матушка кинулась закрывать ворота. Потом, чтобы хоть как-то заглушить эти возгласы, принялась колотить в прохудившийся железный котёл. В то время по проулкам ходили школьники, они собирали металлолом: котлы, мотыги, серпы, щеколды от ворот, даже напёрстки и железные кольца, какие вставляют в нос быкам, — который потом шёл на переплавку.[157]

Но нашей семье благодаря знаменитому герою войны Сунь Буяню и легендарному мученику Пичуге Ханю разрешили не сдавать отслужившую свой срок утварь. Матушка надеялась, что любовные утехи Лайди с Пичугой продлятся недолго. Она понимала Лайди, которую тиранил немой, и переживала за неё. Сочувствовала она и хлебнувшему лиха Пичуге. Ему она была благодарна ещё и за тех вкуснейших птиц, что он приносил пятнадцать лет назад, а также за то, как он тосковал по её третьей дочери Линди и как восхищался ею. И сознательно стала хранителем новой беззаконной любви. Она предчувствовала, что последствия будут непоправимы, и всё же решила покрывать их, помогать им держать всё в тайне, чтобы оттянуть развязку. Но реальность была иной. Изведав женской страсти и нежности, такой мужчина, как Пичуга Хань, был уже не в силах остановиться. Пятнадцать лет он жил как дикий зверь, балансируя между жизнью и смертью. Поэтому такой получеловек, как немой, представлял для него не большую ценность, чем деревянная колода. Что касается Лайди, то её, женщину, познавшую столь разных мужчин, как Ша Юэлян, Сыма Ку и Сунь Буянь, прошедшую через огонь и дым сражений, пережившую славу и богатство, испытавшую блаженство чувственного наслаждения с Сыма Ку и самые гнусные крайности сексуального садизма с Сунь Буянем, Пичуга устраивал во всех отношениях. Ей приносили удовлетворение его благодарные ласки, граничащие с отцовской любовью, его полная неопытность в чувственных утехах. Роль наставницы позволяла осознавать себя на высоте положения, а ненасытность и страстность мужчины, впервые вкусившего запретный плод, доставляли несказанное наслаждение. Удовлетворение она испытывала и от мести немому. Поэтому всякий раз их любовные встречи были торжественно-печальны, без тени похоти и сопровождались слезами. Они наслаждались друг другом и знали, сколь много на душе невысказанных слов.


Немой с бутылкой водки на шее стремительными скачками двигался по улице в людском потоке. Пыль стояла столбом: одни тащили тачки с бурой железной рудой с востока на запад, другие толкали тачки с такой же рудой с запада на восток. Вот немой и прыгал между этих двух потоков: скачок, ещё скачок, большой скачок… С уважением глядя на поблёскивающие у него на груди медали, люди уступали ему дорогу. Это страшно льстило. Ростом всем лишь по пояс, силой духа он превосходил их. Поэтому большую часть дня он и ошивался здесь: допрыгивал до одного конца улицы, делал несколько глотков, чтобы взбодриться, и прыгал в другой. А пока он скакал туда-сюда, Лайди с Пичугой совершали свой «большой скачок» то на полу, то на кане. Немой был весь в пыли, «утюжки» сносились на целый цунь, на седалище под задом протёрлась большая дыра.

Деревья в округе все до одного вырубили, в поле за околицей поднимался густой дым. Цзиньтун примкнул к боевому отряду по уничтожению воробьёв. Вооружившись длинными бамбуковыми шестами с красными лоскутками на концах и колотя в гонг, члены отряда гоняли воробьёв дунбэйского Гаоми из деревни в деревню, не давая им возможности ни поклевать, ни отдохнуть, и те в конце концов камнем падали на землю. Под воздействием различных факторов Цзиньтун излечился от любовных страданий, прошло и пристрастие к грудям вкупе с отвращением к обычной пище. А вот авторитет его значительно упал. Любимую учительницу русского языка Хо Лина причислили к правым и отправили на трудовое перевоспитание в госхоз «Цзяолунхэ», в пяти ли от Даланя. На улице Цзиньтун заметил немого, тот тоже увидел его. Они махнули друг другу и двинулись дальше каждый своей дорогой.


Бурное и радостное время, когда вокруг стоял шум и гам и пылали отсветы огней, быстро закончилось, и Гаоми вступил в новую, унылую, пору. Осенним утром под моросящим дождём по узкой немощёной улице с юго-востока в Далань с лязгом и грохотом вступила батарея тяжёлой артиллерии. Двенадцать тягачей и двенадцать больших гаубиц. На раскисшей от дождя улице не было ни души, прыгал лишь немой. За время недавнего «большого скачка» он растратил все душевные силы и пребывал в подавленном настроении. Да и выпивал изрядно, поэтому взгляд у него потух, а оставшаяся половина тела расплылась. Но стоило ему завидеть батарею, как он тут же воспрял духом. Ни с того ни с сего выскочил на середину улицы и преградил дорогу. Тягачи вынуждены были остановиться. Смаргивая капли настырного осеннего дождя, солдаты воззрились на странное существо. Из кабины выскочил рассерженный офицер с пистолетом на боку:

— Жить, что ли, надоело, ублюдок!

Как немой остался жив — непонятно: дорога скользкая, возвышался он над землёй совсем ненамного, ниже колёса тягача, да и к тому же попал в мёртвый сектор обзора. Заметив мелькнувшую жёлтую тень, водитель тут же дал по тормозам, но увесистый бампер тягача всё же соприкоснулся с большой квадратной головой немого. Крови не было, но мгновенно вспухла здоровенная шишка — чуть ли не с куриное яйцо. Офицер хотел отпустить ещё пару забористых ругательств, но от хищного блеска в глазах немого ему стало как-то не по себе, и он перевёл взгляд на медали, прицепленные к потрёпанной армейской гимнастёрке. Щёлкнув каблуками, он вытянулся и отдал честь:

— Виноват, уважаемый, простите великодушно!

Немой остался страшно доволен. Он отступил на обочину, освободив проезжую часть, и тягачи медленно потащили тяжёлые орудия дальше. Солдаты отдавали ему честь, а он салютовал в ответ, касаясь кончиками пальцев обвисшего козырька шапки. Колонна прошла, оставив за собой окончательно разбитую колёсами дорогу. Потянул ветер с востока, косо падали капли белёсой осенней мороси, улицу окутал промозглый туман. Иногда дождь стихал, и можно было заметить редких — уцелевших после расправы — воробьёв. Немого провожали глазами несколько промокших псов, которые сидели, поджав хвосты, на обочине под навесом стенда наглядной агитации и пропаганды.

Прошедшая мимо батарея гаубиц стала символом окончательного завершения периода всеобщего ликования. Повесив голову, немой потащился домой. Высоко подняв «утюжки», он, как обычно, вознамерился колотить в ворота, но они оказались незаперты. Более того, он необычайно отчётливо услышал их скрип. До этого он пребывал в мире почти полной тишины, поэтому Пичуге с Лайди долго удавалось скрывать свою тайную связь. Кроме того, в последние месяцы большую часть дня немой проводил или на главной улице, или у плавильных печей. А вернувшись домой, падал замертво и засыпал беспробудным сном, чтобы наутро снова ускакать за ворота. Ему было не до Лайди, и это тоже стало немаловажной причиной того, что он несколько месяцев не знал о прелюбодеянии.

Возможно, причиной возвращения слуха к немому стало столкновение с бампером тягача. Кто знает, может, от удара из ушей выскочило нечто инородное, мешавшее слышать. От скрипа ворот он даже вздрогнул, но потом с удивлением услышал стук осеннего дождя по листьям деревьев и громкий храп спящей на кане тёщи: видно, матушка сплоховала и забыла закрыть ворота на щеколду. Но самым поразительным были стоны боли и наслаждения Лайди, доносившиеся из восточной пристройки.

Поведя носом, как охотничий пёс, он учуял запах её тела, похожий на лягушачий, и большими прыжками метнулся к пристройке. От скопившейся во дворе воды седалище промокло насквозь, зад прохватила леденящая сырость, и анус прострелила режущая боль.

Дверь была беспечно приоткрыта, внутри горела свеча, с картины холодно поблёскивали глаза Птицы-Оборотня. Он тут же выхватил взглядом предмет своей зависти — здоровенные ноги Пичуги Ханя, длинные, волосатые. Зад Пичуги беспрестанно двигался, а перед ним, разметав отвислые груди, выгибалась Лайди. Опутанная всклокоченными чёрными волосами голова моталась по подушке, а руки конвульсивно вцепились в тюфяк. Из этого клубка чёрных волос и вылетали так поразившие его стоны. Ему показалось, что всё вокруг с жужжанием высветила зеленоватая вспышка.

Взревев, как раненый зверь, он метнул в них свой «утюжок». Тот скользнул по плечу Пичуги, ударился о стену и упал рядом со щекой Лайди. Следом полетел второй. Он попал Пичуге по заду. Тот повернулся, свирепо уставившись на мокрого, трясущегося немого, и на губах у него заиграла самодовольная усмешка. Лайди, тяжело дыша, распласталась на кане и натягивала одеяло, чтобы прикрыться.

— Что, увидел-таки, немой ублюдок! — бросила она, привстав.

Опираясь руками о землю, немой, как большая лягушка, одним прыжком перемахнул через порог. После второго прыжка он очутился в ногах Пичуги и яростно боднул их своей большой, крепкой головой. Пичуга прикрыл руками свой инструмент, который только что продемонстрировал свои неординарные способности, и с воплем согнулся в поясе. Его лицо вмиг усеяли желтоватые капли пота. Немой рванулся вперёд с ещё большей яростью. Непомерно развитыми длинными ручищами он, как осьминог щупальцами, ухватил плечи Пичуги и одновременно намертво вцепился ему в горло, вложив в мозолистые, крепкие, как сталь, лапищи мощь всего тела. Тело Пичуги обмякло, рот раскрылся в страшной гримасе, глаза закатились — видны были лишь белки.

Лайди, от ужаса впавшая было в ступор, вдруг очнулась, схватила валявшийся у подушки «утюжок» и, как была голышом, соскочила с кана. Сначала она рубанула «утюжком» по вытянутым рукам немого. Раздался звук, как от удара по дереву, и всё. Когда она ударила его по голове, та лишь хрупнула, как перезрелый арбуз. Она отбросила «утюжок», вытащила из двери тяжёлый дубовый засов, размахнулась и изо всей силы опустила его на голову немого. Тот всего лишь что-то промычал. После второго удара немой отпустил шею Пичуги и бухнулся на пол, подобно опрокинутому кувшину. Сверху на него навалилось обмякшее тело Пичуги.

Шум в пристройке разбудил матушку. Когда она, шаркая туфлями, подбежала к двери, всё было кончено. Что здесь произошло, было понятно без слов. Она печально глянула на бессильно привалившуюся к дверному косяку абсолютно голую Лайди. Та отбросила испачканный кровью засов и будто в трансе вышла во двор. Белёсый косой дождь хлестал её по телу и скатывался мелкими, как слёзы, каплями. Хлюпая по лужам изуродованными бинтованием ногами, она добрела до чана, села на корточки и стала мыть руки.

Матушка еле стащила Пичугу с тела немого и перевалила его на кан. Потом с отвращением прикрыла одеялом. «Жив легендарный герой», — поняла она, когда он издал мучительный стон. Она наклонилась к немому и поставила его, как мешок. Только тогда заметила у него на лице две полоски от вытекшей из носа чёрной, как тушь, жидкости. Тронула его за нос, потом отпустила руки. Тело немого осталось в той же позе, не упало.

Матушка обтёрла кончики пальцев о стену, вернулась к себе на кан и легла прямо в одежде. Перед глазами мелькали эпизоды из жизни немого. Вспомнив, как он в детстве, оседлав с братьями стену, воображал себя повелителем всех и вся, она не выдержала и рассмеялась. А Лайди во дворе всё мыла и мыла руки, залив весь двор мыльной пеной. После полудня из пристройки показался Пичуга, держась одной рукой за горло, а другой за ширинку. Он обнял продрогшую Лайди, она обхватила его за шею, и они глупо захихикали.

Немного погодя во двор семьи Шангуань в сопровождении секретаря райкома вошёл красногубый и белозубый коротышка офицер с подарком — большим тазом, завёрнутым в красную бумагу. На их неоднократное приветствие никто не ответил, и они прошли прямо в комнату матушки.

— Тётушка, — обратился к ней партсекретарь, — это командир артиллерийской батареи Сун, он пришёл выразить почтение товарищу Сунь Буяню.

— Почтенная тётушка, — смущённо начал Сун, — мне очень неудобно, но товарищ Сунь Буянь ранен в голову нашим тягачом.

— Что говоришь? — Матушка так и подскочила на кане.

— Наш тягач… Дорога скользкая… В общем, товарищу Сунь Буяню большую шишку на голове поставили… — заикаясь, проговорил Сун.

— Он вернулся домой, покричал, покричал и умер… — Матушка разрыдалась.

Испуганный офицер побледнел.

— Тётушка, тётушка… — лепетал он, чуть не плача. Мы затормозили, но дорога очень скользкая…

Когда для осмотра тела прибыл судмедэксперт, Лайди, уже аккуратно одетая, с узелком в руках, сказала матушке:

— Пойду я, мама, будь что будет. Не могу я на этих солдат вину перекладывать.

— Поговори с судейскими. Так уж исстари заведено: если женщина беременна, то сначала родит, а потом уж…

— Я понимаю. В жизни ничего ещё так ясно не понимала.

— Ребёнка твоего я подниму.

— Ничуть не сомневаюсь, мама.

Она вышла во двор и подошла к восточной пристройке:

— Не нужно никакого расследования, я его убила. Сначала «утюжком» ударила, а потом дверным засовом. Он Пичугу душил.

Во дворе появился Пичуга Хань со связкой мёртвых птиц в руках.

— В чём дело? — удивился он. — Подумаешь, окочурился этот хлам, полчеловека! А убил его я.

Лайди и Пичуге надели наручники и увели.

Пять месяцев спустя явилась женщина из полиции и передала матушке тощего, как больной котёнок, младенца, мальчика. Ещё она сказала, что Лайди расстреляют через день на рассвете и что семье разрешено забрать тело. Если не заберут, его отправят в анатомичку на вивисекцию. Она сообщила также, что Пичуга Хань осуждён на пожизненное заключение и вскоре его препроводят в Таримскую котловину,[158]

за десять тысяч ли отсюда. Перед отправкой семье разрешено свидание.

Цзиньтуна к тому времени уже исключили из школы за порчу саженцев, а Ша Цзаохуа выгнали из труппы маоцян и отправили домой за воровство.

— Надо забрать тело, — сказала матушка.

— Да ну, бабуля, не поедем, — махнула рукой Цзаохуа.

Но матушка покачала головой:

— За то, что она натворила, расстреливают, но на куски не режут.

Посмотреть на расстрел Шангуань Лайди собралось более десяти тысяч человек. Её привезли из тюрьмы к мосту Дуаньхуньцяо.[159]

Вместе с ней был проходивший по тому же делу Пичуга. Чтобы они не разговаривали, им заткнули рот.

После казни Лайди прошло совсем немного времени, и семья Шангуань получила уведомление о смерти Пичуги Ханя. Когда его этапировали к месту заключения, он попытался бежать, попал под поезд, и его разрезало пополам.


Глава 41

Для освоения более десяти тысяч му болотистых земель всю молодёжь Даланя мобилизовали на работы в госхозе «Цзяолунхэ». При распределении на работу завканцелярией хозяйства спросил меня:

— А у тебя какая специальность? — Из-за голода в ушах звенело, и вопроса я не расслышал. Он чуть выпятил губы, обнажив прямо по центру коронку из нержавеющей стали, и сказал уже погромче: — Специальность какая, спрашиваю.

По пути сюда я видел свою учительницу Хо Лина, тащившую на коромысле полные вёдра навоза, и вспомнил, как она хвалила мои способности к русскому языку. Вот я и сказал:

— У меня хороший русский.

— Русский? — Завканцелярией хмыкнул, блеснув коронкой. — И насколько он у тебя хорош? Переводить Хрущёву и Микояну сможешь? А коммюнике китайско-советских переговоров перевести? У нас тут, дружок, те, кто учился в Советском Союзе, навоз таскают. Думаешь, твой русский лучше? — Дожидавшиеся распределения презрительно захихикали. — Я спрашиваю, дома, в своём хозяйстве, чем занимаешься? Что делаешь лучше всего?

— Дома коз пасу, у меня это лучше всего получается.

— Ну вот это специальность, — ухмыльнулся заведующий. — А от языков этих — русского, французского, английского, японского, итальянского — пользы никакой. — И нацарапал что-то на клочке бумаги. — Давай в животноводческую бригаду. Найди бригадира Ма, пусть подыщет тебе работу.

По дороге один из «старичков» рассказал, что полное имя бригадира Ма Жуйлянь, она жена заведующего хозяйством Ли Ду, громогласная первая леди. Когда я явился с запиской и скаткой постели за плечами, она проводила на племенной ферме невиданный эксперимент по перекрёстной гибридизации. Во дворе привязали самок в течке — корову, ослицу, овцу, свинью и крольчиху. Пятеро осеменаторов со случного пункта — двое мужчин и три женщины, — все в белоснежных халатах и масках, закрывающих нос и рот, в белых резиновых перчатках и с осеменителями в руках, стояли как бойцы перед штурмом. Стрижка у Ма Жуйлянь полумужская-полуженская, волосы жёсткие, как конская грива. Круглое краснощёкое лицо, узкие щёлочки глаз, мясистый красный нос, пухлые губы, короткая, толстая шея, тяжёлые груди, похожие на могильные холмики.

«Какая это, к чёрту, Ма Жуйлянь! — выругался про себя Цзиньтун. — Это же Шангуань Паньди. О семье Шангуань дурная слава идёт, вот и переменила имя. Стало быть, и Ли Ду не кто иной, как Лу Лижэнь, который раньше звался Цзян Лижэнем, а до этого ещё каким-нибудь Лижэнем. Видать, эта меняющая имена парочка тоже не в чести, раз их загнали на эти выселки». Пёстрая рубашка с короткими рукавами русского покроя, лёгкие чёрные штаны из валетина в подрагивающих, как застывшее соевое молоко, складках и высокие кеды. В толстых, как морковки, пальцах зажата сигарета, от неё вьётся синеватый дымок.

— Репортёр здесь? — осведомилась она, затянувшись.

— Здесь! — метнулся из-за коновязи и согнулся в поклоне доходяга очкарик средних лет. Колпачок с авторучки снят, блокнот раскрыт, готов в любой момент записывать.

Громко расхохотавшись, Ма похлопала его по плечу пухлой рукой:

— A-а, главный редактор собственной персоной!

— Важнейшие новости здесь, у вас, бригадир! Пошлёшь кого другого, так и сердце не на месте, — проговорил тот.

— Похвальное рвение, старина Юй! — снова похлопала его Ма Жуйлянь.

Личико редактора побледнело, и он втянул голову в плечи, словно боялся замёрзнуть. Позже я узнал, что это Юй Минчжэн, бывший директор издательства и главный редактор газеты провинциальной[160]

парторганизации, известный правый, а ныне редактор местной газетёнки.

— Сегодня, — начала Ма Жуйлянь, — я действительно хочу дать новость на первую полосу. — Она многозначительно глянула на утончённого Юя и глубоко затянулась уже обжигающим губы окурком. Потом смачно плюнула на него и щёлкала пальцем, пока не вытряхнула остатки табака, — жест, способный возмутить до глубины души тех, кто эти окурки собирает. Наконец выпустила изо рта последнее облако сизого дыма и обратилась к осеменаторам:

— Все готовы? — Те молча продемонстрировали готовность, высоко подняв орудия труда. Кровь прилила у неё к лицу, она потёрла руки, возбуждённо похлопала одной о другую, а потом вытерла потные ладони носовым платком. — Лошадиная сперма, у кого лошадиная? — громко спросила она.

Один из осеменаторов сделал шаг вперёд:

— У меня, у меня лошадиная. — Голос из-под маски звучал глухо.

— Вот ей введи, — указала она на корову. — Введи корове лошадиную сперму. — Осеменатор заколебался. Сначала посмотрел на Ма Жуйлянь, потом оглянулся на коллег, словно хотел что-то сказать. — Ну, что застыл? Действуй давай, куй железо, пока горячо. Только так можно добиться успеха!

— Как скажете, бригадир! — гаркнул тот, устремившись к коровьему заду, и в глазах у него мелькнуло каверзное выражение.

Когда он вводил эту штуку, рот у Ма Жуйлянь приоткрылся, она тяжело задышала, будто трубку с лошадиной спермой вводили ей, а не корове. Потом решительно выпалила целую серию команд. Бычьей спермой велела оплодотворить яйцеклетку овцы, бараньей — крольчиху. Ослиную сперму ввели в матку свинье, а сперму борова, словно в отместку, — в половые органы ослицы.

Главный редактор стоял бледный, челюсть отвисла — не поймёшь, расплачется он сейчас или расхохочется. И тут ассистентка с бараньей спермой — длинные загнутые ресницы, невероятно чёрные, белков почти не видно, глаза — отказалась выполнять приказ. Она швырнула осеменитель на эмалированный поднос и сняла перчатки и маску, открыв густой пушок на верхней губе, правильный нос и точёный подбородок.

— Просто фарс какой-то! — рассерженно бросила она на правильном, чётком и приятном на слух путунхуа.[161]

— Да

как ты смеешь! — звонко шлёпнула в ладоши Ма Жуйлянь и царапнула по лицу. девушки колючим, как зыбучие пески, взглядом. — Если мне не изменяет память, — мрачно проговорила она, будто стягивая что-то с головы, — твой колпак[162]

не больно-то снимешь и наденешь. Ты не просто правая, а ультраправая, и тебе от этого не отмыться никогда, верно?

Голова девушки на тонкой шее, похожей на былинку после заморозков, бессильно опустилась:

— Верно говорите, я ультраправая, и это навсегда. Но я считаю, что наука и политика — вещи разные. В политике может быть всякое, можно переметнуться на другую сторону: как говорится, утром служить царству Цинь, а вечером — царству Чу; можно называть белое чёрным, а чёрное белым. А наука — дело серьёзное.

— Замолчи! — выкрикнула Ма Жуйлянь. Она даже запыхтела и подпрыгнула, как бешено работающая паровая машина. — Вот уж чего я тебе не позволю у меня на племенной ферме, так это и дальше сеять вредные измышления. И ты ещё рассуждаешь о политике?! Ты хоть представляешь, что это такое? Знаешь, с чем её едят? Политическая работа — жизненная линия всякой деятельности![163]

Оторванная от политики наука уже не наука. В словаре пролетариата никогда не было такого понятия, как внеклассовая наука. У буржуазии наука буржуазная, а у пролетариата — пролетарская…

— Если пролетарская наука, — громко перебила её девушка, видимо решившая идти до конца, — настаивает на скрещивании овцы и кролика, надеясь вывести новую породу, тогда, скажу я вам, эта пролетарская наука — дерьмо собачье!

— Что ты несёшь, Цяо Циша! — Ма Жуйлянь аж зубами заклацала. — Ты хоть соображаешь? Ведь знаешь уже, почём фунт лиха! То, что ты посмела назвать пролетарскую науку дерьмом собачьим, — архиреакционно! За одно это можно посадить и даже расстрелять! Но ты молодая и красивая, — продолжала уже другим тоном Шангуань Паньди, а ныне Ма Жуйлянь, — и я тебя прощаю. Но осеменение будь любезна довести до конца!

Иначе, смотри у меня, звезда медицинского института и цвет сельскохозяйственного: я вон ту племенную кобылу объездила, копыта с твоё лицо, неужто с тобой не управлюсь!

— Малышка Цяо, — залепетал главный редактор, — послушайся бригадира Ма. Ведь это лишь эксперимент. Вон в пригороде Тяньцзиня хлопок привили на утун, а рис — на камыш. И всё прошло успешно — в «Жэньминь жибао»[164]

чёрным по белому написано! Сейчас время крушения предрассудков, освобождения мысли, эпоха рукотворных чудес. Если при скрещивании лошади и осла получают мула, кто поручится, что нельзя вывести новую породу от барана и крольчихи? Послушайся, сделай как велено.

Звезда мединститута, «ультраправая» студентка Цяо Циша покраснела до корней волос, у неё даже слёзы выступили от обиды.

— Нет, не стану я делать того, что противоречит элементарному здравому смыслу! — упрямо заявила она.

— Ну и глупая же ты, — вздохнул редактор.

— Стала бы разве ультраправой, кабы была не глупая! — холодно бросила ему Ма Жуйлянь. Его забота о Цяо Циша вызвала у неё явное неудовольствие.

Редактор тут же опустил голову и больше не издал ни звука.

Подошёл один из осеменаторов:

— Бригадир, могу я вместо неё. Для меня что баранью сперму крольчихе ввести, что сперму завхозяйством Ли Ду свиноматке — пара пустяков.

Его коллеги прыснули, а редактор сделал вид, что закашлялся.

— Ну это уж слишком, Дэн Цзяжун, ублюдок! — вспыхнула взбешённая Ма Жуйлянь.

Дэн Цзяжун стянул маску, открыв наглую лошадиную физиономию, и спокойно заявил:

— Я, бригадир Ма, колпаков не ношу, ни временных, ни вечных. В моей семье три поколения горняков, я и «красный», и «правильный», и меня такими подходцами, как малышку Цяо, не проймёшь. — Он повернулся и зашагал прочь.

А Ма Жуйлянь всю свою злость выплеснула на Цяо Циша:

— Ну что, делаешь или нет? Коли нет, лишаю тебя талонов на питание на месяц.

До этого момента мужественно державшаяся Цяо Циша наконец не выдержала. Слёзы у неё так и хлынули. Всхлипывая, она голыми руками схватила осеменитель, подбежала к синюшной крольчихе, привязанной за шею красной верёвкой, и прижала, чтобы та не вырвалась.

Тут Шангуань Паньди, а ныне Ма Жуйлянь, наконец заметила меня.

— А тебе чего? — холодно спросила она. Я передал записку завканцелярией. Она пробежала её глазами: — На птицеферму давай, там как раз нужен человек на тяжёлую работу. — И повернулась к главному редактору: — Старина Юй, возвращайся и пиши репортаж. Лишнее опусти.

Редактор согнулся в поклоне:

— Когда будет готово, попрошу вас прочитать набор.

Но она уже повернулась к Цяо Циша:

— А твоя просьба о переводе со случного пункта одобрена. Собирайся — и на птицеферму. — И обратила взгляд на меня: — Ты ещё здесь?

— Дороги не знаю.

Она глянула на часы:

— Пойдём. Мне как раз туда надо, заодно и тебя отведу.

Когда вдали показались белённые известью стены птицефермы, она остановилась. Сточные канавы по обе стороны раскисшей тропинки были полны грязной воды. В этом месте тропинка проходила рядом с пустырём, где за проволокой хранилась отслужившая свой век военная техника. В буйных зарослях полыни валялись ржавые гусеницы, в голубое небо уныло глядели стволы танковых пушек. Полствола зенитного орудия почти скрыто нежно-зелёными хитросплетениями вьюнков. Стрекоза на зенитном пулемёте. В башне танка возятся крысы. В жерле огромной пушки обосновались воробьи: устроили там гнездо и залетают кормить птенцов изумрудно-зелёными мошками. На почерневшем от времени колесе артиллерийского тягача сидит девочка с красной лентой в волосах и оцепенело наблюдает за мальчишками: те забрались на танк и колотят речными голышами по люку механика-водителя. Окинув взглядом всё это запустение, Ма Жуйлянь перевела глаза на меня — уже не та, что на случном пункте.

— Дома… всё в порядке?

Я отвернулся, уставившись на вьюнок, опутавший ствол зенитки. Зелёные усики чуть подрагивали, подобно усикам бабочки. Во мне поднялась волна злости: «О доме справляется, а сама даже имя сменила».

— Поначалу твоё будущее виделось таким радужным, — начала она, — и мы так радовались. Но Лайди всё испортила. Нельзя, конечно, во всём винить только её, матушкина глупость…

— Если больше нет указаний, — перебил я, — то я, пожалуй, пойду.

— Несколько лет не виделись, а норов гляди какой! — хмыкнула она. — Хоть этим радуешь. Тебе уже двадцать, Цзиньтун, пора зашить разрез на штанишках[165]

и отлепиться от соска.

Я закинул скатку на спину и двинулся было вперёд.

— Не спеши, — остановила она. — Ты должен понять нас правильно. Все эти годы у нас тоже всё наперекосяк. Такое уж поветрие, а тут ещё и в правом уклоне обвиняют. Куда тут денешься. «Пичуга Хань накидывает бумажный пакет — никуда не денешься», — со знанием дела процитировала она ходивший у нас в Гаоми сехоуюй.[166]

Взяв мою записку, достала из мешочка на груди авторучку, написала несколько корявых иероглифов и вернула мне. — Спроси завфермой Лун и передай ей.

Я взял записку:

— Если есть ещё что-нибудь, говорите.

Она задумалась.

— Знаешь, для нас со стариной Лу получить теперешнее назначение было ох как непросто. Поэтому прошу тебя, не доставляй нам лишние неприятности. Втихаря я могу помогать тебе, а на людях…

— А вот этого не надо. Ты даже имя сменила, так что с семьёй Шангуань тебя ничего не связывает. Я знать тебя не знаю, поэтому очень прошу — никаких «втихаря помогать».

— Ну и отлично! При случае сообщи матушке, что у Лу Шэнли всё хорошо.

Я уже не слушал её и шагал вдоль ржавой проволоки к белоснежной птицеферме. Проволока ограждала эту рухлядь, напоминающую о годах войны, чисто символически. Через множество дыр туда вполне мог пробраться кто угодно, даже корова. Я был невероятно доволен тем, как говорил с Ма Жуйлянь, а потому находился в прекрасном расположении духа, будто одержал красивую победу. К чёрту вас, Ма Жуйляни и Ли Ду! К чёрту вас, ржавые орудийные стволы, торчащие, как черепашьи шеи! Все эти миномётные шасси, защитные щитки от крупнокалиберных пулемётов, крылья от бомбардировщиков — всё к чёрту! Я обогнул высокие, как деревья, заросли кустов, и между двумя рядами крытых красной черепицей зданий моему взору открылось пространство, обтянутое рыболовной сетью. Там лениво передвигались тысячи белых кур. На высоком насесте сидел большой петух с мясистым красным гребнем и громко, по-командирски, кукарекал — этакий повелитель гарема. От куриного квохтанья с ума можно было сойти.

Каракули Ма Жуйлянь я передал Лун, заведующей. По каменному выражению лица этой однорукой женщины было ясно, что человек она непростой.

— Ты очень вовремя, парень, — сказала она, прочитав записку. — Твои ежедневные обязанности следующие: утром отвозишь куриный помёт на свиноферму, потом привозишь сколько нужно грубого корма, они там его готовят. После обеда вместе с Цяо Циша — она скоро здесь появится — отвозишь в контору собранные за день яйца, а после этого отправляешься на зерновой склад за кормом мелкого помола на завтра. Вопросов нет? Всё понятно?

— Понятно, — ответил я, глядя на её пустой рукав.

Заметив, куда я смотрю, она процедила сквозь зубы:

— Правил у меня здесь два. Первое — не лениться, второе — не таскать еду.

В ту ночь всё вокруг заливала ярким светом луна. Я устроился на складе, на кипе старых картонных коробок, и под куриные стенания долго не мог заснуть. В комнате за стеной спали десять работниц. Через тонкую перегородку доносилось похрапывание, кто-то разговаривал во сне. В холодном свете луны, который лился в окно и проникал сквозь дверные щели, можно было прочесть надписи на коробках: «Вакцина от птичьей чумы», «Хранить в сухом, тёмном месте», «Осторожно: стекло», «Не бросать», «Не сдавливать», «Не кантовать». Полоски лунного света понемногу сдвигались. Из полей доносился рокот тракторов «Дунфанхун».[167]

Это трактористы сверхурочной ночной смены в первый месяц лета распахивали целину. Накануне матушка с ребёнком Лайди и Пичуги на руках проводила меня до околицы. «Цзиньтун, — сказала она, — как говорится, чем тяжелее жизнь, тем крепче надо стиснуть зубы и жить дальше. Пастор Мюррей рассказывал, что в той толстенной Библии — а он прочитал её от корки до корки — как раз об этом и речь. Обо мне не переживай, я как червяк: земля есть — значит, проживём». — «Мама, я буду откладывать из пайка и присылать тебе». — «Ни в коем случае, — отмахнулась матушка. — Лишь бы вы не голодали, мать и так сыта». Когда мы вышли на дамбу Цзяолунхэ, я сказал: «Мама, у Цзаохуа это дело уже в привычку вошло…» Матушка лишь беспомощно вздохнула: «Разве кто из девочек послушал моего совета за все эти годы, а, Цзиньтун?»

Было уже далеко заполночь, когда куры подняли страшный гвалт. Я вскочил и прильнул к оконному стеклу. Под прорванной сеткой куры шарахались пенистыми белыми волнами. Среди них в прозрачном, как вода, лунном свете нескончаемой лентой зелёного бархата прыжками носился большой лис. Проснувшиеся женщины с тревожными криками полуодетые выскочили на улицу. Впереди мчалась заведующая с воронёным «маузером» — «куриной ногой» — в руке. Лис с упитанной наседкой в зубах кружил у стены. Завфермой выстрелила, из дула вырвалось пламя. Лис остановился, курица упала на землю.

— Попала! — закричала одна из работниц.

Но лис обвёл всех блестящими глазками, и в лунном свете была отчётливо видна появившаяся на длинной, узкой морде насмешливая ухмылка. Женщины замерли, поражённые. Рука заведующей с пистолетом бессильно упала, но она заставила себя выстрелить ещё раз. Пуля чиркнула по земле в стороне от зверя, но совсем близко от работниц. Лис подхватил курицу и не спеша выскользнул через ворота из стальной арматуры.

Женщины, застыв, провожали его взглядами. Лёгкой струйкой зеленоватого дыма он исчез среди остатков боевой техники. Там густо разрослась трава, под лунным светом мерцали бесовские огоньки — настоящий рай для лисиц.

Наутро, с трудом подняв тяжёлые веки, я потащил тележку, полную куриного помёта, на свиноводческую ферму. Я уже огибал свалку металлолома, когда меня окликнули. Обернувшись, я увидел, что меня нагоняет правая уклонистка Цяо Циша.

— Завфермой послала помогать тебе, — безразлично бросила она.

— Давай толкай сзади, а я буду тянуть спереди, — скомандовал я.

Земля на узкой тропинке мягкая, колёса часто застревали, и я вынужден был то и дело вытаскивать тележку, почти касаясь спиной земли. Цяо Циша тоже толкала изо всех сил, а когда мы сдвигали завязшую тележку с места и я уже поворачивался к ней спиной, она окидывала меня пристальным взглядом. Поразительно чёрные глаза, длинный бледный нос, пушок на верхней губе, изящная линия подбородка. Лицо Цяо Циша было исполнено тайны, и я как-то соотнёс её с лисом, стащившим курицу прошлой ночью. От её взгляда в одном из тёмных уголков моего сознания стало светлее.

До свинофермы было чуть больше пяти ли, дорога вела мимо навозной ямы овощеводческой бригады. Навстречу нам попалась моя учительница Хо Лина. Она тащила вёдра с навозом, и казалось, под их тяжестью её тонкая талия вот-вот переломится. За приёмку свежего куриного навоза на свиноферме отвечала моя учительница музыки Цзи Цюнчжи. Она подмешивала эту вонючую массу в корм для свиней.

Один из рабочих в звене подготовки корма, Ван Мэйцзань, настоящий атлет — он прыгал в высоту самым современным способом «флоп» аж на метр восемьдесят, — был, разумеется, правый. Он проявлял особую заботу о Цяо Циша и очень дружелюбно относился ко мне. Большой оптимист, он был полной противоположностью тем правым, что ходили с кислыми лицами. С белым полотенцем на шее, в защитных очках он весело работал в тучах пыли у дробилки. Бригадир звена подготовки корма Го Вэньхао был тоже просто золото. Абсолютно неграмотный, он говорил как по-писаному, а частушки-куайбань его сочинения очень любили в госхозе. Когда мы первый раз приехали за кормом из измельчённой ботвы батата, он продекламировал одну из них:

Бригадир животноводов Ма Жуйлянь,

С головой у ней, ребята, дело дрянь.

Опыт случки проводила — жар напал,

Чтоб баран у ней крольчиху потоптал.

Осерчала на малышки Цяо речь

И по пузу ей хватила — не перечь:

Конь с ослихой могут мула нагулять,

А с кролем барана что — не повязать?

Ну а если можно этих поженить,

То и боров может Ма осеменить.

Титьки набок, разошлась Жуйлянь в момент,

За Ли Ду помчалась — дай, мол, аргумент.

Завхозяйством — грудь вперёд, могуча стать.

Стал он жёнушку свою увещевать:

«Будет, душка! Непростой народец тут:

Цяо Циша затмила весь мединститут,

Юй Минчжэн у нас редактор первый класс,

И Ма Мин ведь в Штатах выучен у нас,

И большой словарь составить может Чжан,

Преуспел немало в спорте правый Ван,

Даром, что первостатейный он болван…

— Эй, правый! — крикнул Го Вэньхао.

— Здесь правый! — щёлкнул каблуками Ван Мэйцзань.

— Нагрузи-ка корму в тележку барышни Цяо!

— Будет сделано, звеньевой Го!

Ван Мэйцзань принялся загружать корм, а Го Вэньхао под грохот дробилки спросил Цзиньтуна:

— Ты ведь из семьи Шангуань, верно?

— Верно, я и есть тот самый ублюдок из семьи Шангуань.

— Из ублюдков настоящие мужчины вырастают. Ваша семья вон какая необычная. И Ша Юэлян, и Сыма Ку, и Пичуга Хань, и Сунь Буянь, и Бэббит. Надо же, просто поразительно…

— Как тебя зовут? — спросила вдруг Цяо Циша, когда мы тащили корм на птицеферму.

— Шангуань Цзиньтун. А что?

— Так просто. Надо ведь как-то называть напарника. А сколько у тебя сестёр?

— Восемь. То есть семь.

— А восьмая что?

— Предала она нас, вот что, — с досадой выдавил я. — И не спрашивай больше.


Лис устраивал налёты каждую ночь. Но с курицей в зубах и с надменным видом уходил через раз. Не то чтобы у него не получалось, просто это не входило в его планы. Так что объяснить его действия можно было двояко: когда он утаскивал курицу, значит, был голоден, а когда не утаскивал — просто бесчинствовал. Это доводило работниц до исступления — ни ночи не поспать спокойно. Заведующая стреляла раз двадцать, но с лиса ни волоска не упало.

— Это лис-оборотень, как пить дать, раз оберег от пуль знает, — заключила одна из работниц.

— Ерунда всё это, — живо возразила долговязая девица по прозвищу Дикая Ослица. — Куда такому паршивому лису до оборотня!

— Почему тогда завфермой всё время промахивается, если не оборотень? Она в вооружённом рабочем отряде лучше всех стреляла! — не унималась работница.

— Да жалеет она его! Лис ведь, а не лиса, — скабрёзно хихикнула Дикая Ослица. — А что, если ночью, когда все спят, симпатичный зеленоватый паренёк к ней под одеяло прошмыгивает?

Заведующая в это время стояла у порванной сети и прислушивалась к разговору, поигрывая старой доброй «куриной ногой», вроде бы погруженная в раздумья. От дружного хохота работниц она очнулась, поправила дулом светло-серую шапку с козырьком и широким шагом направилась в курятник. Обойдя ряды клеток с несушками, она остановилась перед Дикой Ослицей, которая собирала яйца.

— Что ты сейчас сказала? — упёрла в неё пылающий взор заведующая.

— Ничего. Ничего я не говорила, — спокойно ответила Дикая Ослица, держа в руке большое коричневатое яйцо.

— Я слышала! — взвилась взбешённая заведующая, постукивая «куриной ногой» по клетке.

— А что именно ты слышала? — с вызовом поинтересовалась Дикая Ослица.

Лицо заведующей побагровело.

— Ну, не жди у меня пощады! — выпалила она и вихрем вылетела из курятника.

— Чистый совестью не убоится, коль злой дух в ворота постучится! — крикнула ей вслед Дикая Ослица. — Подумаешь, лис паршивый! Не смотрите, что на вид серьёзная, одни шуры-муры на уме. В тот вечер… — хмыкнула она. — Думаете, я не видела?

— Поменьше бы ты языком чесала, — пыталась урезонить её работница постарше. — Откуда столько пылу с шести лянов лапши в день?

— Шесть лянов, шесть лянов! Папашу твоего разэтак с его шестью лянами! — Дикая Ослица вытащила шпильку из волос, ловко проткнула в яйце по дырке с обоих концов и, припав губами к тому, что поострее, одним махом осушила его. Потом положила с виду целое яйцо к другим. — Кто хочет донести — пожалуйста. Всё равно мне батюшка уже приискал партию здесь, в Дунбэе, и в следующем месяце в дом мужа перебираюсь. А там картошки горы целые. Ты вот донести на меня не желаешь? — обратилась она к Цзиньтуну, который сгребал за окном куриный помёт. — Донесёшь — по головке погладят. Такие сладкие петушки, как ты, нашей безрукой и нравятся. Зубы у старой коровки негодные, только нежную травку щипать и приходится!

Ошарашенный тем, что его облили с головы до ног грязью, Цзиньтун копнул лопатой:

— А не поела бы ты дерьма куриного?

После обеда повезли тележку с четырьмя ящиками яиц. На полпути от птицефермы до навозной ямы овощеводческой бригады Цяо Циша окликнула его:

— Цзиньтун, постой! — Цзиньтун притормозил, опустил ручку тележки и обернулся. — Видел, что творится? Всё втихую сырые яйца пьют, даже заведующая. Дикая Ослица, глянь, так и пышет энергией. Наедаются все от пуза.

— Но ведь яйца взвешивают, — возразил Цзиньтун.

— А как тут сбережёшь их, когда сам чуть живой от голода. Просто безумно есть хочется. — Взяв пару яиц, она нырнула за проволоку и скрылась за двумя разбитыми танками. Через некоторое время появилась вновь и положила вроде бы целые яйца назад к остальным.

— Цяо Циша, — заволновался Цзиньтун, — это всё равно что зарывать за собой, как кошка. Взвесят в конторе — сразу станет ясно, в чём дело.

— За дурочку меня держишь? — засмеялась она и махнула ему с ещё одной парой яиц в руке: — За мной!

Он последовал за ней за проволоку, где над высокими стеблями полыни летала белая пыльца и разносился дурманящий дух. Она присела возле танка и достала из-за трака гусеницы завёрнутые в клеёнку орудия преступления: маленькую иголку, большой шприц с иглой, кусок прорезиненной ткани цвета яичной скорлупы и маленькие ножницы. Иголкой проделала в яйце крохотное отверстие и шприцем неторопливо выкачала из него содержимое. Затем велела Цзиньтуну открыть рот и впрыснула всё ему в горло. Так он по глупости стал её сообщником. Потом набрала шприцем воды из валявшейся рядом с танком каски и впрыснула в скорлупу. Отрезала кусочек ткани и заклеила отверстие. Всё это было проделано так проворно и аккуратно, что он спросил:

— Тебя что, в мединституте этому учили?

— Ну да, по специальности «Воровство яиц»! — усмехнулась она.

Когда яйца взвесили, оказалось, они даже потяжелели на целый лян.

Пару недель фокус этот удавался, но потом их всё же разоблачили. Лето было в разгаре, зачастили дожди, у кур началась линька, и производство яиц упало. Везли они теперь полтора ящика. Добравшись до привычного места, остановились и полезли за влажную проволоку. На зрелой полыни было полно семян, над свалкой туманной дымкой висела сырость. От ржавеющего железа тянуло чем-то похожим на запах крови. На танковом катке сидела лягушка, и от вида её липкой кожи Цзиньтуну стало не по себе. Когда Цяо Циша впрыснула ему яйцо, его слало мутить, он схватился рукой за горло:

— Какое-то оно сегодня до тошноты холодное.

— Через пару дней не будет и такого. Скоро конец нашим фокусам.

— Что верно, то верно, — согласился Цзиньтун. — Куры линять начали.

— Глупый ты, — вздохнула она. — Скажи лучше, насчёт меня какое у тебя предчувствие?

— Насчёт тебя? — Цзиньтун покачал головой. — Какое у меня может быть предчувствие?

— Ладно, у вас в семье скучать не приходится, и так неприятностей хватает.

— Что-то не пойму, о чём ты, — признался Цзиньтун. — Всё какими-то загадками говоришь.

— Почему ты никогда не просишь меня рассказать о себе?

— Я ведь не в жёны тебя беру, чтобы выспрашивать.

Она на миг замерла, потом усмехнулась:

— Вот уж истинный Шангуань: скажет — и думай, что за этим стоит! Разве только перед женитьбой интересуешься человеком?

— Думаю, да, — кивнул Цзиньтун. — Моя учительница Хо Лина говорила, что крайне невежливо расспрашивать женщину просто так.

— Это та, что навоз носит?

— Она прекрасно говорит по-русски, — добавил Цзиньтун.

Цяо Циша презрительно усмехнулась:

— Я слышала, ты был у неё лучшим учеником.

— Вроде бы.

Тут она с надменным видом произнесла длинную фразу на чистейшем русском языке. И так быстро, что Цзиньтун даже не всё уловил.

— Всё понял? — спросила она, буравя его чёрными глазами.

— Похоже… похоже, это печальная детская сказка про маленькую девочку… — пролепетал Цзиньтун.

— И это всё, на что способен лучший ученик Хо Лина — игрушечный тигр, бумажный фонарь, узорная подушка! — разочарованно заключила Цяо Циша. Держа четыре яйца с водой, она уже было направилась обратно к тележке.

— Я у неё и полутора лет не учился, — не сдавался Цзиньтун. — Слишком много от меня хочешь!

— Была нужда что-то хотеть от тебя! — Она стояла вся мокрая от росы со стеблей полыни, и её пышная, красивая грудь, подпитанная шестьюдесятью восемью яйцами, явно контрастировала с тощим — кожа да кости — телом. Душа Цзиньтуна вдруг преисполнилась сладости и печали, в голову длинными муравьиными цепочками проникало ощущение, что он откуда-то знает эту прекрасную правую. Руки сами потянулись к ней, но она ловко увернулась и нырнула за проволоку. Оттуда донёсся леденящий душу смех заведующей Лун.

Взяв одно из наполненных водой яиц, заведующая стала вертеть его, внимательно осматривая. Цзиньтун уставился на неё, и ноги у него просто подкашивались. Цяо Циша с независимым видом разглядывала стволы орудий — горных, полевых и зенитных, — будто в молчаливом крике нацеленные в затянутое тучами небо. Моросил дождь, прозрачные капли скапливались на её бледном лбу и скатывались по крыльям носа. В её глазах Цзиньтун увидел чуть ли не спокойное безразличие — такое выражение появлялось в трудные минуты у всех женщин из семьи Шангуань. Он понял, кто она, и сразу стало ясно, почему она постоянно расспрашивала его о семье.

— Просто гениально! — съязвила заведующая. — Настоящий талант. — И вдруг с размаху швырнула яйцо в лоб девушки. Скорлупа разлетелась, по лицу Цяо Циша растеклась грязная вода. — А теперь марш на ферму! — скомандовала заведующая. — Будете наказаны по заслугам.

— Цзиньтун ни при чём, — заявила Цяо Циша. — Его вина лишь в том, что в этой безысходной обстановке он не выдал меня. Как и я не выдала тех, кто не только яйца, но и кур ворует.

Два дня спустя Цяо Циша наполовину урезали месячный зерновой паёк и отправили в овощеводческую бригаду таскать навоз вместе с Хо Лина. Там эти две прекрасно владеющие русским языком женщины вдруг ни с того ни с сего начинали размахивать лопатами и переругиваться по-русски. Цзиньтуна оставили на птицеферме. Больше половины кур передохло, и женщин перевели работать в поле в ночную смену. На ферме, где прежде кипела жизнь, теперь приглядывать за несколькими сотнями старых несушек, которые полностью сбросили оперение и щеголяли синими гузками, остались лишь заведующая Лун и Цзиньтун. Лис продолжал свои набеги, и борьба с ним стала их главной задачей.

Летней ночью, когда облака то и дело закрывали луну, как всегда, появился лис. С голозадой курицей в зубах он с важным видом направился уже привычным путём — через ворота из сварной арматуры. Заведующая сделала, как обычно, пару выстрелов, которые уже превратились в некий прощальный салют. Среди пьянящего порохового дыма они с Цзиньтуном стояли как два дурака. Свежий ветер доносил с рисовых полей кваканье лягушек и крики птиц, а лунный свет в разрыве облаков словно облил маслом их обоих. Заведующая что-то проворчала, и он глянул на неё. Её лицо пугающе вытянулось, жуткой белизной сверкнули зубы. Из широченных штанов, словно наяву, вывалился хвост, толстый, как воздушный шарик. «Заведующая Лун — лиса! — с пугающей ясностью высветилось в мозгу. — Она лиса, и они заодно, вот она всё время и промахивается. Этот лис и есть тот молодец, что, по словам Дикой Ослицы, часто пробирается к ней в лунном свете, только в ином обличье». В нос ударил отвратительный лисий запах. С ещё дымящимся пистолетом в руке заведующая двинулась к нему. Отшвырнув дубинку, он с воплем кинулся в свою каморку и изо всех сил подпёр дверь плечом. Было слышно, как она вошла в комнату за стенкой. Раньше там жили все работницы, а теперь она одна. Дорожка лунного света высветила стену, обшитую старыми ящиками. Острыми когтями она скрёбла по фанере, тихонько поскуливая. Потом вдруг пробила большущую дыру и вошла к нему уже в человеческом образе, но абсолютно голая. Уродливый шрам на месте отнятой руки словно верёвка на туго завязанном мешке. Гирьками для весов твёрдо торчат груди. Скособочившись, она упала перед ним на колени и обняла рукой за ноги, обливаясь слезами и бормоча, как жалкая старуха:

— Цзиньтун… Цзиньтун… Бедная я, бедная… Несчастная я женщина…

Ему удалось вырваться, но стальная рука вцепилась в пояс, разорвала его и грубо стянула штаны. Он наклонился, чтобы надеть их снова, но она обхватила его рукой за шею, а ногами обвила тело. Оба упали, при этом она умудрилась стащить с него всю одежду. Затем чуть тюкнула кулаком в висок, и Цзиньтун, закатив глаза, растянулся на полу большой белой рыбиной. Заведующая обмусолила всё его тело, но вырвать из объятий ужаса так и не смогла. Вне себя от стыда и злости она бегом притащила из-за стенки «куриную ногу» и загнала в патронник пару желтоватых патронов. Затем наставила пистолет ему в низ живота:

— Выбирай: или он встанет, или я его отстрелю.

По свирепому блеску глаз было видно, что она не боится ни бога, ни чёрта. Титьки, твёрдые как сталь, бешено подпрыгивали. Лицо опять заострилось, сзади толстым веником стал вытягиваться до самого пола хвост. Цзиньтуна прошиб холодный пот, и он замер, распластавшись на полу.

Дождь лил несколько дней подряд, и всё это время заведующая днём и ночью, угрозами и посулами пыталась сделать Цзиньтуна мужчиной. В конце концов она довела себя до того, что стала харкать кровью, но цели так и не достигла. За несколько минут до самоубийства, вытерев с подбородка кровь, она печально проговорила:

— Эх, Лун Цинпин, Лун Цинпин, тебе тридцать девять, а ты по-прежнему девственница. Все считают тебя героиней и не понимают, что ты всего лишь женщина. А жизнь прожита впустую… — Втянув голову в плечи, она зашлась в кашле, смуглое лицо побелело, изо рта вместе с громким воплем вылетел сгусток крови.

Цзиньтун стоял, прислонившись к дверному косяку, ни жив ни мёртв от страха. Из глаз Лун Цинпин текли слёзы, когда она, сверля его ненавидящим взглядом, подползла на гладких коленках, взяла «маузер» и приставила дуло к виску. Лишь в эту последнюю минуту Цзиньтуну открылась вся соблазнительность женского тела. Она подняла руку, открыв волосатую подмышку и тонкую талию, и опустилась распустившимся, как бутон, белым задом на пятки. Перед глазами Цзиньтуна с хлопком полыхнул золотистый дымок, и холодный низ живота тут же набух горячей кровью. Покосись на него утратившая надежду Лун Цинпин прежде чем нажать курок, возможно, трагической развязки и не было бы. Из волос на виске вылетел буроватый дымок, раздался глухой выстрел. Вздрогнув всем телом, она повалилась на одеяло. Цзиньтун бросился к ней, перевернул. Чёрное отверстие на виске усыпали синеватые частички пороха. Руки были в чёрной крови, текущей из ушей. В широко открытых глазах застыло горестное выражение. Кожа на груди ещё шевелилась, как поверхность тихого пруда, подёрнутая лёгкой рябью…

Терзаемый муками совести, Цзиньтун крепко обнял Лун Цинпин и, пока тело ещё не утратило чувствительность, исполнил её желание. Когда он отстранился от неё в крайнем изнеможении, в её глазах вспыхнули искорки. Они тут же погасли, и веки медленно сомкнулись.

Он смотрел на тело заведующей и чувствовал, как сознание застилает сероватая пелена. На улице хлестал ливень, слепящие потоки надвигались всё ближе, пока не поглотили их обоих.


Глава 42

На допрос Цзиньтуна отвели под конвоем в канцелярию птицефермы. Он шлёпал босиком по глубоким лужам. По ним хлестал дождь, он барабанил по крышам, оттуда бурлящими потоками бежала вода. С момента соединения Цзиньтуна с Лун Цинпин ливень шёл не переставая и лишь иногда затихал, чтобы потом разразиться с новой силой.

В помещении стояло на полметра воды, начальник службы безопасности хозяйства, одетый в чёрный дождевик, сидел на стуле, поджав ноги. Допрос шёл уже два дня и две ночи, но обстоятельства дела ничуть не прояснились. Начальник курил сигарету за сигаретой, воду усеивали размокшие окурки, и вся комната пропахла табаком. Он потёр покрасневшие глаза и устало зевнул. Заразившись от него, зевнул и делопроизводитель службы безопасности — он вёл протокол. Начальник взял с залитого водой стола набухший блокнот, пробежал глазами несколько строчек иероглифов и, ухватив Цзиньтуна за ухо, свирепо рявкнул:

— Признавайся, ведь это ты изнасиловал её, а потом убил?

Цзиньтун, всхлипывая уже без слёз, в который раз повторил одну и ту же фразу:

— Не убивал я её и не насиловал…

— Не говоришь, и ладно, — выдохнул вконец расстроенный начальник. — Скоро из уезда прибудет судебный медэксперт с собакой. Рассказал бы сейчас, зачли бы как добровольное признание.

— Не убивал я её и не насиловал… — сонным голосом повторил Цзиньтун.

Начальник смял пустую пачку от сигарет и швырнул в воду. Потом опять потёр глаза, пытаясь стряхнуть сонную одурь.

— Отправляйся-ка ты, Сунь, в контору и позвони в уезд, чтобы поторопились, — обратился он к делопроизводителю, потянув носом. — Труп, похоже, уже пованивает, и если они вскоре не появятся, всё наше расследование пойдёт прахом.

— Ты что, начальник! — удивился тот. — Телефонной связи нет с позавчерашнего дня: такие ливни хлещут, все столбы давно уже попадали.

— Мать-перемать! — Начальник службы безопасности соскочил со стула, нахлобучил шапку и побрёл по мутной воде к двери. Стоило ему высунуться на улицу, как по спине звонко ударила низвергающаяся с крыши лавина. Он добежал до места любовных утех Цзиньтуна с заведующей и скрылся за дверью.

Во дворе смешались потоки чистой и мутной воды, плавала пара дохлых кур. Несколько выживших пристроились на куче кирпичей у стены и, втянув шеи, горестно кудахтали. Голова Цзиньтуна раскалывалась от боли, зубы стучали — не унять. В опустошённом сознании остался лишь образ обнажённого тела заведующей. После того как он, повинуясь минутному порыву, соединился с ней, ещё мгновение назад живой, его терзало глубокое сожаление, а теперь переполняли ненависть и отвращение к этой женщине. Хотелось напрочь избавиться от этого наваждения, но оно, как некогда Наташа, не покидало его сознания. Разница была лишь в том, что образ Наташи был прекрасен, а заведующая Лун отвратительна, как призрак. Когда его притащили сюда на допрос, он решил, что не станет раскрывать подробности. «Не убивал я её и не насиловал. Она пыталась принудить меня, я отверг её, вот она и застрелилась» — лишь это он и сообщил в ходе допроса, который больше походил на неожиданное нападение хищной птицы, вцепившейся в голову.

Вернувшийся начальник службы безопасности стряхнул с себя воду:

— Раздулась, мать её, как свинья без щетины! Такая гадость, с души воротит. — И схватился за горло.

Торчавшая неподалёку высокая кирпичная труба, из которой ещё шёл чёрный дым, вдруг завалилась на крышу столовой и погребла её под собой, подняв большую серебристо-серую волну. Донеслось глухое шипение.

— Рухнула, вот те на, — пробормотал ошеломлённый делопроизводитель. — Какой тут допрос к чертям собачьим, когда жрать нечего.

За разрушенной столовой открылся жуткий вид на окрестности к югу: везде, до самого горизонта, вода. Линия дамбы ещё видна, но уровень воды за ней гораздо выше, чем в самой реке. Ливень шёл местами, будто кто-то водил в небе гигантской лейкой. Там, где поливали, с шумом падали косые потоки. Вода пенилась и бурлила, закрывая всё вокруг влажной дымкой. На участках, которые лейка миновала, было сравнительно ясно, и солнечные лучи освещали спокойное течение разлившихся вод. Госхоз «Цзяолунхэ» был расположен в самой низкой точке равнинного Гаоми, и туда стекала дождевая вода из трёх уездов. Вслед за столовой одна за другой стали рушиться все постройки хозяйства с глинобитными стенами и черепичными крышами. Устояло только большое зернохранилище, построенное по проекту правого Лян Бадуна. На птицеферме продержалось лишь несколько секций курятника, сооружённых из обломков разорённых кладбищенских склепов. В канцелярии, где шёл допрос, вода уже доходила до окон, в ней плавала пара табуреток. Начал приподниматься и стул, на котором сидел залитый по пояс Цзиньтун. На всей территории хозяйства слышались крики барахтающихся в воде людей. «На дамбу давайте, на дамбу!» — громко призывал кто-то.

Делопроизводитель выбил ногой окно и выскочил на улицу. Вслед ему полетела ругань начальника службы безопасности. Он обернулся к Цзиньтуну:

— Следуй за мной.

Во дворе коротышке начальнику приходилось грести руками, чтобы как-то продвигаться вперёд. На коньке крыши Цзиньтун увидел несколько сбившихся вместе куриц, а рядом с ними — разбойника-лиса. Во двор вынесло труп Лун Цинпин, и она поплыла за Цзиньтуном. Он прибавил шагу — поплыла быстрее и она, он свернул — труп последовал за ним. Цзиньтун чуть не обделался от страха. Избавился он от неё, лишь когда она зацепилась всклокоченными волосами за проволоку у свалки военной техники. Не успели они с начальником добрести до механизированной бригады, как обвалился и весь курятник.

На машинном дворе бригады люди облепили два красных комбайна советского производства. На них пытались вскарабкаться и другие, но в результате уже стоявшие наверху посыпались вниз.

Потоком воды начальника службы безопасности отнесло куда-то в сторону. Так наводнение помогло Цзиньтуну обрести свободу. Он направился к группе правых, которые, взявшись за руки, пробирались к дамбе. Вёл их прыгун в высоту Ван Мэйцзань, а замыкал цепочку инженер-строитель Лян Бадун. Там были Хо Лина, Цзи Цюнчжи, Цяо Циша и ещё много других, кого он не знал по имени. Загребая руками и ногами, он присоединился к ним. Его притянула за руку Цяо Циша. Мокрая одежда женщин липла к телу, и они были как голые. В силу скверной привычки, от которой никак было не избавиться, он мгновенно рассмотрел форму и особенности грудей всех троих. Из-за крайне затруднительного положения, в котором оказались их обладательницы, груди казались удручёнными, но тем не менее прекрасными и тёплыми, исполненными непорочной святости и торжественного великолепия, свободы и любви. Совсем не такие, как нераспустившиеся, твёрдые, словно железо, груди Лун Цинпин. Цзиньтун любовался грудями бредущих в воде женщин, и это вдруг вернуло его в полную мечтаний пору детства, дьявольский образ Лун Цинпин отступил. Он ощутил себя бабочкой, выбравшейся из почерневшего трупа заведующей, — бабочкой, которая, обсушив крылья на солнце, запорхала меж этих грудей, источавших благоухающий аромат.

Хотелось брести и брести в этой воде, и неважно, что тяжело. Но к действительности его вернула дамба, на которой, обхватив плечи руками, стояли работники хозяйства. Над водой, неспешно текущей вровень с ней, — ни ласточек, ни чаек. На юго-западе под белой пеленой дождя виднелся Далань, со всех сторон неслись беспорядочные звуки водной стихии.

Когда скрылось под водой и большое, крытое красной черепицей зернохранилище, на месте госхоза ничего не осталось. На дамбе заплакали — всхлипывали и левые, и правые.

— Не плакать, товарищи! — хрипло кричал, мотая седой головой, завхозяйством Ли Ду, то бишь Лу Лижэнь, которого мало кто знал в лицо. — Крепитесь! Надо сплотиться, и тогда любые трудности будут по плечу… — Он вдруг схватился за грудь, стал оседать и, несмотря на попытки завканцелярией удержать его, рухнул в грязь.

— Кто-нибудь смыслит в медицине? Врача, врача скорее! — завопил тот.

Подбежала Цяо Циша и мужчина из правых. Они проверили пульс заведующего, подняли веки, ущипнули точку жэньчжун под носом и хэгу — между большим и указательным пальцами, но тщетно.

— Готов, — безразличным тоном произнёс правый. — Инфаркт.

Ма Жуйлянь открыла рот и взвыла голосом Шангуань Паньди.

Опустилась ночь, люди на дамбе сдвинулись поближе друг к другу, чтобы согреться. Мигая зелёными огнями, пролетел самолёт. Вспыхнула какая-то надежда, но он промелькнул, как комета, и больше не возвращался. Около полуночи дождь перестал, и завели своё оглушительное пение бесчисленные лягушки. Несколько звёздочек мерцали на небе так слабо, что, казалось, вот-вот упадут. Когда замолкали лягушки, было слышно, как шелестит от ветра листва проплывающих мимо деревьев. Кто-то прыгнул в воду, словно взыграла большая рыбина. Никто не позвал на помощь, никто особо и внимания на это не обратил. Через некоторое время в воду прыгнул ещё один — полное равнодушие.

В мерцающем свете звёзд к Цзиньтуну подошли Цяо Циша и Хо Лина.

— Хочу рассказать тебе, кто я, вот так — через посредника, — сказала Цяо Циша. И заговорила по-русски, обращаясь к Хо Лина. Та без каких-либо эмоций, ровным голосом начала переводить:

— Когда мне было четыре года, меня продали женщине из русских белогвардейцев. Никто не знает, зачем ей понадобилось покупать и удочерять китайскую девочку. — Цяо Циша продолжала говорить по-русски, Хо Лина переводила: — Потом эта женщина умерла от пьянства, я стала бродяжничать, пока меня не приютил начальник железнодорожной станции. У него в семье ко мне относились очень хорошо, как к родной. Жили они в достатке, и я могла ходить в школу. После Освобождения поступила в медицинский институт. Когда проходила кампания «Пусть расцветают сто цветов»,[168]

я сказала, что среди бедняков тоже встречаются негодяи, а среди богатых есть святые, и меня заклеймили как правую. Должно быть, я твоя седьмая сестра.

Цяо Циша благодарно пожала руку Хо Лина. Взяв Цзиньтуна за локоть, она отвела его в сторону и тихо проговорила:

— Я слышала о твоём деле. Я училась медицине, поэтому скажи мне откровенно: ты был близок с этой женщиной до того, как она покончила жизнь самоубийством?

— После… — замялся Цзиньтун. — После того, как она застрелилась.

— Какая мерзость! Начальник службы безопасности оказался болваном. Наводнение спасло твою низкую душонку, это ты хоть понимаешь? — Цзиньтун тупо кивнул. — Я видела, её труп уже унесло, улик против тебя нет.

Тебе нужно упорно отрицать, что у тебя с ней что-то было, если, конечно, мы выживем, — спокойно проговорила эта женщина, считавшая себя моей седьмой сестрой.


Всё вышло как и предвидела Цяо Циша: наводнение оказало Цзиньтуну большую услугу. К тому времени, когда начальник следственного отдела уездного отделения госбезопасности и судмедэксперт прибыли на резиновой лодке на дамбу, половина людей лежала в голодном обмороке. Остальные сидели на корточках и жевали, как лошади, выловленную из реки гнилую траву. Когда следователь с медэкспертом вышли из лодки, их окружила толпа выживших в надежде получить хоть что-нибудь съестное. Но те представили документы и вытащили пистолеты, заявив, что у них приказ расследовать дело об изнасиловании и убийстве женщины-героя. Толпа ответила злобными ругательствами. Чернобровый следователь с грозным взглядом обошёл всю дамбу, ища руководителя.

— Вот кто руководитель, — указали ему на вздувшийся труп Лу Лижэня, у которого даже пуговицы на френче отлетели.

Зажав нос, следователь обошёл вокруг разлагающегося тела, над которым кружилась туча мух, и двинулся дальше, на этот раз в поисках начальника службы безопасности хозяйства, который сообщил об убийстве по телефону. Ему сказали, что начальника видели три дня назад, он плыл на доске вниз по течению. Следователь остановился перед Цзи Цюнчжи, и они обменялись холодными взглядами, за которыми крылась целая палитра чувств, переживаемых разведёнными мужчиной и женщиной.

— Нынче человеку помереть всё равно что собаке сдохнуть, верно? Что тут ещё расследовать! — проговорила она.

Следователь бросил взгляд на плавающие возле дамбы трупы людей и животных:

— Это не одно и то же.

Они с медэкспертом разыскали Цзиньтуна и устроили ему допрос с применением различных психологических методов. Но Цзиньтун держался стойко и последней тайны не выдал.

Несколько дней спустя дотошный следователь и медэксперт, лазая по колено в жидкой грязи, нашли-таки зацепившийся за проволоку труп Лун Цинпин. Когда медэксперт фотографировал её, тело разлетелось, как бомба с часовым механизмом. Клейкой массой, в которую превратились кожа и плоть, забрызгало поверхность воды на половину му вокруг. На проволоке остался скелет, с которого всё будто ножом соскоблили. Медэксперт осторожно взял череп с отверстием от пули и стал разглядывать со всех сторон. Вывод он сделал неоднозначный: при выстреле ствол был прижат к виску, — возможно, это самоубийство, но версию убийства тоже нельзя отбрасывать.

Они вознамерились было забрать Цзиньтуна с собой, но их окружили правые.

— Да вы глаза-то откройте и посмотрите как следует на этого ребёнка! — наступала Цзи Цюнчжи, пользуясь своими особыми отношениями со следователем. — Разве он похож на насильника и убийцу? Та женщина — вот это действительно был злой дух, жуть одна. А этот мальчик когда-то в моём классе учился.

От голода и вони следователь и сам был близок к тому, чтобы сигануть в реку и свести счёты с жизнью.

— Дело закрыто, — заявил он. — Лун Цинпин не убита, она покончила с собой.

Они с медэкспертом вскочили в лодку, собираясь идти вверх по течению, но лодка развернулась, и её быстро понесло вниз.


Глава 43

Весной тысяча девятьсот шестидесятого года свирепствовал голод, и члены бригады правых госхоза «Цзяолунхэ» превратились в настоящих жвачных животных. Каждому полагалось ежедневно полтора ляна зерна, но если учесть, что свою долю брали завскладом, завстоловой и другие ответственные лица на разных уровнях, то до стола правых доходила лишь чашка жидкой каши, в которую можно было смотреться как в зеркало. Тем не менее правые отстроили заново все службы хозяйства и с помощью солдат миномётного полка, расквартированного поблизости, засадили несколько десятков тысяч му раскисшей земли оставшейся с прошлой осени яровой пшеницей. Чтобы отвадить воров, в семена подмешали сильных ядохимикатов. Химикаты оказались настолько ядовитыми, что после посадки поле покрылось плотным слоем дохлых медведок, червей, а также самых разных мелких букашек, названий которых не знал даже Фан Хуавэнь, биолог из правых. Падали замертво со свёрнутой набок шеей клевавшие этих насекомых птицы, подыхали, корчась в судорогах, поедавшие этих птиц дикие звери.

Когда пшеница взошла по колено, появились и различные дикие овощи и травы. Работая в поле, правые рвали их и ходили, хрустя, с набитыми ртами. В перерыв рассаживались у канав и старательно пережёвывали отрыгнутую из желудка зелень. Изо рта текла зелёная слюна, лица опухали до прозрачности.

Не болели водянкой лишь десять человек в хозяйстве. Не было её у новоиспечённого завхозяйством, не было и у заведующего зерновым складом Го Цзыланя, — наверняка они подворовывали корм для лошадей. Не страдал водянкой и прикомандированный к хозяйству Вэй Гоин из общественной безопасности. Его псу был положен от государства паёк, а в него входило мясо. А ещё не болел водянкой некий Чжоу Тяньбао. В детстве ему оторвало три пальца при взрыве самодельной бомбы, потом он потерял глаз, когда в руках у него разлетелся ствол самопальной винтовки. В его обязанности входила охрана хозяйства, поэтому днём он спал, а вечером закидывал на плечо чешский карабин и бродил, как неприкаянный дух, заглядывая во все углы. Обитал он в маленькой, обитой листами железа каморке рядом со свалкой военной техники, и оттуда по ночам нередко тянуло жареным мясом. От этого аромата все ворочались с боку на бок не в силах уснуть. Как-то под покровом темноты к каморке подкрался Го Вэньхао. Только он собрался заглянуть внутрь, как получил сильный удар прикладом.

— Ты что здесь вынюхиваешь, контра, мать твою? — раздался голос Чжоу Тяньбао. Его единственный глаз сверкал в темноте, как фонарь, и в спину Го Вэньхао ткнулся ствол карабина.

— Что за мясо ты жаришь, Тяньбао? — нагло ухмыльнулся тот. — Дал бы попробовать.

— А тебе не слабо? — приглушённым голосом проговорил Тяньбао.

— Из четвероногих слабо только табуретку, — засмеялся Го Вэньхао, — а из двуногих лишь человека.

— А я как раз человечину и жарю! — заржал Чжоу Тяньбао. Тут Го Вэньхао со всех ног бросился наутёк.

Слухи о том, что Чжоу Тяньбао ест человечину, быстро разнеслись по округе. В панике люди спали в полглаза, боясь, как бы это чудовище их не сожрало. Завхозяйством даже провёл собрание, чтобы развеять эти слухи. Он сказал, что в ходе тщательной проверки выяснили: Чжоу Тяньбао жарит крыс, которых ловит в старых танках на свалке. Он призвал всех, особенно правых, оставить гнилые интеллигентские штучки и учиться у Чжоу Тяньбао — открывать, как он, новые источники еды, чтобы пережить тяжёлые времена, экономить продовольствие и поддерживать бедняков во всём мире, страдающих ещё больше. Правый Ван Сыюань, студент сельхозинститута, предложил выращивать грибы на трухлявых деревьях и получил от завхозяйством добро. Полмесяца спустя более чем у сотни человек появились рвота и диарея, а у восьмидесяти случились нервные расстройства, и они болтали что-то несусветное. Подразделение госбезопасности сочло, что это происки врагов, а врачи заключили, что это пищевое отравление. В результате заведующий получил выговор, а Ван Сыюань из правого превратился в ультраправого. Помощь оказали вовремя, и большинство отравившихся поправились. А вот Хо Лина, как ни старались, спасти не удалось. Потом пошли сплетни, что у неё были тёплые отношения с поваром Рябым Чжаном, и при раздаче еды в столовой она пользовалась его благосклонностью. А некоторые якобы своими глазами видели, как на воскресном кинопоказе, когда погас проектор, Хо Лина с Рябым Чжаном тут же скрылись в высокой траве.

Цзиньтун тяжело пережил её смерть. Хо Лина родилась в известной аристократической семье, училась в России, и он не хотел верить, что за черпак овощного супа она могла отдаться такой невообразимой уродине, как Рябой Чжан. Но случившееся позже с Цяо Циша показало, что это не так уж маловероятно. Когда у женщины от голода распластывается грудь и не приходят месячные, тут уже не до самоуважения и целомудрия. Несчастному Цзиньтуну довелось наблюдать всё это от начала до конца.


Весной в хозяйство поступило несколько племенных быков. Потом выяснилось, что коров для случки недостаточно, и было решено четырёх кастрировать и откормить на мясо. Ма Жуйлянь оставалась во главе животноводческой бригады, но после смерти Ли Ду власти у неё поубавилось. Поэтому, когда Дэн Цзяжун забрал все восемь здоровенных бычьих яиц себе, она лишь сверкала глазами от злости. Но когда он принялся жарить их и со двора случного пункта стал разноситься аромат, от которого слюнки текли, Ма Жуйлянь велела Чэнь Саню потребовать часть назад. Дэн Цзяжун предложил меняться на корм для лошадей. Ма Жуйлянь ничего не оставалось, как только послать Чэнь Саня за одним яйцом в обмен на один цзинь сухих соевых лепёшек. Этих охолощённых быков Цзиньтуну и поручили выгуливать по ночам, пока у них не заживут раны. Однажды после ужина, когда уже смеркалось, он загнал быков в ивовую рощицу у восточного ирригационного канала. Пас он быков уже пять ночей подряд, и ноги будто свинцом налились. Он сел, прислонившись к стволу ивы; глаза слипались, всё вокруг было как в тумане, он почти засыпал. И тут до него донёсся берущий за душу сладостный аромат свежеиспечённой пампушки. Глаза у него тут же широко раскрылись: он увидел того самого Рябого Чжана, который пятился, обходя деревья, с белоснежной пампушкой на тонкой стальной проволоке. Она покачивалась у него, как приманка. Да это и была приманка. В нескольких шагах от него, жадно глядя на эту пампушку, брела звезда мединститута Цяо Циша. Лучи заходящего солнца освещали её распухшее, будто измазанное собачьей кровью лицо. Шла она с трудом, тяжело дыша. Как только её пальцы почти касались пампушки, Рябой Чжан с хитрой ухмылкой отдёргивал руку. Скуля, как обманутый щенок, она несколько раз уже поворачивалась, чтобы уйти, но соблазн был велик, и она снова брела за пампушкой, как пьяная. При ежедневном пайке в шесть лянов зерна Цяо Циша ещё могла отказаться от осеменения крольчихи спермой барана, но теперь она получала каждый день всего один лян и уже не верила ни в политику, ни в науку. Она шла за пампушкой, повинуясь животному инстинкту, и для неё уже не имело значения, у кого в руках эта пампушка. Так она и проследовала за ней в глубь рощицы.

Утром, когда Цзиньтун по праву мог отдохнуть, он помогал Чэнь Саню косить — за это давали три ляна соевых лепёшек. Так что он ещё мог контролировать себя, а иначе, кто знает, может, тоже побрёл бы за пампушкой. В те годы у женщин прекращались месячные и обвисали груди, у мужчин яички болтались в прозрачных мошонках твёрдые, как речные голыши, и никто был ни на что не годен. А вот Рябой Чжан был годен на все сто. Позже стало известно, что во время голода шестидесятого года он, используя еду как наживку, соблазнил почти всех правых женщин в хозяйстве, и Цяо Циша была последней крепостью, ещё не павшей под его натиском. Овладеть самой юной, самой красивой и самой непокорной из всех правых оказалось в конце концов не труднее, чем остальными. И в красных, как кровь, лучах заходящего солнца Цзиньтун стал свидетелем того, как насилуют его седьмую сестру.


Годы бедственных дождей были замечательным временем для плакучих ив. На почерневших стволах выросло множество красных отростков, подобных щупальцам какой-то морской твари, — если их отломать, они сразу же начинали кровоточить. Огромные кроны походили на растрёпанные волосы безумных женщин. Мягкие, упругие ветви покрывала некогда светло-жёлтая, а теперь розоватая сочная листва. Цзиньтуну показалось, что нежные веточки и листочки ивы должны быть изумительно вкусными, и во время развернувшегося перед ним действа рот у него был набит ими.

Рябой Чжан бросил наконец пампушку на землю. Цяо Циша рванулась за ней, схватила и запихнула в рот, даже не выпрямившись. Рябой Чжан тут же пристроился сзади, задрал ей юбку, стянул до лодыжек грязные розоватые трусы и отработанным движением выпростал одну ногу. Потом раздвинул ей ноги, ухватился за обвисший зад и резко ввёл свой поднявшийся из ширинки инструмент, не потерявший жизнестойкости. Давясь едой, она вынесла этот грубый наскок и боль, как пёс, стащивший кусок. Вероятно, по сравнению с наслаждением от пампушки эта боль казалась вообще чем-то незначительным, поэтому она и позволила Рябому Чжану наброситься на неё сзади. Верхняя часть тела у неё тоже ходила ходуном, и все её усилия были направлены на то, чтобы проглотить пампушку. На глазах выступили слёзы, но это была всего лишь физиологическая реакция на застрявшую в горле еду, ни о каких эмоциях тут и речи не шло. Наконец Цяо Циша, видимо, почувствовала боль сзади и обернулась. Горло болело и раздулось от усиленного глотания, и она вытягивала шею, как утка. Не останавливаясь, Рябой Чжан одной рукой облапил её за талию, другой вытащил из кармана мятую пампушку и бросил перед ней. Она метнулась вперёд, он, прогнувшись, за ней. Когда она схватила пампушку, он одной рукой уже держал её за бедро, а другой давил на плечи. И на этот раз, пока рот был занят едой, всё тело беспрекословно подчинялось его действиям — лишь бы только успеть проглотить то, что во рту…

Цзиньтун жадно жевал листья и веточки, поражаясь, что про такое лакомство все забыли. Поначалу они казались сладкими, но потом стало ясно, что это страшная горечь, проглотить которую невозможно. Так вот почему их никто не ел. И всё-таки он яростно жевал эти листья и веточки, а глаза были полны слёз. Он видел, что всё закончилось и Рябой Чжан уже улизнул. Цяо Циша стояла, непонимающе озираясь по сторонам. Потом тоже ушла, задевая головой низко свешивающиеся ветви, освещённые закатным солнцем.

Голова у Цзиньтуна кружилась, он обнял ствол и уткнулся в шершавую кору.


Долгая весна шла к концу. Вскоре должна была созреть яровая пшеница, и казалось, голодные времена миновали. Для поддержания сил к уборочной страде начальство распределило партию соевых лепёшек — по четыре ляна на каждого. И вот так же, как Хо Лина переела ядовитых грибов, Цяо Циша умерла, переев этих лепёшек. Цзиньтун видел её мёртвой: живот походил на большой перевёрнутый чан.

За лепёшками выстроилась длинная очередь. На раздаче были Рябой Чжан и ещё один повар. Цяо Циша с коробкой для еды стояла впереди Цзиньтуна. Он видел, как, выдав лепёшки, Рябой Чжан подмигнул ей. Никто не обратил на это внимания, все были одурманены ароматом лепёшек. Но из-за любого недовеса или перевеса обозлённые люди лезли в драку с поварами. Цзиньтун предчувствовал, что Цяо Циша получит что-то от Рябого Чжана по блату, и страшно переживал.

Распоряжением по хозяйству эти четыре ляна лепёшек были рассчитаны на два дня, но люди съедали под одеялами всё подчистую, до последней крошки. В ту ночь все то и дело бегали к колодцу пить. В желудке сухие лепёшки разбухли, и Цзиньтун испытал уже давно забытое чувство сытости. Он непрерывно рыгал и пускал омерзительно вонючие газы. Наутро к туалету было не пробиться: у изголодавшихся людей расстроились животы.

Никто не знал, сколько лепёшек съела Цяо Циша. Знал лишь Рябой Чжан, но этот разве скажет! Цзиньтуну тоже не хотелось поливать грязью покойную сестру. Рано или поздно все помрут от переедания или от голода, так стоит ли переживать.

Причина смерти была ясна, и никакого расследования проводить не стали. Погода стояла жаркая, долго держать тело было нельзя, и было дано распоряжение срочно похоронить Цяо Циша. Обошлись без гроба и погребальной церемонии. Женщины из правых нашли у неё кое-какие красивые вещи и хотели было переодеть её, но передумали из-за огромного живота и жуткого запаха изо рта. Мужчины раздобыли в механизированной бригаде кусок рваной парусины, завернули в неё тело, обмотали стальной проволокой, положили на тележку и отвезли на луг, к западу от свалки техники. Вырыли яму рядом с могилкой Хо Лина, закопали и насыпали холмик. Неподалёку была похоронена Лун Цинпин, — вернее, её скелет без черепа, его забрал судмедэксперт.


Глава 44

Уже смеркалось, когда Цзиньтун вошёл в ворота родного дома, где не был целый год. На утуне висела корзинка, в ней — сын Лайди и Пичуги Ханя. Над корзинкой для защиты от солнца и дождя был устроен навес из клеёнки и рваного пластика; мальчик стоял в ней, держась за края. Смуглый и тощенький, он всё же выглядел на редкость здоровым для того времени.

— Это кто у нас такой? — заговорил с ним Цзиньтун, сняв скатку.

Мальчик моргнул чёрными бусинками глаз и с любопытством уставился на него.

— А я кто, знаешь? Я — твой дядя.

— Баба… яо-яо… — лопотал мальчонка, и по подбородку у него текли слюни.

Усевшись на порожек, Цзиньтун стал ждать возвращения матушки. После распределения на работу он пришёл домой впервые, и возвращаться в агрохозяйство уже было не нужно. При мысли о том, что сейчас с десяти тысяч му будут убирать урожай яровой пшеницы, его охватывала злость. Ведь после уборки урожая работники хозяйства смогут есть досыта, а его и ещё несколько человек как раз в это время безжалостно сократили. Но спустя неделю злиться стало не на что, потому что как только механизаторы хозяйства из правых вывели красные комбайны на поля и были уже готовы показать, на что способны, налетел град и безжалостно побил пшеницу, смешав её с грязью.

Цзиньтун сидел на порожке, но мальчик не обращал на него внимания. Блестя глазёнками, он следил за слетевшими с кроны утуна изумрудно-зелёными попугаями. Они безбоязненно кружили вокруг колыбельки, садились на её края, опускались ему на плечи и загнутыми клювами щекотали ушки. Он слушал их хрипловатые крики и сам издавал звуки, похожие на птичий щебет.

Мысли в голове Цзиньтуна путались, глаза закрывались. Вспомнилось, с каким удивлением посмотрел на него паромщик Хуан Лаовань. Каменный мост через Цзяолунхэ снесло до основания ещё в прошлом году, вот народная коммуна[169]

и наладила переправу. Вместе с Цзиньтуном в лодку сел молодой словоохотливый солдатик — судя по акценту, с юга. Он стал торопить Хуан Лаованя:

— Отчаливай быстрее, дядюшка! Видишь — телеграмма, приказано вернуться в часть сегодня до полудня. В наши непростые времена приказы военных нужно выполнять!

Хуан Лаовань оставался спокойным, как скала. Втянув голову в плечи, словно баклан, он сидел на носу лодки и смотрел на быстрые воды реки. Подошли двое ганьбу из коммуны, ездившие в город по делам. Они запрыгнули в лодку, уселись с бортов и тоже стали поторапливать:

— Давай, почтенный Хуан, отваливай! Нам нужно успеть донести до народа дух собрания, на котором мы присутствовали!

— Погодите чуток, — пробормотал Лао Хуан, — сейчас она подойдёт.

Она взошла на лодку с лютней-пипа в руках и села напротив Цзиньтуна. На лице, несмотря на пудру и румяна, проступала болезненная желтизна. Ганьбу нахально смерили её взглядами, и один бросил свысока:

— Из какой деревни будешь?

Она сидела, опустив глаза, но теперь упёрлась взглядом в вопрошающего, и в них сверкнула дикая ненависть. У Цзиньтуна бешено заколотилось сердце. В этой с виду совершенно дряхлой женщине он почувствовал силу, способную покорить любого мужчину. Но ни одному мужчине не дано было покорить её. Кожа на лице у неё обвисла, торчащую из воротничка шею изрезали морщины, но Цзиньтун заметил аккуратно наложенный лак на ухоженных ногтях, а это свидетельствовало о том, что она значительно моложе, чем можно было судить по лицу и шее. Опалив взглядом ганьбу, она крепко, как ребёнка, прижала к груди лютню.

Хуан Лаовань, стоя на корме, упёрся в дно длинным бамбуковым шестом и вывел лодку с мелководья. Несколько толчков — и лодка уже рассекает поверхность реки, вспенивая белые бурунчики; она двигалась вперёд, словно большая рыбина. Над водой порхали ласточки и висел холодный запах водорослей. Все сидели молча. Наконец тот же ганьбу, видимо любитель поговорить, обратился к Цзиньтуну:

— Ты ведь из семьи Шангуань, верно? Тот самый…

Цзиньтун равнодушно посмотрел на него, понимая, что именно тот оставил недосказанным, и ответил уже в привычной манере:

— Да, я Шангуань Цзиньтун, ублюдок.

От такой откровенности и отчаянного самоуничижения ганьбу немного опешил. Он, со своей высокопарной манерой общения, свойственной тем, кто кормится за счёт общества, получил достойный отпор. Его внутреннее равновесие было нарушено, и он счёл за благо перейти к разглагольствованиям о классовой борьбе, причём с явными намёками.

— Слышал, что говорят? — повернулся он к сидевшему как на иголках солдату. — Народные ополченцы Хуандао[170]

вместе с армейскими подразделениями уничтожили ещё одну группу агентов Америки и Чан Кайши. У них были рации, яд и взрывные устройства с часовым механизмом, и они замышляли пробраться в страну, чтобы отравлять колодцы. А яд очень сильный: небольшой дозой величиной с вошь можно отравить пару лошадей. Они собирались также разрушать мосты, устраивать взрывы на железной дороге, пускать под откос поезда. Взрывные устройства у них американского производства, с зарядом высокой концентрации, компактные, с грецкий орех, а сила взрыва равна тонне тринитротолуола! Но не успели они высадиться на берег, как тут же угодили в ловушку!

Молодой солдатик возбуждённо потёр руки — ему явно хотелось лететь в часть как на крыльях. Стараясь не смотреть на Цзиньтуна и уставившись на шест в руках Хуан Лаованя, с которого стекали капли, ганьбу продолжал:

— Говорят, добрая половина этих агентов Америки и Чан Кайши родом из Гаоми, служили у Сыма Ку. У всех руки в народной крови, а на той стороне они проходили подготовку под руководством американского советника. Хуан Лаовань, угадай, кто этот советник, а? Не догадываешься? Мне говорили, ты вроде должен знать этого янки. Это же не кто иной, как Бэббит, тот самый, что вместе с Сыма Ку тиранствовал в Гаоми, кино ещё показывал! Я слыхал, его игривая жёнушка Шангуань Няньди угощение для этих агентов устроила да ещё одарила каждого парой вышитых цветами туфель…

Женщина с лютней исподтишка разглядывала Цзиньтуна. Он ощутил на себе пытливый взгляд и заметил, как дрожат на гладком, звучном корпусе инструмента её пальцы.

Ганьбу продолжал свою болтовню:

— Пришло время и вам, солдатам, внести свой вклад, дружок. Поймаешь шпиона — сразу в гору пойдёшь.

Солдатик хвастливо махнул зажатой в руке телеграммой:

— Я сразу догадался, что это должно быть что-то серьёзное, поэтому отложил свадьбу и в тот же вечер отправился обратно в часть.

— Вчера вечером на горе Лежащего Буйвола видели три зелёные ракеты, — не унимался ганьбу. — Кое-кто считает, что это отсветы от белок-летяг. Ну никакой бдительности. — Он повернулся к другому ганьбу: — Сюй, ты слышал про эту учительницу физкультуры из второй средней школы? — Сюй покачал головой. — Так вот эта деваха прятала пистолет в словаре Цыхай[171]

— вырезала в нём дыру и спрятала. А мини-рация у неё была никогда не догадаешься где — на груди! Соски служили электродами, волосы — антенной, поэтому службе безопасности довольно долго не удавалось засечь её. На какие только уловки не идут эти шпионы! Так что зря говорят, будто враги больше всего стараются спасти свою шкуру. Бывает, и грудь удаляют, чтобы передатчик вставить. Чего только не натерпятся…

Когда лодка пристала к берегу, первым спрыгнул и убежал солдат. Женщина с лютней подзадержалась в нерешительности, словно собираясь заговорить с Цзиньтуном.

— А ты пройди с нами в коммуну, — строгим голосом обратился к ней ганьбу.

— Это с какой стати? — напряглась она. — С какой стати я должна куда-то идти?

Тот вдруг выхватил у неё лютню и потряс её. Внутри что-то забрякало, и его личико аж покраснело от волнения, а изогнутый нос стал подёргиваться, как червяк.

— Рация! — воскликнул он дрожащим от возбуждения голосом. — А если не рация, значит, пистолет!

Женщина попыталась отобрать у него лютню, но ганьбу ловко увернулся.

— Верни мне её! — сердито потребовала она.

— Вернуть? — хитро ухмыльнулся тот. — А что спрятано внутри?

— Женские вещи, — уклончиво сказала она.

— Женские вещи? А зачем их там прятать? Проследуйте за нами в коммуну, гражданка.

Лицо женщины стало дерзким, даже злобным:

— Ну-ка быстро вернул мне её, как умный мальчик, — скомандовала она. — Видала я таких трюкачей-провокаторов, что, как говорится, разводят шум в горах, чтобы поднять тигра, колотят по коромыслу и едят на дармовщинку!

— А ты кто такая? — уже без прежней уверенности поинтересовался ганьбу.

— Не твоё дело, кто я такая! Лютню верни!

— А вот вернуть её тебе не имею права, так что потрудись пройти с нами в правление.

— Это же грабёж среди бела дня! — возмутилась женщина. — Даже японские дьяволы себе такого не позволяли! — Но ганьбу уже припустил во всю прыть в правление коммуны — в усадьбу семьи Сыма. — Бандит, хулиган, клоп вонючий! — ругалась она, поневоле устремившись вдогонку.

У Цзиньтуна было предчувствие, что между этой женщиной и семьёй Шангуань тоже есть некая связь. Он стремительно перебрал в голове всех сестёр. Лайди умерла. Чжаоди тоже. Нет Линди и Цюди. И Няньди наверняка нет в живых, хотя мёртвой её никто не видел. Паньди стала Ма Жуйлянь, живая, но всё равно что умерла. Оставались лишь Сянди и Юйнюй. Зубы у этой женщины жёлтые, голова казалась тяжёлой, уголки большого рта пугающе опускались, когда она ругалась, а глаза загорались зелёным, как у кошки, защищающей своё потомство. Это могла быть лишь Сянди — четвёртая сестра, которая, продав себя, принесла семье Шангуань самую большую жертву. Но что же всё-таки спрятано в лютне?

Он пребывал в этих размышлениях, когда во двор торопливо вошла матушка — от неё остались кожа да кости. Со скрипом заперев за собой засов, она, шагая быстро и неестественно прямо, как бумажный человечек, прошла к пристройке. Он окликнул её, из глаз тут же хлынули слёзы, будто от обиды. Матушка вроде бы удивилась, но не сказала ни слова. Зажимая рот рукой, она подбежала к большому деревянному корыту с чистой водой, стоявшему под абрикосовым деревом, упала на колени и ухватилась руками за края. Вытянула шею, открыла рот, и её стало тошнить. В воду высыпалась целая горсть гороха. Передохнув, матушка подняла голову, взглянула на сына слезящимися глазами, что-то буркнула, но тут же ткнулась в корыто в новом приступе рвоты. Горох вместе с липким желудочным соком опускался на дно. Наконец рвота прекратилась, она опустила руки в воду, зачерпнула немного гороха и осмотрела. На лице у неё появилось довольное выражение. Только после этого она подошла к сыну, чтобы обнять его — долговязого, слабого.

— Что же ты ни разу не пришёл, сынок? Тут идти-то всего десять ли! — В её голосе прозвучал упрёк, но она тут же переключилась: — Вскоре после твоего ухода работу вот нашла. Коммуна стала молоть на мельнице семьи Сыма. Ветряную мельницу снесли и мелют вручную. Ду Вэньдоу помог устроиться. За день работы дают полцзиня сухого батата. Кабы не эта работа, не видать бы тебе ни матери, ни Попугая.

Так Цзиньтун наконец узнал, что сына Пичуги Ханя зовут Попугай. И сейчас он громко хныкал в своей корзинке.

— Иди покачай его, а я приготовлю поесть.

Горох из корыта матушка несколько раз промыла чистой водой и наполнила им чашку почти доверху.

— Вот как приходится поступать, сынок, не смейся… — сказала она в ответ на его удивлённый взгляд. — Много чего натворила в жизни, но ворую у людей впервые…

— Не надо ничего говорить, мама… — горестно сказал он, положив ей на плечо лохматую голову. — Разве это воровство… Такое вокруг творится, гораздо более стыдное…

Матушка достала из-под очага ступку для чеснока, растолкла горох, размешала с холодной водой и подала чашку Цзиньтуну:

— Поешь, сынок. Огня не зажигаю — боюсь, ганьбу сразу явятся разнюхивать. А тогда хлопот не оберёшься.

Он взял чашку обеими руками, а в горле першило от сдерживаемых слёз.

Обкусанной со всех сторон ложечкой матушка принялась кормить Попугая Ханя. Тот сидел на маленьком табурете и уплетал за обе щёки.

— Противно? — словно извиняясь, спросила матушка, глядя на сына.

— Нет, мама, что ты, — ответил Цзиньтун, роняя слёзы.

Он умял всё за несколько секунд, аж похрюкивал. Во рту чувствовался привкус крови — это кровь из матушкиного желудка и горла.

— Мам, как ты до такого додумалась? — спросил он, с грустью глядя на её уже седую, чуть трясущуюся голову.

— Поначалу в носок прятала, но на выходе обыскали, осрамили, как собаку. Тогда все стали этот горох есть. Вернулась однажды домой, меня и вырвано. Вырвало во дворе, шёл дождь, и я не стала убирать. Утром гляжу — остались кое-какие зёрнышки, а Попугай их подбирает и ест. И я проглотила несколько — вот и додумалась. Сначала палочками для еды рвоту вызывала, но запах… Теперь приспособилась: наклонишь голову — всё и вылетает. Не желудок, а сумка с едой.

Потом матушка расспрашивала, как он провёл год в агрохозяйстве и что с ним за это время приключилось. Он рассказал всё без утайки, в том числе и про то, что у него было с Цин Лунпин, про смерть Цюди, смерть Лу Лижэня и что Паньди сменила имя.

Матушка долго молчала. Когда она наконец заговорила, на востоке уже взошла луна, залив всё вокруг холодным светом.

— Ничего дурного ты не сделал, сынок. Душа той девицы по фамилии Лун обрела покой, и она теперь, почитай, из нашей семьи. Настанут лучшие времена, вернём её прах и прах седьмой сестры тоже.

Она уложила уже сонного Попугая на кан:

— Когда-то в семье Шангуань народу было как овец в овчарне, а теперь раз-два и обчёлся.

— Мама, а что восьмая сестрёнка? — задал наконец Цзиньтун мучавший его вопрос.

Матушка тяжело вздохнула и виновато глянула на него.

Юйнюй было за двадцать, но в душе она оставалась робкой, страшащейся всего маленькой девочкой. Жила съёжившись, как гусеница в коконе, и боясь доставить семье лишние неприятности.

Дождливыми летними вечерами она страдала, слыша, как во дворе выворачивает матушку. В небе грохотал гром, от порывов ветра шелестела листва, молнии прорезывали тьму, наполняя воздух запахом гари, но всё это не перекрывало ни звуков рвоты, ни резкой вони от извергнутого. От плеска падающих в воду горошин сердце трепетало. Так хотелось, чтобы эти звуки быстрее прекратились… И в то же время пусть бы они продолжались и продолжались. От запаха желудочного сока, смешанного с запахом крови, воротило, но она была благодарна за этот отвратительный запах. Когда матушка толкла свою добычу в ступке, Юйнюй казалось, что толкут её сердце. Матушка протягивала ей полную чашку, от которой пахло сырым горохом, а из невидящих глаз Юйнюй катились слёзы. Дивные губки подёргивались, и с каждой проглоченной ложкой поток слёз только усиливался. В душе накопилось столько слов благодарности матушке, но все они оставались невысказанными.

В прошлом году утром седьмого дня седьмого месяца, когда матушка собиралась на мельницу, Юйнюй вдруг протянула к ней бледные ручки:

— Какая ты, мама? Можно я тебя потрогаю?

— Глупышка моя, — вздохнула матушка. — Кругом вон что творится, а ты с этой ерундой… — Но подставила лицо и позволила ей погладить себя мягкими пальчиками. От них веяло леденящей сыростью. — Иди вымой руки, Юйнюй. В чане есть вода.

Когда матушка ушла, сестрёнка спустилась с кана. В корзинке под деревом весело распевал на все лады Попугай, на дереве щебетали птицы, по стволам деревьев ползали улитки, оставляя слизистый след, а под крышей ласточки строили гнездо. Она пошла на запах воды из чана и склонилась над ним. В воде отразилось её красивое лицо, совсем как Наташино, когда Цзиньтун пытался отыскать её в чане, но видеть своё лицо Юйнюй было не дано. Да и вообще мало кто видел лицо этой девочки из семьи Шангуань. Нос с горбинкой, белая гладкая кожа, мягкие светлые волосы, точёная длинная шея. Почувствовав холодную воду на кончике носа, а потом на губах, она погрузилась в неё с головой. Вода попала в нос и в горло, и она рывком подняла голову. В ушах звенело, в носу щипало. Она похлопала себя по ушам, и сразу стали слышны крики попугаев на дереве и плач Попугая Ханя, зовущего свою восьмую тётушку. Она подошла к нему, погладила зарёванное сопливое личико и, ни слова не говоря, на ощупь направилась к воротам.


Матушка смахнула слёзы тыльной стороной ладони.

— Твоя сестрёнка не хотела быть обузой, вот и ушла… — тихо проговорила она. — Её послал в нашу семью отец, Великий Дракон, но пришла пора возвращаться. Теперь она наверняка уже у себя в Восточном море и снова стала дочерью Дракона…

Цзиньтуну хотелось утешить матушку, но слова не шли на язык. Чтобы скрыть душевную муку, он начал кашлять.

В это время раздался громкий стук в ворота. Матушка вздрогнула и поспешно спрятала вымазанную горохом ступку.

— Цзиньтун, открой, глянь, кто там.

Отворив ворота, Цзиньтун увидел ту самую женщину с лодки. Она робко стояла у ворот, прижимая к груди разбитую лютню.

— Ты Цзиньтун? — тонко, как комар, пискнула она.

Это вернулась Шангуань Сянди.


Глава 45

Зимним утром пять лет спустя лежавшая в восточной пристройке Шангуань Сянди вдруг поднялась со смертного одра. У неё обострилась застарелая болезнь: вместо сгнившего носа зияла дыра, глаза не видели. Грива чёрных волос выпала, на усохшем черепе кое-где остались ржавые клочки. Добравшись ощупью до шкафа, она забралась на табурет, взяла свою разбитую лютню и так же, на ощупь, вышла во двор. Тёплые лучи солнца упали на её разлагающееся тело. Она смотрела на солнце невидящими глазами, и из двух глубоких впадин вытекло немного жидкости, похожей на клей. Матушка, которая плела во дворе камышовые циновки для производственной бригады, оторвалась от работы:

— Сянди, доченька моя бедная, зачем же ты вышла? — с горестным упрёком произнесла она.

Сянди, скрючившись, села под стеной дома и вытянула покрытые струпьями ноги. Живот у неё обнажился, но стыда она уже не испытывала и от холода не страдала. Матушка сбегала в дом за одеялом и прикрыла ей ноги.

— Доченька моя драгоценная… И вся-то твоя жизнь… вот уж правда… — Матушка смахнула слёзы — а может, их и не было — и опять принялась за плетение.

С улицы доносились крики школьников. «Атаковать, атаковать и ещё раз атаковать классовых врагов! Довести до конца великую пролетарскую культурную революцию!» — орали они. Стены всех домов были размалёваны наивными детскими рисунками и исписаны корявыми иероглифами лозунгов с кучей ошибок.

Сянди хихикнула.

— Мама, я переспала со множеством мужчин и заработала кучу денег, — сдавленно начала она. — Накупила золота и бриллиантов, их хватит, чтобы вы были сыты всю оставшуюся жизнь. Всё это здесь. — Она сунула руку в пустоту полукруглого корпуса лютни, которую расколотил функционер коммуны. — Взгляни, мама, на эту большую жемчужину, она светится в темноте, её мне подарил японский торговец. Прикрепите на шапку, и можно без фонаря ходить ночью по улице… А это «кошачий глаз», я выменяла его на десять колец и небольшой рубин… Эта пара золотых браслетов — подарок господина Сюна, он взял меня девственницей… — Одну за другой извлекала она эти хранившиеся лишь в её памяти драгоценности, приговаривая: — Забирай всё, мама, и не печалься. Что нам печалиться с таким-то богатством! Один этот изумруд можно обменять по меньшей мере на тысячу цзиней муки, а это ожерелье стоит чуть ли не целого мула… Мама, в тот день, когда я сошла в этот ад, я поклялась, что обеспечу сёстрам безбедную жизнь. Да, я пожертвовала для этого своим телом, но разве есть разница — один раз продать себя или тысячу… И я всегда носила с собой эту лютню… Вот этот медальон заказан специально для Цзиньтуна. Пусть носит, это пожелание долголетия… Мама, вы бы спрятали эти драгоценности подальше, чтобы воры не добрались. Или чтобы комитет бедноты не отобрал… Твоя дочка всё это потом и кровью заработала… Хорошо, мама, спрячешь?

Матушка обняла источенную болезнью Сянди, её душили слёзы:

— Доченька дорогая, у мамы сердце разрывается… Сколько на свете беды, но горше всех пришлось моей Сянди…

Цзиньтун, весь в крови — хунвэйбины[172]

разбили голову, когда он подметал улицу, — стоял под утуном, с невыносимой болью в сердце слушая рассказ сестры. Хунвейбины прибили на ворота целую кучу плакатов: «Дом предателя китайского народа», «Гнездо Хуаньсянтуань»,[173]

«Дом девицы лёгкого поведения» и тому подобное. Теперь, после рассказа умирающей сестры, ему захотелось исправить «Дом девицы лёгкого поведения» на «Дом преданной дочери» или на «Дом доблестной женщины, погибшей во имя долга». Прежде, из-за болезни сестры, он держался от неё на расстоянии, но теперь глубоко раскаивался в этом. Подойдя, он взял её холодную как лёд руку:

— Четвёртая сестра, спасибо тебе за этот золотой медальон… Я уже… ношу его…

Невидящие глаза аж засветились от счастья:

— Носишь? Понравился? Только не говори жене, что это я… Дай потрогаю… Гляну — идёт тебе или нет…

В последние минуты жизни усыпавшие её тело вши вдруг разбежались — будто почувствовали, что кровь остывает и пить её уже невозможно.

С уродливой улыбкой она произнесла слабеющим голосом:

— Моя лютня… Хочу… сыграть одну мелодию… для вас… — Она поводила рукой по сломанной лютне, потом рука бессильно скользнула вниз, а голова склонилась на плечо.

Матушка заплакала было, но тут же вытерла глаза и встала:

— Ну вот и отмучилась дорогая моя доченька.

Через два дня после похорон Сянди, когда нам только чуть полегчало, к воротам принесли на створке двери тело Паньди. Несли его, сменяя друг друга, восемь правых из агрохозяйства «Цзяолунхэ». Постучав, сопровождающий — звеньевой с красной повязкой на рукаве — крикнул:

— Эй, семья Шангуань, выходи принимать покойника!

— Она мне не дочь! — твёрдо заявила матушка.

Цзиньтун знал этого звеньевого: он был из бригады механизаторов.

— Вот предсмертная записка твоей старшей сестры. — Он передал Цзиньтуну клочок бумаги. — Мы принесли тело только из революционного гуманизма. Ты не представляешь, какая она тяжёлая! Эти правые вымотались начисто.

С извиняющимся видом Цзиньтун кивнул правым, развернул бумажонку и прочёл: «Я — Шангуань Паньди, а не Ма Жуйлянь. Вот до чего я дошла, отдав более двадцати лет делу революции. Прошу революционные массы доставить моё тело в Далань и передать моей матери Шангуань Лу».

Цзиньтун подошёл к створке, на которой принесли тело, и снял с лица сестры белую бумагу. Глаза у Паньди были выпучены, язык вывалился. Цзиньтун торопливо прикрыл её и рухнул на колени перед сопровождающим и правыми:

— Умоляю, отнесите её на кладбище! Некому у нас в семье это сделать.

Тут матушка громко взвыла.


Волоча за собой лопату, Цзиньтун возвращался домой после похорон. Не успел он зайти в проулок, как налетели несколько хунвэйбинов и напялили ему на голову высокий конусообразный бумажный колпак. Он качнул головой, и наспех склеенный колпак слетел на землю. Его имя, написанное чёрной тушью, было крест-накрест перечёркнуто красной. Потёки туши смешались, как чёрно-красная кровь. Надпись сбоку гласила: «Убийца и некрофил». Хунвейбины принялись охаживать его дубинками по заду, и хотя через ватные штаны было не так уж больно, он делано завопил. Колпак «красные охранники» подняли, велели присесть, словно У Далану[174]

в театре, и водрузили обратно на голову. Да ещё и натянули, чтоб не падал.

— Держи давай, — злобно скомандовал один. — Упадёт ещё раз — ноги переломаем.

Придерживая колпак обеими руками, Цзиньтун побрёл дальше. Перед воротами народной коммуны выстроилась целая цепочка людей в бумажных колпаках. Среди них был и опухший, с почти прозрачной кожей и вздувшимся животом Сыма Тин, а также директор начальной школы, политинструктор средней и ещё человек пять-шесть функционеров коммуны, которые обычно расхаживали с важным видом. Стояли там в колпаках и те, кого в своё время вытаскивал на возвышение и заставлял опускаться на колени Лу Лижэнь. Увидел Цзиньтун и матушку. Рядом с ней стоял крошка Попугай Хань, а около него — Одногрудая Цзинь. На колпаке матушки было написано: «Старая скорпиониха Шангуань Лу». Попугай был без колпака, а у Одногрудой Цзинь, кроме колпака, на шее висели поношенные туфли.[175]

Под грохот гонгов и барабанов хунвэйбины устроили показательное шествие «уродов и нечисти».[176]

Был последний базарный день перед праздником весны, и все толклись, как муравьи. По обеим сторонам улицы сидели на корточках люди с соломенными сандалиями, капустой, листьями батата и другими продуктами сельского хозяйства, которые можно было обменять. На всех были чёрные куртки, блестевшие от застывших на морозе соплей, словно измазанные шпаклёвкой, а у большинства пожилых мужчин они были перетянуты пеньковой верёвкой. Одеты все были почти так же, как и на снежном торжке пятнадцать лет назад. Многие из участников тогдашнего торжка умерли за три голодных года, а выжившие постарели. Лишь единицы ещё помнили, с каким блеском выполнил свою роль Цзиньтун — последний снежный принц. Тогда никто и подумать не мог, что снежный принц окажется некрофилом. Хунвейбины звонко охаживали дубинками по задам оцепенело шагавших «уродов и нечисть», били несильно — больше для виду. Грохотали гонги и барабаны, от лозунгов, которые выкрикивали сопровождающие шествие, звенело в ушах. Народ показывал на «уродов» пальцами, громко обсуждая происходящее. Кто-то наступил Цзиньтуну на правую ногу, но он не обратил на это внимания. Когда это повторилось, он покосился в сторону и встретил взгляд Одногрудой Цзинь, хотя она шла, опустив голову, и прядь выбившихся из-под колпака светлых волос закрывала покрасневшее от мороза ухо.

— Тоже мне снежный принц, поганец! — донёсся её негромкий голос. — Столько живых женщин его дожидаются, а он на тебе — с трупом! — Сделав вид, что не слышит, он уставился на пятки впередиидущего. — Приходи, когда всё это закончится, — добавила она, ввергнув его в полное смятение. От этого неуместного заигрывания стало ужасно противно.

Еле ковылявший Сыма Тин споткнулся о кирпич и грохнулся на землю. Хунвэйбины стали пинать его, но он не реагировал. Один коротышка встал ему на спину и подпрыгнул. Раздался странный звук, будто лопнул воздушный шарик, и изо рта Сыма Тина выплеснулось что-то жёлтое. Матушка опустилась на колени и перевернула его лицом вверх:

— Дядюшка, что с тобой?

Сыма Тин чуть приоткрыл помутневшие глаза, взглянул на неё и снова закрыл их, уже навсегда. Хунвейбины отволокли его тело в придорожную канаву, и процессия двинулась дальше.

В плотной толпе зевак двигалась знакомая грациозная фигура. Чёрное вельветовое пальто, на голове платок кофейного цвета, лицо скрыто под большой ослепительно белой марлевой повязкой, видны лишь чёрные глаза и ресницы. «Ша Цзаохуа!» — чуть не вырвалось у него. Она убежала сразу после расстрела старшей сестры, и за прошедшие семь лет лишь однажды до него дошёл слух о воровке, которая прославилась тем, что стащила серёжки у супруги принца Сианука.[177]

Тогда Цзиньтун сразу смекнул, что это наверняка дело рук Ша Цзаохуа. За годы разлуки она очень повзрослела. На рынке среди чёрных силуэтов крестьян мелькали и другие фигуры в повязках, с шарфами и платками. Это были первые представители посылаемой в деревню «образованной молодёжи».[178]

Даже по сравнению с ними Ша Цзаохуа выглядела нездешней. Теперь она стояла у входа в кооперативный ресторанчик и смотрела в его сторону. Солнце падало ей на лицо, и глаза блестели, как стёклышки. Руки она держала в карманах вельветового пальто. Из-под пальто были видны голубые вельветовые бриджи. «Самые модные, «куриные ноги», — отметил про себя Цзиньтун, когда она подошла ко входу в лавку розничной кооперативной торговли рядом с ресторанчиком. Из дверей ресторанчика выбежал голый по пояс старик и, петляя, метнулся в ряды «уродов и нечисти». За ним выскочили двое мужчин, судя по говору, нездешних. У посиневшего от холода старика толстые ватные штаны были натянуты аж по грудь. Он метался среди процессии в высоких колпаках, закатывая глаза и судорожно стараясь запихнуть в рот блин. Когда преследователи настигли его, он, выронив остаток блина, жалобно заскулил:

— Я есть хочу! Есть хочу!

Глядя на измазанный соплями и слюной кусок, пришлые гадливо скривились. Один поднял его двумя пальцами и осмотрел. Видно было, что ему и съесть противно, и выбросить жалко.

— Ты уж не ешь это, дружище, — сказал один из зевак, — пожалей бедолагу!

Тот швырнул остатки блина старику:

— Вот гад, ети его, сукин сын! Жри! Чтоб тебе подавиться, пёс старый! — Достал мятый носовой платок, вытер руки, и они с приятелем ушли.

Старик отбежал к стене, присел на корточки и стал неторопливо доедать грязный кусок, тщательно прожёвывая и явно наслаждаясь его запахом.

Фигура Ша Цзаохуа по-прежнему мелькала среди толпы, из которой особенно выделялся человек в стёганой ватной спецодежде рабочего-нефтяника и в ушанке из собачьего меха.[179]

Манерно зажав в зубах сигарету, он бочком, как краб, проталкивался вперёд, провожаемый завистливыми взглядами, и его глаза со шрамами на веках просто излучали самодовольство. Цзиньтун узнал его. «Человека одежда красит, а коня — сбруя», — вздохнул он. В рабочей форме и ушанке из собачьего меха известный всей деревне лоботряс Фан Шисянь будто преобразился. Для многих вообще была в диковинку такая спецодежда из грубой синей ткани, подбитая ватой. Она топорщилась между стёжками, плотная и, без сомнения, тёплая. За Фан Шисянем кругами ходил смуглый, как обезьянка, подросток. Порванные в шагу ватные штаны, торчащий сзади грязным овечьим хвостиком клок ваты, рваная куртка без пуговиц, не скрывающая коричневый живот, на голове не волосы, а какое-то воронье гнездо. Вдруг он подпрыгнул, сорвал с головы Фан Шисяня ушанку, натянул себе на голову и вертлявой собачонкой прошмыгнул среди толкающихся людей, теснящихся, чтобы согреться. Народ стал толкаться ещё пуще, послышались крики. Фан Шисянь схватился за голову, застыл, не понимая, что произошло, и только потом с воплем погнался за похитителем. Тот бежал совсем даже не быстро, будто нарочно поджидая Фан Шисяня, который с проклятиями ломился сквозь толпу. Его взгляд был устремлён на ушанку, на её блестящий мех. Он налетал на людей, его отталкивали в разные стороны так, что он вертелся юлой. Всем хотелось поглазеть на это зрелище; даже «юные застрельщики» из хунвэйбинов позабыли о классовой борьбе и, предоставив «уродов и нечисть» самим себе, проталкивались поближе. У ворот сталепрокатного цеха коммуны сидели на корточках девицы и торговали жареным арахисом. Это было запрещено, и они были начеку, чтобы в случае чего успеть улизнуть. Стоял морозный двенадцатый месяц по лунному календарю, а над большим прудом неподалёку поднимался пар: цех сбрасывал туда тёмно-красные сточные воды. Добежав до берега, юнец сдёрнул ушанку и зашвырнул аж на середину пруда. Народ застыл от неожиданности, а потом злорадно загудел. Ушанка сразу не утонула и плавала на поверхности.

— Поймаю — шкуру сдеру, щенок! — бушевал Фан Шисянь. Но «щенка» давно и след простыл. Фан Шисянь метался по берегу, не сводя глаз с красавицы ушанки; по щёкам у него текли слёзы.

— Дуй домой за шестом, молодчик, — посоветовал кто-то. — Найдёшь — и бегом назад.

— Пока он шест найдёт, десять таких ушанок утонут, — возразил другой.

Шапка и впрямь стала тонуть.

— Раздевайся, братва, айда ловить, — раздался чей-то голос. — Кто выловит, тому и достанется!

Услыхав такое, Фан Шисянь засуетился. Он быстро скинул новенькую спецодежду, в одних трусах робко ступил в воду, пробуя дно, и погрузился по грудь. Ушанку он в конце концов выловил. Но пока все пялились на пруд, откуда-то стрелой выскочил тот самый юнец, заграбастал одежду и скрылся в проулке. Там мелькнула стройная женская фигура и тут же исчезла. Когда Фан Шисянь с мокрой ушанкой в руках выбрался на берег, его ждали лишь драные башмаки и рваные носки.

— Вещи, где мои вещи! — вскричал он, озираясь по сторонам, и крики тут же перешли в рыдания. До него дошло, что одежду стащили и что фокус с ушанкой лишь часть хитроумной задумки воров, на которую он и попался. — Силы небесные, мне конец! — громко завопил он и, прижав к груди ушанку, бросился в пруд.

— Спасайте его! — раздались крики, но в такой холод, когда, как говорится, вода на лету замерзает, — правда, в пруду она была тёплая, — раздеваться никому не хотелось. Войти в воду легко, а вот выйти — мало приятного. Фан Шисянь барахтался в пруду, а народ восхищался действиями воришки:

— Хитро придумано, хитро!

Неужели матушка забыла, что её водят на показ толпе? Эта вырастившая целый выводок дочерей пожилая женщина, у которой было столько же известных зятьёв, сбросила позорный колпак и поковыляла к пруду на своих маленьких ножках.

— Ну что уставились? Человек тонет, а вам и горя мало! — сердито бросила она зевакам и схватила метлу у случившегося рядом продавца этого товара. — Эй, племянник семьи Фан! — крикнула она со скользкого берега. — Что за глупость удумал? Быстро хватайся за метлу, я тебя вытяну!

Может, потому, что вонь от воды шла невыносимая, умирать Фан Шисянь передумал. Он ухватился за метлу и, дрожа, как ощипанная курица, выкарабкался на берег. Губы у него посинели, он не мог вымолвить ни слова. Матушка сняла свою ватную куртку и накинула ему на плечи. В женской куртке с широкими рукавами он выглядел комично, и народ вокруг не знал, смеяться или плакать.

— Обувайся, племянник, и дуй домой, — скомандовала матушка. — И шевелись давай, чтобы потом прошибло, иначе точно окочуришься.

Пальцы Фан Шисяня закоченели, ему никак было не обуться. Несколько зевак, движимые примером матушки, кое-как натянули ему носки и башмаки, а потом, подхватив под руки, бегом потащили. Ноги у него одеревенели, не сгибались и волочились по земле.

Оставшись в одной белой кофте, матушка обхватила плечи руками, чтобы согреться. Она провожала взглядом Фан Шисяня, в то же время сама став объектом всеобщего восхищения. Цзиньтун оценил этот поступок матушки иначе. Он помнил, что именно Фан Шисянь в прошлом году подвизался охранником и каждый день после работы обыскивал на околице членов коммуны и их корзины. Матушка по дороге домой подняла и положила в корзину клубень батата. Обнаруживший его Фан Шисянь заявил, что он ворованный. Матушка отвергла обвинение, а этот сукин сын надавал ей пощёчин, да так, что у неё кровь носом пошла. И вот эта самая белая кофта на груди была вся в крови. И пусть бы утоп этот бездельник, который выдвинулся лишь потому, что получил статус крестьянина-бедняка, а потом измывался над всеми. В тот момент Цзиньтун испытывал к матушке чуть ли не ненависть.

У ворот на скотобойню перед щитом с цитатами,[180]

выведенными жёлтым по красному, он снова увидел Ша Цзаохуа. Он не сомневался, что она имеет прямое отношение к происшедшему с Фан Шисянем, что этот юнец — её ученик и именно она привела его сюда. Если она сумела стянуть у принцессы Моники кольцо с бриллиантом из президентского люкса отеля «Жёлтое море» с его надёжной охраной, то эта спецодежда для неё вообще пара пустяков. Но как эффектно она наказала обидчика бабушки! Теперь Цзиньтун увидел Ша Цзаохуа совсем другими глазами. Он всегда считал, что воровство — занятие малопочтенное, в какое время ни живи, но сейчас был уверен, что Ша Цзаохуа поступила правильно. Воровать по мелочам — да, это чести не делает. А вот стать благородным разбойником, как Ша Цзаохуа, достойно уважения. «Вот, ещё один гордо реющий стяг водрузила семья Шангуань», — подумал он.

Вожак хунвэйбинов остался очень недоволен поступком матушки. Он поднял мегафон на батарейках — довольно редкое по тем временам, но просто необходимое в революционной обстановке устройство, удовлетворяющее её потребности, — и в манере той самой важной персоны, что некогда проводила в Гаоми земельную реформу, дребезжащим голосом, будто утомлённый тяжёлой болезнью, прокричал:

— Революционные товарищи… хунвэйбины… боевые друзья… бедняки и беднейшие середняки! Пусть вас не вводит в заблуждение… притворное сострадание Шангуань Лу… закоренелой контрреволюционерки! Она пытается увести нас в сторону от борьбы…

Этот вожак, Го Пинъэнь, вообще-то натерпелся, бедолага, от своего взбалмошного папаши Го Цзинчэна. Тот и жене своей однажды ногу сломал, да ещё плакать не позволял. Проходившие мимо их дома люди нередко слышали во дворе удары палкой по голому телу и женские всхлипывания. Один добрый человек по имени Ли Ваньнянь хотел было раз вмешаться, но стоило ему постучать в ворота, как со двора вылетел булыжник, который, упав у него за спиной, оставил в земле здоровенную вмятину. В отца пошёл и Го Пинъэнь, такой же зловредный. Как только началась «культурная революция», он так отходил ногами своего учителя Чжу Вэня, что отбил ему почки.

Выкрикнув свою тираду, Го Пинъэнь закинул мегафон за спину и подошёл к Шангуань Лу.

— На колени! — заорал он и ударил её ногой по лодыжке. Охнув от боли, она рухнула как подкошенная. — Встать! — скомандовал он, схватив её за ухо. Не успела Шангуань Лу подняться, как он снова свалил её наземь ударом ноги, да ещё на спину наступил. Это было наглядной иллюстрацией популярного лозунга «Сокрушить классового врага и попрать его».

Когда Цзиньтун увидел, что матушку бьют, у него от гнева в глазах потемнело. Сжав кулаки, он рванулся к обидчику, но едва занёс руку, как встретил злобный взгляд Го Пинъэня — казалось бы, вчерашнего ребёнка. От уголков рта по подбородку у него тянулись две глубокие морщины, из-за чего лицо походило на морду древней рептилии. Кулаки у Цзиньтуна невольно разжались, его прошиб холодный пот. Он хотел было урезонить Го Пинъэня, но тот замахнулся, и Цзиньтун с жалобным воплем «Мамочка!..» бухнулся перед матушкой на колени. Она с трудом подняла голову и бросила на сына негодующий взгляд:

— А ну поднимись, дрянь!

Цзиньтун встал. Го Пинъэнь махнул хунвэйбинам, вновь загрохотали гонги и барабаны, и процессия «уродов и нечисти» возобновила шествие по рынку. Го Пинъэнь попытался с помощью мегафона призвать народ к скандированию лозунгов. Но вылетавший из рупора странный голосок походил на ядовитое удобрение, способное отравить всех на рынке. Люди, хмурясь, терпели эти выкрики, но почти никто не поддержал их.

А Цзиньтун погрузился в фантазии. Яркий солнечный день. В руках у него легендарный меч Сокровище Лунцюаня. Всех этих — Го Пинъэня, Чжан Пинтуаня, Крысу Фана, Пса Лю, У Юньюя, Вэй Янцзяо, Го Цюшэна — выводят под конвоем на земляное возвышение, ставят на колени, а он упирает кончик отливающего синевой драгоценного меча сначала… Конечно же, сначала в горло У Юньюя. Этот плешивый тип трясётся и слёзно молит о пощаде: «Цзиньтун… Нет-нет, принц Шангуань… пощади! У меня, недостойного, дома мать-старуха восьмидесяти лет… Кто за ней будет ухаживать…» Весь в белом, принц Шангуань, благородный рыцарь, известный всей Поднебесной, держится естественно, свободно. Сверкнул меч — и У Юньюй лишился уха. Его сжирает собака и тут же исторгает изжёванное в лохмотья ухо обратно. «Пошёл вон, дрянь! — изрекает принц Шангуань. — Тебя даже собаки не жрут, жаба паршивая, катись отсюда!» У Юньюй скатывается с помоста, а его место занимает Вэй Янцзяо, он гнуснее шакала, хитрее лиса, трусливее зайца, подонок из подонков. Может прикинуться и мягким, и твёрдым; по твёрдости превзойдёт алмазное сверло, по мягкости — кучку дерьма. Он бросается в ноги принцу Шангуаню, бьёт поклоны, словно курица рис клюёт, хлопает глазами, будто монетки пересчитывает. «Господин Шангуань, отец родной…» — «Молчать, какой ты мне сын!» У принца Шангуаня стать благородного разбойника — разве может он выродить такого слизняка сопливого! Леденящее остриё меча касается вдавленной переносицы: «Помнишь иль нет, как в своё время обошёлся со мною?» — «О принц Шангуань, великий воитель Шангуань, вам ли, почтенный, помнить прегрешения недостойного! Великодушие ваше безмерно, на просторах души вашей впору пароходам ходить, и не просто пароходам, а многотонным, с громадными колёсами. Как говорится, большому кораблю — большое плаванье, такие Тихий океан пересекают, а ваша душа пошире Тихого океана будет». — «Ну и язык, чистое помело, гадость дальше некуда. А ну окоротим его злодею, дабы грязные слухи не распускал и до беды не доводил». Вэй Янцзяо зажимает рот руками и аж зеленеет от страха. Неуловимое движение принца Шангуаня, и меч с чуть слышным присвистом флейты-сяо в лунную ночь среди косых теней бамбука в один миг отрубает Вэй Янцзяо кисти рук. Лунцюань не знает преград, он рассекает всё как воздух. Принц ловко отрезает Вэй Янцзяо язык, и вот уже рот у того зияет окровавленной чёрной дырой. Затем очередь доходит до негодяя Го Пинъэня. «Что бы ему отсечь? — размышляет принц Шангуань. — Может, просто зарубить, и всё тут?» Он высоко поднимает Сокровище Лунцюаня: «За мою матушку — уничтожить отребье!» Меч опускается, и голова Го Пинъэня, отрубленная наискось со спины, катится в канаву. К ней кидается стайка костлявых чёрных рыбёшек. Виляя хвостами, они начинают обгладывать лицо. Вот оно, отмщение, свершилось. На глаза наворачиваются слёзы, меч возвращается в ножны, Цзиньтун складывает руки на груди и кланяется собравшимся. Толпа ликует, к возвышению подбегает девочка с красной лентой в волосах и подносит принцу букет свежих белых цветов. Лицо девочки кажется ему знакомым, принц внимательно всматривается: так это же девочка, которая играла на свалке военной техники в агрохозяйстве «Цзяолунхэ», оседлав, словно скакуна, ржавый орудийный ствол. Он берёт её на руки, и тут вдруг вспоминает, что ещё нужно в столовую — наказать содеявшего столько зла грязного распутника Рябого Чжана. «Надо непременно отсечь ему эту штуку в ширинке, чтобы неповадно было своей властью пользоваться…» Глядь, а Рябого Чжана уже схватили. «На колени, паршивец! — рычит принц Шангуань. — Ведаешь, зачем я здесь?» — «Недостойный не ведает, о великий воитель Шангуань…» Великий воитель указывает мечом на его ширинку: «Буду мстить за женщин». Рябой Чжан хватается за своё хозяйство, как имел обыкновение делать Пичуга Хань. Воитель Шангуань рассекает штаны Рябого Чжана и уже собирается исполнить задуманное, но тут из ивовой рощицы выходит Шангуань Цюди и загораживает его. «Что ты задумал, Цзиньтун?» — строго вопрошает она. «В сторону, Цюди, дай мне охолостить этого борова, будет у меня последним китайским евнухом в отместку за вас!» — «Эх, братик, — говорит Цюди, роняя слёзы, — ничего ты не смыслишь в женской душе…»

— А ну вернись! — Кулак одного из хунвэйбиновских «маленьких генералов»[181]

пришёлся Цзиньтуну прямо в живот: — Смыться задумал, гад?!

Этот удар вернул до слёз растроганного привидевшимся Цзиньтуна к действительности. Она была сурова и безжалостна, а будущее — туманно. В это время разгорелся конфликт между группой хунвэйбинов, вожаком которых был Го Пинъэнь, и боевым отрядом цзаофаней[182]

«Золотая обезьяна», где верховодил У Юньюй. Сначала эти двое — а они друг друга не выносили — переругивались, потом пошли в ход руки и ноги, началась настоящая потасовка.

Сначала У Юньюй пнул Го Пинъэня и получил в ответ удар кулаком. И пошло-поехало. Го содрал с головы У Юньюя жизненно важный предмет — его шапку — и расцарапал плешь, которая стала похожа на гнилую картофелину. Тот сунул за щёку Го Пинъэню большой палец и изо всех сил стал тянуть в сторону, разорвав в конце концов угол рта. Завидев, что вожаки перешли от слов к делу, их сторонники тоже принялись тузить друг друга. Замелькали палки и дубинки, полетели кирпичи и черепица, но, несмотря на пробитые головы и кровь, и те и другие демонстрировали несгибаемую решимость драться до конца. Орудуя пикой с железным остриём, увенчанной красной кисточкой, Вэй Янцзяо, подручный У Юньюя, проткнул животы двум противникам. Из ран потекла кровь вкупе с чем-то студенистым. Го Пинъэнь с У Юньюем разошлись и отступили за спины своих бойцов, чтобы руководить схваткой. Цзиньтун заметил, как рядом с Го Пинъэнем скользнула та самая, похожая на Ша Цзаохуа, молодая женщина с закрытым лицом. Казалось, она походя коснулась его щеки, но через несколько секунд Го Пинъэнь дико заорал. На щеке появился глубокий разрез, похожий на второй рот. Хлынула кровь — смотреть страшно. Зажав рану рукой, Го Пинъэнь плюнул на всё и припустил к больнице коммуны. Торговцы, видя, что дело принимает серьёзный оборот, собрали свои товары и растворились в проулках.

Победу в схватке одержали цзаофани «Золотой обезьяны» У Юньюя. Своих противников — хунвэйбинов он зачислил к себе в отряд, а «уроды и нечисть» стали трофеями. На плече у него теперь висел и мегафон Го Пинъэня.

Один из двоих хунвэйбинов, которых в свалке проткнул Вэй Янцзяо, испустил дух ещё по дороге в больницу, другого можно было спасти лишь переливанием крови. Необходимые две тысячи кубиков выкачали из «уродов и нечисти». После выписки из больницы ни одна организация «красных охранников» не захотела принять его в свои ряды, потому что в крови этого беднейшего крестьянина произошли изменения. Теперь в его жилах текло две тысячи кубиков крови помещиков, зажиточных крестьян, закоренелых контрреволюционеров и других классовых врагов. Как выразился У Юньюй, Ван Цзиньчжи теперь, как привитое фруктовое дерево, сам стал классово чуждым элементом и сочетает в себе все пять зол.[183]

В

отряде у Го Пинъэня этот злополучный Ван Цзиньчжи занимался пропагандой. Встретив такой холодный приём и не желая пребывать в одиночестве, он создал свой боевой отряд «Единорог». Вырезал, как положено, печать, сделал знамя отряда и нарукавную повязку, а также отвоевал на радиоточке коммуны пять минут времени, чтобы вести рубрику отряда, все материалы для которой писал сам. Они включали различные сообщения — от состояния боевого духа отряда до исторических анекдотов о Далане, слухов и сплетен, амурных дел и занимательных историй. Трансляция проводилась три раза в день — утром, в полдень и вечером; к этому времени все выступающие от различных общественных организаций собирались на длинной скамейке в радиоточке и ждали своей очереди. Рубрику «Единорога» поставили последней. Как только её время истекало, звучал «Интернационал», и на словах «С Интернационалом воспрянет род людской» трансляция завершалась.

В те годы не было ни театральных представлений, ни музыки, и пятиминутная программа «Единорога» стала для жителей Гаоми неплохим развлечением. У свинарников, за столом или перед сном люди прислушивались, предвкушая что-то интересное. Однажды вечером «Единорог» сообщил:

— Беднейшие крестьяне и середняки, боевые друзья-революционеры, по сведениям из авторитетного источника, щёку бывшему командиру боевого отряда «Грозовые раскаты»[184]

Го Пинъэню рассекла знаменитая воровка Ша Цзаохуа. Воровка Ша — дочь Ша Юэляна, предателя китайского народа, который немало лет бесчинствовал в Гаоми, и Шангуань Лайди, убийцы героя с наивысшими заслугами, казнённой за это преступление народной властью. В детстве воровка Ша встретила на юго-востоке Лаошань одного необычного человека и выучилась у него боевым искусствам. Она может запрыгивать на крыши и ходить по стенам, а по части ловкости рук, искусному вытаскиванию кошельков и разрезанию карманов достигла совершенства. По данным из того же источника, воровка Ша тайно вернулась в Гаоми ещё три месяца назад. Ходила по деревням и сёлам и везде налаживала контакты. Запугиванием и подкупом создала целую сеть помощников, которые поставляют ей сведения о происходящем вокруг, собирают информацию о торговле. Парень, сорвавший собачью ушанку с головы крестьянина-бедняка Фан Шисяня на рынке в Далане, один из её подручных. Ша орудует и в больших городах, совершила множество преступлений. Она известна под разными кличками, но больше всего её знают как Ласточку Ша. На этот раз Ша проникла в Гаоми, чтобы отомстить за погибших родителей, и раскроенная щека Го Пинъэня — первый шаг её классовой мести. За этим могут последовать и другие, ещё более жестокие случаи. Как стало известно, в своих преступных деяниях воровка Ша пользуется медной монетой. Монета кладётся на рельсы под проходящий поезд, сплющивается и становится тонкой, как пёрышко. Если ею порезать тело, кровь появляется лишь через десять секунд, а боль чувствуется через двадцать. Зажимая этот острый инструмент пальцами, Ша одним движением может перерезать артерию и отправить человека на тот свет. В ловкости рук воровке Ша нет равных. Во время учёбы у наставника она доставала руками дюжину монет из котла с кипящей водой, и ожогов у неё при этом не оставалось. Движения рук у неё настолько быстры и ловки, что заметить их невозможно. Боевые друзья-революционеры, беднейшие крестьяне и середняки! Враги с винтовками уничтожены, но враги с монетами в руках ещё среди нас. Они непременно будут вести с нами в десятки раз более хитроумную, в сотни раз более ожесточённую борьбу…

— Всё, время вышло, — неожиданно разнеслось из громкоговорителей по всему Гаоми.

— Сейчас, сейчас, заканчиваю.

— Нет, не пойдёт. Нельзя же «Единорогу» занимать время, отведённое «Интернационалу».

— Ну закончим чуть позже, что тут такого! — Но из динамиков уже полились звуки пролетарского гимна.

На следующее утро по радио прозвучало пространное обращение цзаофаней из «Золотой обезьяны». В нём подробно опровергался созданный «Единорогом» миф о Ша Цзаохуа, и вся вина возлагалась на этот отряд. Все общественные организации тоже передали совместное заявление о лишении «Единорога» эфирного времени, потребовав у её лидера в течение сорока восьми часов распустить организацию, уничтожить печать и все пропагандистские материалы.

Хотя «Золотая обезьяна» и отрицала существование суперворовки Ша Цзаохуа, семья Шангуань по-прежнему была окружена шпионами и наблюдателями из этого отряда. Лишь весной, во время праздника Цинмин,[185]

когда стало тепло, распустились цветы и из уездного управления общественной безопасности приехал фургон, чтобы арестовать Цзиньтуна, этих тайных соглядатаев, шатавшихся вокруг под видом лудильщиков и точильщиков, сняли с постов по приказу У Юньюя, который к тому времени вырос до председателя даланьского ревкома.

Во время чистки классовых рядов в хозяйстве «Цзяолунхэ» обнаружился дневник Цяо Циша, в котором она подробно описала любовные дела Цзиньтуна и Лун Цинпин. Поэтому Цзиньтуна арестовали по обвинению в убийстве и некрофилии. Ещё до начала расследования его осудили на пятнадцать лет и отправили под конвоем в лагерь трудового перевоспитания в устье Хуанхэ.


КНИГА ШЕСТАЯ


Глава 46

Наступила первая весна восьмидесятых. Срок заключения Шангуань Цзиньтуна истёк. В полном смятении чувств он притулился в дальнем уголке зала ожидания на вокзале и ждал автобуса на Далань, главный город Гаоми.

Ещё не совсем рассвело. Светильники на потолке, похоже, висели только для украшения, тусклый жёлтый свет исходил лишь от двух маломощных настенных ламп. На длинных чёрных скамьях тут и там развалились модные юнцы, они заливисто храпели или что-то бормотали во сне. Один лежал, выставив согнутые в коленях ноги, и широченные раструбы его брюк, казалось, были вырезаны из жести. Сквозь дымчатые стёкла окон проникали первые рассветные блики, в зале постепенно светлело. В одежде спящих вповалку людей чувствовалось дыхание новой эпохи, Цзиньтун ясно ощущал это. Заплёванный пол был усыпан клочками бумаги, местами даже стояли лужи мочи, но выложен он был плитами из природного мрамора. Стены, хоть и засиженные полчищами жирных мух, радовали глаз яркими пластиковыми обоями. Для Цзиньтуна, только что выбравшегося из лагерной землянки, всё было ново, незнакомо, и от растущего беспокойства он просто места себе не находил.

Наконец солнечные лучи залили провонявший зал ожидания, и люди зашевелились. На скамейке сел прыщавый молодой парень, волосы на голове у него торчали во все стороны. Почесал ногу, прикрыл глаза, доставая раздавленную сигарету с фильтром, и прикурил от пластмассовой зажигалки. Выпустил клуб дыма, отхаркнулся и сплюнул на пол жёлтую мокроту. Потом вставил ноги в башмаки, привычным движением растёр плевок и похлопал по заду лежащую рядом девицу. Та изогнулась, потягиваясь, и что-то капризно промычала. «Автобус уходит!» — крикнул он. Та села с отупелым видом, потёрла глаза тыльной стороной красных ладоней и протяжно зевнула. Поняв, что это розыгрыш, стукнула его пару раз кулаком по спине и со стоном улеглась снова. Цзиньтун изучающе разглядывал молодое, упитанное лицо, короткий лоснящийся нос, белую складку живота, выглядывающую из-под розовой блузки. Парень без стеснения залез левой рукой, на которой красовались электронные часы, к ней под блузку и стал ласкать плоские груди.

Ощущение своей вневременности глодало сердце Цзиньтуна, словно гусеница шелкопряда. Пожалуй, впервые пришло в голову: «Силы небесные, мне ведь сорок два! И повзрослеть не успел, а уже на тебе — средний возраст». Нежности молодого человека заставили его, стороннего наблюдателя, стыдливо покраснеть и отвернуться. Безжалостность возраста добавила ещё один печальный мазок к безрадостной картине, и в голове бешено закрутилось: «Сорок два года прожито, а что я сделал за это время? Прошлое — будто окутанная туманом тропинка, убегающая в просторы полей, где смутно видно метра на три назад, а впереди — сплошная дымка. Большая половина жизни прожита, одна скверна, одна грязь, даже самому противно. Вторая половина началась в день освобождения, но что меня ждёт, что?!»

Блуждая взглядом по стенам зала, он наткнулся на выложенную цветной мозаикой картину: мускулистый мужчина, прикрытый лишь несколькими зелёными листочками, обнимает обнажённую по пояс женщину с развевающимися, как лошадиный хвост, волосами. Ограниченное пространство мозаики заключало в себе безграничный полёт воображения. Выражение страстного желания и мечтательной устремлённости на лицах юных полубогов вызвало в душе ощущение великой пустоты. Это горестное чувство пустоты он испытывал не раз, когда, лёжа на желтозёме в устье Хуанхэ, глядел в чистую лазурь бескрайних просторов. Овцы паслись на приволье лугов, а пастух Шангуань Цзиньтун валялся, глядя в небеса. Линия красных флажков вдалеке обозначала границу, определённую администрацией хозяйства для заключённых. За флажками по большой, ограждающей от моря дамбе разъезжали верховые охранники с винтовками. Следом трусили собаки, отпрыски отставных армейских псов и местных дворняг. Время от времени они останавливались и, глядя на серовато-белые волны за дамбой, заливались бессмысленным лаем.

На четырнадцатый год заключения, весной, Цзиньтун познакомился с конюхом Чжао Цзядином. Того посадили за попытку отравить жену. В очках с серебристой оправой, прекрасно воспитанный, до ареста он читал лекции в политической академии. Ничего не скрывая, он в подробностях поведал Цзиньтуну, как готовил убийство жены. Его план был настолько продуман, что просто дух захватывало, но по удивительному стечению обстоятельств женщине удалось избежать смерти. Цзиньтун тоже рассказал свою историю. Выслушав, Чжао Цзядин не скрывал эмоций:

— Как красиво, брат, просто поэзия. Жаль только, закон поэтичность не принимает во внимание. Но если бы я тогда… A-а, ладно, пустое! Наказали тебя слишком сурово. Но сейчас, когда отсидел четырнадцать лет из пятнадцати, какая уже апелляция…

Совсем недавно, когда руководство лагеря объявило, что срок наказания истёк и что он может вернуться домой, его охватило чувство некой покинутости. Со слезами на глазах он взмолился:

— Начальник, а нельзя ли оставить меня здесь навсегда?

Администратор лагеря, которому было поручено сообщить об освобождении, ошарашенно посмотрел на него и покачал головой:

— С какой стати? Чего это ты вдруг?

— Да не представляю я, как жить дальше, когда выйду отсюда, человек я совсем никчёмный…

Администратор сунул ему сигарету и дал прикурить. Потом похлопал по плечу:

— Шагай, парень. За оградой чудесный мир, не то что здесь.

Курить Цзиньтун так и не научился и после первой затяжки закашлялся до слёз.


Появилась женщина с заспанными глазами, в синей рабочей робе и в фуражке, с железным совком в левой руке и метлой в правой. Небрежно заметая окурки и кожуру, она в раздражении то и дело пинала или задевала метлой лежавших на полу.

— А ну, подъём! Вставай! — орала она, окатывая их брызгами с метлы, которой только что разметала лужи мочи.

Под её напором и размахом люди садились на полу или вскакивали. Потом потягивались, разминая затёкшие руки. Ну а сидевшим по-прежнему доставались тычки совком и метлой, и они почитали за благо быстрее подняться. Рваные газеты, на которых они лежали, тут же с шелестом сметались в совок. Досталось и сжавшемуся в уголке Цзиньтуну.

— В сторону давай, слепой, что ли? — рявкнула уборщица.

По выработанной за пятнадцать лет лагерной привычке всегда быть начеку, он быстро отскочил, но она уже недовольно указывала на его рюкзак из парусины:

— А это чьё? Убрать!

Он послушно поднял рюкзак со своими пожитками и поставил его обратно, лишь дождавшись, когда она пару раз символически прошлась метлой в его уголке. Затем присел и сам.

Перед ним образовалась куча мусора. Уборщица добавила туда ещё и ушла. Полчища распуганных ею мух покружились в воздухе и уселись снова. С той стороны вокзала, где стояли автобусы, открылось несколько воротец с номером маршрута и пунктом назначения над каждым. За воротцами у ограждений из толстых металлических труб уже стояли желающие прокомпостировать билеты. К тому времени, когда он разглядел, откуда отправляется автобус номер восемьсот тридцать один, следующий до Даланя и агрохозяйства «Цзяолунхэ», там уже стояло немало людей. Кто курил, кто болтал, а кто-то просто сидел на своём багаже. Цзиньтун достал свой билет. Начало регистрации в семь тридцать, а на электронных часах на стене уже восемь десять. Он забеспокоился, даже подумал, не ушёл ли его автобус. Подняв потрёпанный рюкзак, встал в очередь за мужчиной с чёрным кожаным портфелем и безучастным выражением лица и стал исподтишка рассматривать окружающих. Лица казались знакомыми, но ни одного имени он вспомнить не мог. На него, похоже, тоже поглядывали — кто с удивлением, кто с любопытством. Какое-то время он не знал, как быть: хотелось признать в ком-нибудь земляка, но было страшно, что узнают его, и от этих противоречивых чувств ладони стали липкими от пота.

— Товарищ… — заикаясь, обратился он к впередистоящему, — это автобус на Далань?

Тот смерил его взглядом с головы до ног, как это делали в лагере администраторы и политинструкторы. Цзиньтуну стало не по себе, он почувствовал себя муравьём на пышущей жаром сковородке. «Не только в глазах других, но и в своих собственных ты, Шангуань Цзиньтун, как верблюд в стаде овец, — подумал он. — Диковина, каких поискать». Накануне вечером он полюбовался на себя в тусклом зеркале замызганного общественного туалета. Увидел большую, тяжёлую голову, уже с залысинами, всклокоченные вьющиеся волосы — рыжие не рыжие, соломенные не соломенные. Морщинистое лицо, шероховатое, как у жабы, нос красный, будто его защемили, бурая щетина над воспалёнными губами. Под критическим взглядом мужчины он ощутил свою неполноценность, и на пальцах выступил пот, такой же, как на ладонях. Вместо ответа тот указал губами на железную вывеску высоко над воротцами, с надписью из нескольких иероглифов красным лаком в сунском стиле.[186]

Подошла

толстушка в белой форме, дочерна измазанной на груди, толкая тележку на четырёх колёсах.

— Пирожки, пирожки! — пищала она по-девчоночьи. — Горячие пирожки с луком и свининой, с пылу с жару! — Здоровое, раскрасневшееся лицо лоснилось, бесчисленные мелкие кудряшки походили на хвостики породистых австралийских овец, которых ему доводилось пасти. Руки словно только что вытащенные из печи булочки, а пальцы — будто снятые с тостера сосиски.

— Почём за цзинь? — спросил какой-то молодец в куртке.

— Никаких «за цзинь», поштучно продаю.

— Ну и почём за штуку?

— Два мао[187]

пять фэней.

— Мне десяток.

Она откинула большое покрывало, когда-то белое, а теперь почерневшее, вытащила из пакета, привешенного к тележке, кусок нарезанной старой газеты и завернула в него десять пирожков, достав их металлическими щипцами. Малый рылся в толстой пачке крупных купюр, ища помельче, а стоявшие вокруг следили за его руками.

— Разбогатели за последние два года крестьяне Гаоми! — с завистью произнёс мужчина с кожаным портфелем.

— Что, завидки берут, почтенный Хуан? — Малый в куртке уже набросился на пирожки и говорил с набитым ртом. — Коли так, возвращайтесь домой, выбрасывайте свою железную чашку риса[188]

и айда со мной рыбу ловить.

— Деньги вещь такая, — сказал «портфель». — Они как свирепый тигр, что спустился с гор, — кусаются!

— Будет вам, почтенный Хуан, — ехидно произнёс малый. — Кусаются собаки, кошки, зайцы с перепугу, а вот чтобы деньги кусались, не слыхивал.

— Молод ты ещё, что с тобой говорить, не поймёшь, — махнул рукой «портфель».

— Э-э, почтенный Хуан, только не надо возрастом кичиться. Зачем, как говорится, бить себя по лицу, чтобы выглядеть внушительнее, и опрокидывать прилавок, чтобы назвать мясо нечистым. Ведь крестьянам позволили заниматься бизнесом и обогащаться — разве не сама ваша мэр зачитала во всеуслышание официальный документ об этом?

— А ты и рад стараться, приятель, — хмыкнул «портфель». — Компартия свою историю не забудет, так что поостерегись!

— Чего остерегаться-то?

— Ещё одной земельной реформы! — с расстановкой произнёс «портфель».

— Ну и пусть себе проводят реформу, — ответил малый, помолчав. — Всё заработанное я трачу на еду, на выпивку и развлечения, как был у вас чёрной костью, так и остался. Или думаешь, буду таким же дураком, как мой дед? Горбатился как проклятый, чтобы заработать немного, недоедал так, что и по нужде сходить было нечем. А как поднакопил и купил несколько десятков му никудышной земли, тут и реформа подоспела: р-раз — и в помещики записали, ваши на мост потащили, и — бабах! — разлетелась его голова под пулями. Но я вам не дед. Я деньги копить не буду, я их проедать буду. А затеете ещё одну земельную реформу — вот он я, стопроцентный крестьянин-бедняк.

— Сколько дней прошло с тех пор, как с твоего деда ярлык помещика сняли, а, Цзинь Чжуцзы? А ты всё старое поминаешь!

— Ты, Хуан Лянь, ровно та жаба, что колесницу остановить пыталась, — переоцениваешь свои возможности. Ступай лучше домой и удавись! Думаешь, политике государства можно противостоять? По мне, так ничего у тебя не выйдет.

В это время подошёл нищий в драной ватной куртке, подпоясанной красным проводом, и протянул к «портфелю» старую керамическую плошку с несколькими монетами и засаленными мелкими купюрами:

— Подай хоть что-нибудь, братец, подай на пирожок…

— Иди, иди отсюда! — отвернулся «портфель». — Сам ещё не завтракал!

Цзиньтуна нищий смерил презрительным взглядом и повернулся к другим. На душе стало ещё горше: «Даже нищие избегают тебя, Цзиньтун!» А нищий уже стоял перед малым в куртке и канючил:

— Сжалься, браток, пожалей, подай на пирожок…

— Ты из каких будешь? — спросил тот.

— Из бедняков мы, — сказал нищий, помолчав. — Уж восемь поколений, как крестьяне-бедняки…

— Помогать беднякам — это мы всегда пожалуйста! — провозгласил малый и бросил оставшиеся два пирожка вместе с измазанной в жире газетной бумагой в плошку нищего. Тот схватил пирожки и запихнул в рот, облепив подбородок обрывками бумага.

В зале ожидания началось некоторое оживление. Из комнаты отдыха вышли контролёры в синей форме, в фуражках, с компостерами в руках. На их лицах было написано раздражение, они с холодной ненавистью взирали на толпу пассажиров, которые, толкаясь, устремились вслед за ними на контроль. В коридоре встал человек с мегафоном.

— В очередь, все в очередь! — громко призывал он. — Без очереди билеты компостироваться не будут! Вниманию контролёров: без очереди билеты не компостировать!

Но народ всё равно давился у воротец. Раздался детский плач. Смуглолицая женщина с мальчиком на руках, девочкой на спине и двумя большими петухами под мышками громко честила отпихнувшего её мужчину, но тот не обращал на неё внимания. Водрузив на голову картонную коробку с лампочками, он продолжал ломиться вперёд. Женщина дала ему пинка под зад, но он даже не обернулся.

Цзиньтун и не заметил, как его выпихнули в самый конец. Только что перед ним стояло не больше десяти человек, а теперь он оказался последним. В душе поднялись остатки мужества, он схватил рюкзак и стал протискиваться вперёд, но тут же получил удар в грудь костистым локтем. От боли у него аж искры из глаз посыпались, и он опустился на корточки.

— В очередь, все в очередь! Без очереди билеты компостироваться не будут! — громко повторял дежурный.

Контролёр маршрута на Далань, девушка с кривыми зубами, расталкивая всех папкой и компостером, прорвалась обратно от воротец. Фуражка съехала набок, убранные под неё чёрные волосы рассыпались, и она зло топнула ногой:

— Толкайтесь, толкайтесь дальше. Славно будет, если одного-двух задавите.

И, взвинченная, направилась обратно в комнату отдыха. На электронных часах в это время большая и маленькая стрелки сошлись на цифре девять.

Такой поворот дела сразу остудил разгорячённых толкотнёй людей. Стоявший вне толпы Цзиньтун преисполнился некоего злорадства. Ему была симпатична эта удалившаяся в возмущении девушка, эта защитница слабых, в том числе и его самого.

У других воротец уже открылись узкие калитки, и пассажиры, как сдерживаемый дамбами непокорный поток, гурьбой повалили по ограждённому стальными поручнями узкому проходу к автобусам.

Подошёл хорошо сложенный, элегантный молодой человек среднего роста. В руке он держал клетку с парой редких белых попугаев. Внимание Цзиньтуна привлекли его сияющие чёрные глаза. А белые попугаи напомнили тех, что много лет назад, когда он вернулся домой из агрохозяйства «Цзяолунхэ», порхали вокруг сына Пичуги Ханя и Лайди. Неужто и вправду он? Продолжая исподтишка наблюдать, он углядел в лице молодого человека умопомрачительную невозмутимость Лайди и в то же время простодушную решительность Пичуги. У Цзиньтуна даже дыхание перехватило от обуревавших его чувств. Какой он стал большой! Да, не успеешь и глазом моргнуть, а сопливый пострелёнок в корзинке уже так вымахал. Он снова почувствовал себя стариком, его охватила безграничная апатия и чувство величайшей пустоты. «Высохшая былинка на просторах бесплодных солончаков: незаметно родился, незаметно вырос, а теперь незаметно умру».

Молодой человек с попугаями пробрался поближе к воротцам и огляделся. Многие приветствовали его, он высокомерно кивал в ответ, потом, вскинув руку, посмотрел на часы какой-то необычной модели.

— Слушай, Попугай, у тебя связей полно и язык подвешен, сходи за этой бабёнкой, пусть выходит! — обратился к нему кто-то из толпы, с виду партработник.

— Это она без меня не начинала компостировать, — осклабился Попугай.

— Ладно трепаться, выйдет вот — тогда поверим!

— Так вы стоите не разбери-пойми как! А ну быстро встали в очередь! Чего зря толкаться! На похороны торопитесь? В очередь, в очередь! — поругивался он полушутя-полусерьёзно. Напряжённость разрядилась, и очередь растянулась аж до самых скамей. — Пусть только кто попробует лезть вперёд и нарушать порядок! Я его маму… — понятно? — И он сделал неприличный жест. — Раньше или позже — сядут все. А кто не влезет, устроится на крыше. Там и воздух свежий, и вид оттуда шикарный. Я и сам не прочь там прокатиться. А теперь ждите, пошёл барышню уговаривать.

И ведь уговорил. Злость ещё не сошла с её лица, а Попугай Хань шёл рядом, улещивая на ушко:

— Эх, уважаемая, ну как вы можете ставить себя на одну доску с этой публикой! Это же отбросы общества, коварные и хитрые, ловкачи и бабьё сварливое, кривые арбузы, косые финики и гнилые груши, кошки дохлые, псы паршивые, тухлая паста креветочная. Собственное достоинство теряете, воюя с ними. А что ещё более важно: если дуться от злости, то можно болезнь какую заработать. И супруг ваш, почтенная, ведь просто умрёт тогда от переживаний…

— Помолчал бы ты уже, Попугай несчастный! — стукнула она его компостером по плечу. — Вот уж никому не всучишь тебя как немого!

Попугай хитро усмехнулся:

— У меня, почтенная, припасена для вас пара экзотических птиц — принесу, как скажете.

— Ну и здоров же ты болтать, паршивец! — покачала головой контролёрша. — Просто чайник с отвалившимся дном, — как говорится, только рот и остался! «Экзотические птицы, экзотические птицы…» Уже целый год обещаешь, а я ни единого пёрышка ещё не видела!

— Ну, на этот раз без обмана, — уверял Попугай. — Покажу настоящих.

— Будь ты на самом деле таким почтительным, то не стал бы зубы заговаривать, а взял бы да и подарил эту пару попугайчиков!

— Этих не могу, уважаемая, — вздохнул Попугай. — Племенные, только что прислали из Австралии. Но если вам нравятся, так это пара пустяков. Если в будущем году я, Попугай Хань, не подарю вам пару белых попугаев, можете не считать меня приёмным сыном!

Калитка воротец открылась, и все повалили вперёд. Попугай поднял стоявшую рядом с контролёршей клетку:

— Вот видите, уважаемая? Ну как тут не говорить о низкой сознательности китайцев! Только и знают, мать их, что толкаться. Но ведь чем больше давка, тем медленнее идёт дело, верно?

— В этом вашем, ети его, Гаоми народ что бандиты с большой дороги — просто дикие какие-то, — высказала своё мнение контролёрша.

— Ну, уважаемая, не надо уж всех под одну гребёнку. Не стоит, как говорится, вытаскивать всю рыбу одной сетью, — возразил Попугай. — Добрых людей у нас тоже хватает, например… — Он осёкся на полуслове, увидев Цзиньтуна, который робко приближался в самом конце очереди. — Если я не ошибаюсь, вы мой младший дядюшка.

— Я тоже… узнал тебя… — робко проговорил Цзиньтун.

— Ну наконец вы вернулись, дядюшка! — Попугай схватил его за руку и стал с жаром трясти. — А то бабуля по вам все глаза выплакала.

Народу уже набилось полный автобус. Некоторые чуть не из окон свешивались. Попугай прошёл к лестничке позади автобуса и забрался на крышу. Стащив с багажной полки верёвочную сетку, он установил клетку с попугаями, потом принял рюкзак Цзиньтуна. Тот с опаской залез сам. Попугай накрыл его сеткой и предложил держаться за ограждение.

— Хотя на самом-то деле, дядюшка, можно и не держаться. Эта колымага тащится медленнее, чем старая свиноматка.

Вразвалочку подошёл водитель с окурком в зубах и большой кружкой в руке.

— Эй, Попугай! — крикнул он, глядя на крышу. — Ты и вправду человек-птица! Только смотри: свалишься и убьёшься, я не виноват! — Попугай бросил ему пачку сигарет. Водитель поймал, глянул, что за марка, и сунул в карман. — Даже правителю небесному не совладать с таким, как ты!

— Давай езжай, папаша! — ухмыльнулся Попугай. — И будь добр, поменьше ломайся по дороге!

Водитель хлопнул дверцей и высунулся в окно:

— Этот агрегат долбаный того и гляди рассыплется. А ежели кто другой за руль сядет, так и с вокзала не выедет.

В это время заиграла музыка, которую заводили при отправлении автобуса. Заезженная магнитофонная плёнка шуршала и потрескивала, словно дюжина ножей скребла по бамбуку. На платформе, вытянувшись, стояла контролёрша и ненавидящим взглядом провожала старый, облезлый, тарахтящий автобус.

— В следующий раз, почтенная, непременно привезу вам пару птичек! — махнул ей Попугай. Она и ухом не повела, а он вполголоса добавил: — Пару экзотических птиц подарить, а? А пару причиндалов собачьих не надо?

Автобус выполз на посыпанную гравием дорогу, ведущую из уездного центра в сторону Гаоми. Осторожно, впритирку, проезжали встречные машины и тракторы. Летевшие из-под колёс пыль и песок висели дымовой завесой, Цзиньтун даже глаза открыть боялся.

— Слышал я, оговорили вас, дядюшка, — упёрся в него взглядом Попугай.

— Можно и так сказать, — отозвался Цзиньтун. — А может, и нет.

Попугай предложил сигарету, но Цзиньтун отказался. Попугай сунул её назад в пачку и сочувственно глянул на его большие, загрубевшие ладони. Потом поднял глаза:

— Видать, тяжело пришлось?

— Вначале тяжело было, потом привык.

— За эти пятнадцать лет изменения произошли громадные, — начал Попугай. — Народные коммуны распустили, землю распределили по семьям и по дворам, все теперь сыты и одеты. Старые дома снесли по генплану. Бабушка не ужилась с этой моей, ети её, жёнушкой, перебралась жить одна у пагоды, в хижине старого Мэнь Шэнъу. Теперь вот, с вашим возвращением, будет не одна.

— Как… как она? — не сразу спросил Цзиньтун.

— В целом неплохо, с глазами вот беда. Но себя обихаживает, молодец. Мне, дядюшка, перед вами скрывать нечего: жёнушки своей побаиваюсь. Для этой дряни «Двадцать четыре примера почитания родителей»[189]

— пустой звук. Стоило ей появиться, бабушка тотчас съехала. Да вы, может, её знаете — дочка старого Гэна, что креветочной пастой торговал, и его змеюки жены. Вот уж воистину змея в образе красавицы! Я теперь, дядюшка, все силы кладу, чтобы подзаработать. Будет у меня тысяч пятьдесят, сразу выставлю её за порог — пусть катится!

Подъехав к мосту через Цзяолунхэ, автобус остановился, и люди стали выходить. Попугай помог Цзиньтуну спуститься. На северном берегу вырос целый квартал, а рядом с каменным арочным мостом возвышался большой новый, из бетона. Неподалёку продавали фрукты, сигареты, сласти.

— Городская управа и школа переехали. — Попугай указал на здания на северном берегу. — А усадьбу семьи Сыма взял в аренду Большой Золотой Зуб — У Юньюя сынок, отродье ослиное. Открыл там производство противозачаточных пилюль, а втихаря гонит вино и средство от крыс делает, для людей палец о палец не ударит. Понюхайте! — Он поднял руку. — Чувствуете запашок? — Из высокой металлической трубы во дворе усадьбы клубами валил зеленоватый дым. Он и был источником тошнотворного запаха. — Хорошо, бабуля перебралась в другое место. А то бы точно задохнулась в этом ядовитом дыму. Нынче лозунг — «Восемь Бессмертных пересекают море, каждый показывает, на что способен».[190]

Ни классов, ни классовой борьбы, все ходят с красными глазами, у всех одно на уме — деньги! Я вот в Шалянцзы арендовал двадцать му непахотной земли. Задумки, дядюшка, большие, собираюсь организовать там хозяйство по выведению редких пород птиц. Через десять лет у меня здесь, в Гаоми, будут экзотические птицы со всего мира. К тому времени будут и деньги, и влияние. Как появятся деньги и влияние, первым делом поставлю на хребте Шалянцзы большие статуи отца и матери… — Попугай разгорячился, рассказывая о своих великих планах, глаза заблестели, грудь выпятил, как голубь.

Цзиньтун заметил, что торговцы с нескрываемым любопытством разглядывают его и размахивающего руками Попугая Ханя, и ему снова стало не по себе. А ещё он пожалел, что перед отъездом из лагеря не сходил к смазливой парикмахерше Вэй Цзиньчжи, чтобы побриться и постричься. Тут Попугай сунул ему в руку несколько банкнот:

— Не обессудьте, что немного, дядюшка, дело у меня только становится, и с деньгами туговато. К тому же финансами жёнушка моя гнусная заведует, и я не смею да и не имею никакой возможности выказать бабуле всю мою сыновнюю почтительность. Она тащила меня на себе, харкая кровью, растила. Ох и нелегко ей пришлось! Не забуду этого, даже когда все зубы выпадут. Погоди вот, осуществлю задуманное, непременно отплачу старушке добром.

Цзиньтун сунул ему банкноты обратно:

— Не могу я взять эти деньги, Попугай…

— По-вашему, мало, дядюшка? — смутился тот.

— Да нет, не в этом дело… — замялся Цзиньтун.

Попугай снова запихнул деньги в потную ладонь Цзиньтуна:

— Презираете, значит, своего никчёмного племянника?

— Да мне ли презирать кого! — вздохнул Цзиньтун. — Как ты не понимаешь, ты же намного лучше своего никуда не годного дядюшки…

— Другие не понимают, кто вы, дядюшка, а я понимаю, — возразил Попугай. В семье Шангуань все люди благородные, что называется тигры и леопарды, драконом рождённые и фениксом вскормленные. Жаль только, в хорошие времена им жить не довелось. Вы на себя только гляньте, дядюшка, — вылитый Чингисхан! И ваше время наступит. Возвращайтесь сперва к бабушке, проведите с ней несколько дней, а потом милости прошу ко мне в птицеводческий центр «Дунфан». Помните пословицу: «Вступая в битву, опираешься на родственников, да и в бою отец с сыном сражаются плечо к плечу!» Не смотрите, что Большой Золотой Зуб нынче правит бал. Он что заячий хвостик, больше не вырастет. Вот отдаст концы У Юньюй, этот заправила местный, тут Большому Зубу и конец.

Во фруктовой лавке Попугай купил гроздь бананов, дюжину апельсинов, положил в красный пластиковый мешок и вручил Цзиньтуну с просьбой передать бабушке. На большом бетонном мосту они расстались. Цзиньтун глянул на сверкающие воды реки, и в носу защипало. Он нашёл уединённое местечко, поставил рюкзак, спустился к воде и смыл с лица пыль и грязь. «Да, — согласился он в душе, — раз уж вернулся, надо собраться с духом и чего-то добиться — ради семьи Шангуань, ради матушки, ради себя самого».

Память привела туда, где раньше стоял их дом, на место, с которым связано столько романтических историй. Но глазам его предстала лишь строительная площадка и бульдозер, сносивший остатки невысокой стены, некогда окружавшей дом. Вспомнилось, как на крыше автобуса Попугай рассказывал, что от каждого из трёх уездов — Гаоми, Пинду и Цзяочжоу — отрезают часть и создают новую городскую территорию. Её центром должен стать Далань, который вскоре будет процветающим городом, а на месте дома семьи Шангуань будет возвышаться семиэтажная громада городской управы.

Улицы уже расширили, насыпали толстый слой гравия, по обочинам вырыли глубокие канавы, и теперь рабочие укладывали большие бетонные трубы. Церковь сровняли с землёй, на воротах усадьбы Сыма висела большая вывеска: «Фармацевтическая компания «Хуачан и K° Лтд»», а на месте, где была церковь, стояла пара старых грузовиков. В придорожной грязи валялись большие жёрнова с мельницы семьи Сыма, на месте самой мельницы возводили здание цилиндрической формы. Под урчание бетономешалок в едком дыму от кипящего в больших котлах битума он пробирался среди геодезистов и строительных рабочих — они стояли с бутылками пива в руках, и от них разило перегаром — и наконец вышел с огромной строительной площадки, в которую превратилась деревня, на тропинку к каменному мосту через Мошуйхэ.

Уже смеркалось, когда он перешёл на южный берег и, перевалив через дамбу, увидел величественную семиярусную пагоду. Над ней кружила стая белых голубей, под лучами заходящего солнца кирпичи просто пылали, а сухая солома между ними рассыпалась искрами. Струйка сизого дыма одиноко поднималась прямо вверх над соломенной хижиной перед ней. В полях висела тишина, и рёв техники на стройке слышался особенно отчётливо. Цзиньтуну казалось, что из головы всё будто выкачали, в уголки рта побежали обжигающие струйки слёз.

Сердце просто выпрыгивало из груди, когда он поднимался к этой священной пагоде. Уже издалека он увидел фигуру седовласой старушки. Она стояла перед пагодой, опираясь на старый зонтик как на посох, и всматривалась в его сторону. Ноги отяжелели, он еле переставлял их. Беспрестанно катились слёзы. Матушкины седые волосы тоже меняли цвет, как сухая солома на пагоде, и тоже словно пылали, разбрасывая искры. Со сдавленным воплем он бросился ей в ноги и уткнулся лицом в большие выступающие колени. Казалось, он погрузился в воду, глубоко-глубоко, на самое дно, где все звуки, краски и формы перестали существовать, остался лишь внезапно всплывший из глубин памяти запах грудного молока, который затмил все остальные ощущения.


Глава 47

По возвращении Цзиньтун сильно занемог. Поначалу это была лишь слабость в членах и ломота в костях, но потом его одолели рвота и понос. Выворачивало чем-то вроде гнилых рыбьих кишок с жутким запахом. На докторов со всего Гаоми матушка потратила сбережения, что копила не один десяток лет, собирая на продажу всяческое старьё. Но ни иглоукалывание, ни лекарства не помогали. В восьмом месяце он однажды взял матушку за руку:

— Тебе, мама, от меня одни страдания. Помру вот, и конец твоим мучениям…

— Не смей болтать такое, Цзиньтун! — вскричала Шангуань Лу, стиснув его руку. — Ты же взрослый! Я хоть и слепая на один глаз, но ещё вижу — жизнь наладится. Вон как солнышко светит, цветы благоухают! Вперёд надо стремиться, сынок… — Она старалась вложить в эти слова как можно больше силы, но на его костлявую руку катились горькие слёзы.

— Что толку от красивых слов, мама. Намедни видел её снова. Дырочку от пули пластырем залепила, а в руке — бумага фиолетовая. А на ней наши имена. Вот, говорит, свидетельство о браке выписала, жду теперь, когда мы с тобой станем мужем и женой.

— Доченька! — слёзно взмолилась матушка, глядя в пространство перед собой. — Доченька, смерть тебе печальная вышла, мама понимает, для мамы ты давно уже как родная. Цзиньтун из-за тебя, доченька, пятнадцать лет отсидел, долг перед тобой искупил, ты уж отпусти его, сделай милость. Тогда и мне, одинокой старухе, будет на кого опереться. Ты девушка благоразумная, знаешь, как испокон веков ведётся: у жизни и смерти дорожки разные, и каждый идёт своим путём. Ты уж пожалей его, доченька, я, слепая старуха, в ножки тебе кланяюсь…

Под матушкины молитвы в залитом светом окне Цзиньтуну привиделась нагая Лун Цинпин. Железные груди сплошь покрывала ржавчина. Она бесстыдно расставила ноги и произвела на свет целую груду кругленьких белых грибочков. Присмотревшись, он понял, что это не грибы, а связанные друг с другом дети, а эти гладенькие штуковины не что иное, как головы. На них, хоть и маленьких, всё было на месте: мягкий рыжеватый пушок на макушках, горбатые носики, голубые глазки, маленькие ушки, кожа — будто облезшая с вымоченных бобов кожура. Все хором звали его тоненькими, но удивительно звонкими голосками: «Папа! Папа!» В диком ужасе он закрыл глаза. Дети оторвались друг от друга, бегом ринулись на кан, забрались к нему на тело, на лицо, принялись дёргать за уши, лезть в ноздри и глаза, ползая по нему с криками «Папа!». Как он ни зажмуривался, в глазах стояла Лун Цинпин и со скрежетом счищала ржавчину с грудей. Уставив на него полный печали и гнева взгляд, она продолжала безостановочно орудовать наждаком, пока груди не засияли леденящим металлическим блеском, как новенькие, будто только что выточенные на токарном станке. Этот блеск собирался на сосках в лучи холодного света, пронзавшие сердце. Он вскрикнул и потерял сознание.

Когда он очнулся, на подоконнике горела свеча, на стене — керосиновая лампа. В мерцающем свете над ним склонилось грустное лицо Попугая Ханя.

— Дядюшка, дядюшка, что с тобой? — Голос доносился будто издалека.

Он попытался что-то сказать, но губы не слушались. Свет свечи раздражал, и он устало закрыл глаза.

— Вот увидите, — снова послышался голос Попугая, — дядюшка не умрёт. Я тут смотрел книгу предсказаний по лицам. Человека с лицом как у дядюшки ждёт богатство и долголетие.

— Я тебя, Попугай, в жизни ни о чём не просила, а теперь вот хочу попросить.

— Ты, бабушка, так говоришь, будто ругаешь!

— У тебя связей полно, добудь на чём отвезти дядюшку в уездную больницу.

— Зачем, бабушка? У нас город окружного значения, и уровень врачей выше, чем в уезде. А раз его ещё и доктор Лэн осматривал, вообще никуда ехать не надо. Доктор Лэн с отличием закончил колледж «Юнион»,[191]

за границей учился, так что если он сказал, что не лечится, значит, не лечится.

— Ты бы мне, Попугай, зубы не заговаривал, — расстроилась матушка. — Отправлялся бы лучше. А то вернёшься поздно, получишь нагоняй от своей жёнушки.

— От этих кандалов я в один прекрасный день избавлюсь, бабушка, увидишь. Вот двадцать юаней: захочет дядюшка поесть, купи ему чего-нибудь.

— Забери свои деньги и отправляйся. Ничего не хочет есть твой дядюшка.

— Он не хочет, так ты захочешь. Бабуля, ты меня вырастила, и тебе ох как непросто пришлось. Тогда ведь нас и политикой давили, и жили мы в нищете. А когда дядюшку арестовали, вы побираться ходили со мной на спине, все восемнадцать тысяч дворов дунбэйского Гаоми исходили. Как вспомнишь, будто нож острый в сердце и слёзы из глаз ручьём. Мы на всех тогда смотрели снизу вверх. Иначе разве я женился бы на этой паскуде драной, верно, бабуля? Но эти худые времена скоро кончатся. Я подал заявку на кредит для строительства птицеводческого центра «Дунфан», и мэр её уже подписала. Если дело выгорит, бабуля, то лишь благодаря моей двоюродной сестре Лу Шэнли. Она нынче управляет Даланьчжэньским отделением Банка промышленности и торговли. Молодая, но далеко пойдёт, и её слову можно верить. Как говорится, всё равно что вбитый в железную крышу гвоздь. Да, как это я о ней забыл? Не волнуйся, бабуля, я с ней поговорю. Кто ещё поможет с дядюшкиной хворью, если не она! Ведь близкая родственница, двоюродная племянница, ты и её сызмальства растила. Вот с ней и встречусь. Сестра у меня крутая. Кто это — «возвысившийся над другими»[192]

, бабуля? Вот она и есть! Ездит на машине, ест как королева — двуногих голубей, четвероногих черепах, восьминогих речных раков, скрюченных креветок, обсыпанных колючками трепангов, ядовитых горных скорпионов, неядовитые крокодильи яйца. Какая-нибудь курятина, утятина, свинина, собачатина — всё это на стол моей сестре не попадает. Может, и нелестно звучит, но золотая цепь у неё на шее толстенная, как у цепного пса; пальцы в платиновых кольцах с бриллиантами, на руках — нефритовые браслеты, очки в золотой оправе с линзами из натурального хрусталя, одета по итальянской моде, шею опрыскивает парижскими духами, аромат такой, что вдохнёшь — и всю жизнь не забыть…

— Забирай свои деньги, Попугай, и ступай! — перебила матушка. — И не надо говорить с ней. В семье Шангуань отродясь таких богатеев не было, и заводить богатых и влиятельных родственников мы никогда не стремились.

— А вот здесь ты неправа, бабуля, — возразил Попугай. — Я могу доставить дядюшку в больницу хоть на тележке. Но как вы не понимаете, нынче всё на связях держится. Одно дело привезу я, другое дело — двоюродная сестра. Разница в лечении будет очень большая.

— Прежде тоже так было, — парировала матушка. — А что до хвори твоего дядюшки, тут дело такое: умрёт он или останется в живых — это уж какая судьба ему назначена. На всё воля Божья. Суждена долгая жизнь — выживет. А ежели короткая, даже Хуа То и Бянь Цюэ[193]

не спасут, если вернутся в этот мир. Ступай и не расстраивай меня.

Попугай хотел ещё что-то сказать, но матушка сердито стукнула посохом:

— Уйди, сделай милость! Забирай свои деньги и шагай!

Попугай ушёл. Цзиньтун лежал в полудрёме. С улицы доносились громкие матушкины рыдания, на пагоде тихо шелестел сухой травой вечерний ветерок. Потом матушка стала разжигать огонь в печи. Вскоре ноздри наполнил невыносимый запах традиционных лекарств. Казалось, мозг сжался до щёлочки, и этот запах просачивается через неё, как сквозь сито. Ага, так сладковато пахнет корень императы цилиндрической, а вот этот, с горечью, — запах валерианы каменной. Кисловатый запах — это плаунок тамарисковый, «трава, что возвращает душу после девяти смертей», солоноватый — одуванчик, а пряный — дурнишник. Все пять вкусов — сладкий, кислый, горький, пряный и солёный, — а вдобавок запах портулака огородного, горца птичьего, корня пинелии и лобелии, запахи коры шелковицы, корня пиона, а также высохшего под ветром персика… Похоже, матушка собрала и бросила в большой котёл все традиционные снадобья Гаоми. Этот аромат, соединявший запахи жизни и земли, будто сильной струёй из-под крана вымыл из головы всю накопившуюся грязь и постепенно расчистил путь мыслям. Он думал о лугах, покрытых роскошным ковром зелёной травы, о сотнях ярких цветов, о расхаживающих по болотам журавлях. О кусте золотистых диких хризантем, что влечёт своим ароматом пчёл с желтоватой пыльцой на крыльях. Он слышал, как тяжело дышит земля и как падают на неё созревшие семена.

Матушка принесла целый таз травяного настоя и обтёрла Цзиньтуна смоченной в нём ватой. Он стеснялся, но она заявила:

— Ты хоть до тысячи лет доживи, сынок, для меня ты всё равно дитя… — И отскребла с ног до головы; даже грязь между пальцами ног вычистила.

В хижину задувал ночной ветерок, аромат лекарственных трав обволакивал всё сильнее. Никогда так легко не дышало тело, никогда он не чувствовал себя таким чистым. Тут от стены из десятков тысяч стеклянных бутылок, что матушка выстроила за домом, донеслись звуки, похожие на жалобный плач. От этих звуков, которые беспрестанно менялись, множились и переливались, защемило сердце. Он подумал о далёких предках человека, которые только что научились ходить прямо, будто наяву увидев, как они с дубинами нападают на свирепого зверя, и исполнился благоговения перед ними. Ему словно открылись блеск и музыка небесных сфер, вращение громадных созвездий, мятущихся в пространстве безбрежным пламенеющим водоворотом. Он внимал неторопливым, грубым звукам Юпитера, мрачным, как громовые раскаты, отголоскам Сатурна, лёгкому напеву Меркурия, сильному, глубокому голосу Марса, пронзительной и резкой песне Венеры. Звуки, которые издавали, перемещаясь по своим орбитам, эти пять великих планет, сливались воедино с посвистыванием на ветру этой великой стены из пустых бутылок. Цзиньтун провалился в сон и проспал до рассвета, ни разу не проснувшись, как бывало, от кошмарных сновидений.

Наутро, открыв глаза, он учуял запах свежего молока, не матушкиного и не козьего. Цзиньтун гадал, откуда мог взяться этот запах, а душу вдруг охватило чувство, испытанное много лет назад, когда он выполнял обязанности снежного принца и благословлял женщин, лаская их груди. Самым ярким воспоминанием была грудь, которую он в тот день ласкал последней, — единственная грудь владелицы лавки ароматических масел Лао Цзинь. И тут он понял, что именно эта полная молока грудь и составляет предмет его мечтаний. С тех пор как он стал последним снежным принцем, прошло ровно тридцать лет. Значит, Одногрудой Лао Цзинь, тогда молодой женщине, которой пришлось ради изменения общественного статута выйти за одноглазого Фан Цзиня, сейчас должно быть за пятьдесят. «У женщин в таком возрасте груди давно отвисают мешками до пупа. Разве могут они остаться красивыми да ещё полными молока?» — в отчаянии думал он, чувствуя, что обманывается.

Матушка осталась очень довольна, увидев, что настроение у него улучшилось:

— Может, поесть хочешь, а, сынок? Мама сейчас приготовит. Сходила вот в деревню, одолжила у Лао Цзинь денег. В счёт их она на днях вывезет бутылки, что у нас за домом.

— Лао Цзинь… — Сердце Цзиньтуна бешено колотилось. — Как она поживает?

Матушка озадаченно глянула на смутившегося сына левым глазом — им она ещё могла видеть — и притворно вздохнула:

— Её нынче на сто ли в округе знают как королеву утиля. Машину имеет, пятьдесят работников у неё ежедневно переплавляют отбросы пластика и резины. Денег хватает, только вот муженёк никуда не годный, да и молва про неё недобрая идёт… Но маме приходится иногда к ней обращаться, хочешь не хочешь. Человек она славный, приветливый… — Тут матушка хмыкнула. — Уже за пятьдесят, а вот подишь ты — сына родила…

Цзиньтун рывком сел, словно от пощёчины. Ему будто открылся алый лик милосердного правителя небесного. «Стало быть, предчувствие не обмануло», — удовлетворённо подумал он и ясно ощутил, что Лао Цзинь, вздымая свою единственную и неповторимую грудь, стремительно приближается к хижине, а нагая Лун Цинпин со своим наждаком и ржавыми грудями в безмерном разочаровании удаляется.

— Мама, — застенчиво, но очень откровенно проговорил он, — не могла бы ты на время выйти, когда она придёт?

Матушка сначала оторопела, но тут же ответила без обиняков:

— Ты только что заставил отступить демона смерти, так что мама сделает всё как скажешь! Уже ухожу.

Не находя себе места от волнения, он лёг и тут же погрузился в живой аромат. Аромат исходил не из окружающего мира, а из глубин памяти, и становился всё сильнее. Цзиньтун закрыл глаза и ясно представил пополневшее, но такое же гладкое лицо Лао Цзинь, тот же, что и прежде, влажный взгляд игриво бегающих чёрных глаз. Этакий демон, способный овладеть любым мужчиной, двигалась она быстро, так и хотелось сравнить её с кометой. Под цветастой рубашкой волновалась грудь, на которой время почти не оставило следов. Выступающий тёмно-красный сосок подпрыгивал и тёрся о ткань, из него, как из маленькой лейки, текли струйки голубовато-белого молока, отчего на рубашке проступило пятно размером с блюдце. Постепенно аромат, порождённый его воображением, и настоящий аромат груди Лао Цзинь соединились, как бабочки хвостами, и в конце концов слились. Открыв глаза, он увидел у кана Лао Цзинь, именно такую, какой он её представлял.

— Братишка, — растроганно говорила она, склоняясь к нему с полными слёз, чёрными, как голыши, глазами и взяв его иссохшую руку. — Что с тобой, братик мой милый?

От женского тепла и нежности сердце у него растаяло. Вытянув шею как новорождённый, ещё не открывший глаза щенок, он уткнулся воспалёнными губами ей в грудь. Она без колебаний задрала рубашку, и на лицо ему свесилась полная молока, золотистая, как дыня-хами, грудь. Рот искал сосок, а сосок искал рот. Когда он, дрожа, ухватил грудь, а Лао Цзинь, дрожа, сунула сосок ему в рот, обоих обожгло, словно кипятком, и они застонали, как одержимые. Тоненькие, но мощные струйки ударили в гортань и, соединившись в горле в сладостный и горячий поток, потекли в желудок, который уже изверг из себя всё, даже желудочный сок. А она в это время почувствовала, что вместе с молоком безостановочно утекает накопленная за долгие годы болезненная увлечённость этим когда-то красивым, как фарфоровая куколка, мальчиком.

Высосав грудь досуха, он, как ребёнок, погрузился в сон с соском во рту. Она нежно погладила его по лицу и осторожно вытащила сосок. Он подвигал губами, и бледное лицо его стало розоветь. Лао Цзинь увидела в дверях Шангуань Лу, которая печально смотрела на неё. На лице этой много повидавшей на своём веку женщины отразилось не осуждение или зависть, а глубокий укор самой себе и бесконечная благодарность. Лао Цзинь убрала грудь под рубашку и твёрдо заявила:

— Почтенная тётушка, я сама этого желала. Я мечтала об этом всю жизнь, — должно быть, мы с ним были вместе в прошлой жизни.

— Раз такое дело, сестра, благодарить не буду.

Лао Цзинь вытащила рулон купюр:

— Давеча обсчиталась я, тётушка. Эти ваши бутылки стоят дороже.

— Боюсь, сестра, брат Фан не обрадуется, когда прознаёт.

— Этому, кроме как вино хлестать, больше ничего не надобно. Нынче много дел, почтенная, приходить смогу только раз в день. Если не появлюсь, дайте ему жидкой кашки.

От кормёжки Одногрудой Цзинь Цзиньтун быстро поправлялся. Он, как змея, сбрасывал старую кожу, и вместо неё появлялась новая, нежная. Два месяца он держался лишь на её молоке. И хотя нередко пустой живот начинал бурлить, стоило подумать о грубой пище, как в глазах темнело и всё внутри скручивала жуткая боль. Лицо матушки, начавшее было светлеть после того, как он вырвался из лап смерти, снова приобрело напряжённое выражение. Каждое утро он стоял за домом перед стеной пустых бутылок, которые могли насвистывать на все лады, и как ребёнок, ждущий мать, или как влюблённый юноша, можно сказать в горестном ожидании, беспокойно всматривался в пустынную тропинку, что вела со стороны быстро растущего города.

Однажды он прождал от рассвета до сумерек, но Лао Цзинь так и не появилась. Ноги онемели, перед глазами плыли круги, и он сел, прислонившись спиной к бутылкам. Сложенные горлышками на север, они под тихим ветерком пели свою печальную песнь. Душу охватило отчаяние.

Опершись на посох, на него с презрением взирала матушка. Она и печалилась из-за обрушившихся на него невзгод, и гневалась на его неспособность преодолеть их. Какое-то время она безмолвно смотрела на него, а потом, постукивая посохом, вернулась в дом.

На следующее утро Цзиньтун отыскал серп, взял корзину и направился к канаве. За завтраком он проглотил пару разваренных бататов, вытаращив глаза, будто с него сдирали кожу. Живот пучило, в горле стояла кислятина. Он еле сдерживал рвоту, пока не почувствовал запах мяты. На память пришло, что её принимают в закупочном пункте кооператива. Конечно, собирать мяту он отправился не только, чтобы заработать хоть немного денег, но и чтобы избавиться от пагубной привязанности к груди Лао Цзинь и её молоку.

Заросли мяты у канавы тянулись до самой воды. Свежий аромат бодрил, значительно улучшилось зрение. Стараясь дышать глубже, чтобы наполнить лёгкие, он принялся работать серпом. За пятнадцать лет в лагере косить он научился, и вскоре за ним уже тянулась полоса скошенных стеблей с маленькими волосками и выступившим белым соком.

Продвигаясь по склону, он наткнулся на углубление величиной с плошку. От неожиданности сначала испугался, но потом понял, что это кроличья нора, и обрадовался. Вот было бы здорово поймать кролика и хоть как-то скрасить жизнь матушки! Когда он засунул туда длинную ручку серпа и повертел, внутри кто-то зашевелился. «Ага, не пустая». Сжав серп, он стал ждать. Кролик тихонько высунулся, показав обросшую длинной шерстью морду. Цзиньтун взмахнул серпом, но кролик тут же спрятался, и удар пришёлся в пустоту. Он дождался, когда кролик высунулся снова и, почувствовав, что конец серпа глубоко вошёл в голову животного, резко потянул. И вот трепещущий кролик лежит перед ним. Остриё серпа вонзилось глубоко в глазницу, и по сверкающему лезвию тонкой ниточкой стекает кровь. Чуть виднеется глаз, круглый, как стеклянный шарик. Цзиньтуна вдруг пронизало холодом. Отбросив серп, он выбрался из канавы и стал озираться, словно попавший в беду ребёнок.

Матушка давно стояла у него за спиной.

— Что ты делаешь, Цзиньтун? — послышался её старческий голос.

— Мама… — с болью выдавил он. — Я… я убил кролика… Эх, он бедолага… Что же я наделал… Зачем надо было убивать его!

Матушка заговорила сурово, как никогда:

— Время летит быстро, Цзиньтун. Тебе уже сорок два, а ты такой же нытик, такая же квашня. Все эти дни я ничего тебе не говорила, а теперь придётся. Ты должен понимать, что всю жизнь мама с тобой не будет. Помру вот, тебе самому надо будет кормиться. Ну и что у тебя выйдет, если так будет продолжаться?!

Цзиньтун с отвращением вытер о землю кроличью кровь. От горьких слов матушки лицо горело, на душе было невесело.

— Тебе нужно идти в мир, что-то делать. Пусть даже что-то небольшое.

— Но что я могу, мама?

— Послушай, сынок! Сейчас ты, как настоящий мужчина, отнесёшь этого кролика на берег, снимешь шкуру, выпотрошишь и промоешь. Потом приготовишь и поднесёшь матери, как почтительный сын, она уже полгода мяса не видела. Может быть, у тебя не сразу получится снять шкуру и выпотрошить, может, ты почувствуешь себя жестоким. А сосать женское молоко взрослому мужчине — разве не жестоко? Если ты не знаешь, молоко — кровь женщины. Поступать так намного более жестоко, чем убить кролика. Будешь помнить об этом — у тебя всё получится и ты почувствуешь радость. Охотник, убивая добычу, ничуть не переживает, что отнял жизнь. Он лишь радуется, потому что знает: всё превеликое множество птиц и зверей в мире сотворил Господь для пользы человека. Человек — венец всего сущего, душа всего сущего.

Цзиньтун согласно кивал, чувствуя, как грудь постепенно обретает некую твёрдость. Болтавшееся на поверхности, словно тыквочка, сердце будто нашло опору.

— Знаешь, почему Лао Цзинь не приходит? — продолжала матушка.

Он посмотрел на неё:

— Это вы…

— Я! Ходила к ней. Не могла же я стоять и смотреть, как она губит моего сына.

— Вы… Как вы могли так поступить…

Не обращая внимания на его слова, матушка продолжала:

— Я сказала ей, мол, если вправду любишь моего сына, можешь спать с ним, но кормить его грудью больше не позволю.

— Она своим молоком мне жизнь спасла! — взвизгнул Цзиньтун. — Я бы уже был в могиле, если бы не она, и мою сгнившую плоть жрали бы черви!

— Знаю. Неужто ты думаешь, я когда-нибудь забуду, что она спасла тебе жизнь? — Матушка пристукнула посохом. — Немало лет творила я глупости, а теперь поняла: пусть ребёнок лучше умрёт, чем остаётся всю жизнь слюнтяем, которому от титьки не оторваться!

— Ну и что она сказала? — встревоженно спросил Цзиньтун.

— Она женщина славная. Возвращайся, говорит, домой, почтенная тётушка, и скажи братику, что подушка на кане Лао Цзинь для него всегда найдётся.

— Но она замужем… — побледнел Цзиньтун.

— Ну соверши ты хоть какой-то поступок! — рассерженно бросила матушка. — Отправляйся к ней, если ты мой сын! Мне не нужен сын, которому никак не стать взрослым. Мне нужен такой, чтобы, как Сыма Ку или Пичуга Хань, мог принести и неприятности. Чтобы это был настоящий мужчина, который мочится стоя!


Глава 48

Направляясь к Одногрудой Цзинь, чтобы начать бурную жизнь настоящего мужчины — как он уяснил это из наставлений матушки, — мост через Мошуйхэ он перешёл бравым молодцом. Но по дороге к новостройкам вся смелость мало-помалу улетучилась, как воздух из колеса с плохим ниппелем. В лучах солнца высились впечатляющие многоэтажные громады с украшенными разноцветной мозаикой стенами, а там, где пока ещё шло строительство, огромные жёлтые стрелы кранов неспешно переносили тяжёлые блоки. Барабанные перепонки мучительно вибрировали от адского звука отбойных молотков. На высоких стальных конструкциях возле песчаного хребта ярче солнца вспыхивали дуги электросварки. Телебашню обволакивала белёсая дымка, глаза тоже застлала гуманная пелена.

Матушка сказала, что пункт приёмки вторсырья — владение Лао Цзинь — расположен у большого пруда, где когда-то расстреляли Сыма Ку, и Цзиньтун направился туда по широкой и ровной асфальтированной дороге. По обеим сторонам высились дома — и завершённые, и строящиеся. От усадьбы семьи Сыма Ку не осталось и следа, исчезла и вывеска фармацевтической компании. Несколько экскаваторов рыли там неглубокие траншеи, а на месте церкви возвышалось отливающее золотом новое семиэтажное здание. Со стороны оно смотрелось как полный золотых зубов рот нувориша. Большие — размером с овцу — красные иероглифы на золоте возвещали о силе и престиже Всекитайского промышленно-торгового банка, и в частности его филиала в Далане. На пустыре перед зданием был свален в кучу строительный мусор. Там остановился роскошный ярко-красный импортный лимузин. Выглядел он обаятельно нежно, а в лакировку можно было смотреться как в зеркало. Из лимузина вышла импозантная женщина с мягкой кожаной сумочкой под мышкой. Чёрный шерстяной костюм европейского покроя, алый свитер с высоким воротом, под распахнутым пиджаком на груди — мерцающая жемчугами брошь, под свитером выдаётся высокая грудь, волосы аккуратно собраны на затылке коровьей лепёшкой: светлый лоб открыт, кожа на лице белая, гладкая, как нефрит. Чуть отставленный зад, стрелки на брюках отутюжены так, что порезаться можно, чёрные кожаные туфли на высоких каблуках, тёмные очки, через которые не разглядеть глаз, и губы — яркие, сочные, будто только что съела вишенку и с них вот-вот потечёт сок. Постукивая каблуками, она стремительно прошла через сверкнувший турникет и исчезла, как видение.

Пункт приёмки утиля занимал большой участок земли, огороженный гипсокартоном. Всё там было рассортировано: Великой китайской стеной тянулись, сколь хватало глаз, сложенные друг на друга бутылки, посверкивала лучиками во все стороны гора битого стекла, громоздились старые автомобильные покрышки, высилась огромная куча пластика, а из груды металлолома торчала большущая гаубица без колёс. Среди всего этого, замотав рты полотенцами, деловито, как муравьи, сновали рабочие. Одни катили покрышки, другие сортировали металлический лом, третьи грузили утиль на машины, четвёртые были заняты на разгрузке. В углу ограды на стальной цепи от старого водяного колеса сидел большой чёрный лохматый пёс. Псина, пожалуй, посвирепее лагерных метисов, и намного. Шерсть блестит, будто вощёная. Перед носом — целый жареный цыплёнок и надкусанная свиная ножка. Охранник на воротах — растрёпанные, как собачья шерсть, волосы, слезящиеся глаза, морщинистое лицо — при ближайшем рассмотрении очень походил на бывшего командира военного отряда даланьской коммуны. Во дворе печь с трубой из листового железа — для переплавки пластика. Из трубы валил чёрный дым со странным запахом, и по земле головками камышей катались слипшиеся комки сажи. У весов толпились сдатчики, оживлённо споря с пожилым весовщиком. В нём Цзиньтун признал Луань Пина, бывшего продавца даланьского кооператива. Во двор въехал седовласый мужчина на трёхколёсном велосипеде с тележкой. Да это же Лю Дагуань, бывший начальник почты и телеграфа! Такой раньше солидный был, а теперь у Одногрудой Цзинь столовой заведует. Цзиньтун робел всё больше и больше. Какое у неё хозяйство, какой бизнес! Торговля вдет вовсю, настоящим капиталистом сделалась. Он оторопело стоял посреди двора, раздумывая — а туда ли попал? Тут распахнулось одно из больших окон немудрёного двухэтажного домика, и из него высунулась сама хозяйка в розовом банном халатике:

— Сюда поднимайся, сынок мой названый! — Ничуть не смущаясь, одной рукой она придерживала волосы, а другой махала ему.

Когда он, опустив голову, направился к домику, казалось, все во дворе уставились на него. Под пристальными взглядами тело рассыпалось, как горсть высевок, ноги еле двигались. Ещё хуже дело обстояло с руками. «Сложить их на груди или, наоборот, опустить? Сунуть в карманы или заложить за спину? Некоторые ходят подбоченясь, как бывший директор госхоза «Цзяолунхэ» Коротышка Лао Ду, например. Тот даже спал подбоченясь. Нет, не годится. Коротышка Лао Ду ходил так, потому что был на должности и мог позволить себе такое. Тщедушный и малорослый, вот и напускал на себя важный вид. А кто такой Шангуань Цзиньтун? Нечто вроде тех быков из Луси, что кастрировали тогда в госхозе. Ни пола, ни чувств, хоть шило в зад втыкай — в лучшем случае лишь хвостом шевельнёт. Куда там руками размахивать и нестись как угорелому. Нет уж, оставим это наивным юнцам, а мне уже сорок два, — говорят, в таком возрасте уже внуков нянчат. Пусть висят по бокам», — в конце концов решил он. Втянул голову в плечи, вперил взгляд в землю и по привычке, выработанной за пятнадцать лет в лагере, как побитая собака, уныло поджав хвост, но не забывая поглядывать по сторонам, быстро зашагал, по-воровски прижимаясь к стене. У входа он услышал сверху громкий голос Лао Цзинь:

— Эй, Лю Дагуань, мой названый сынок пришёл, добавь-ка ещё пару блюд!

— Могучим и сильным мальчонка растёт, коль маток-гулён пару дюжин сосёт… — с завистью пропел кто-то.

Цзиньтун осторожно поднимался по простой деревянной лестнице. Сверху пахнуло духами, и он робко поднял голову. На площадке, расставив ноги, стояла Лао Цзинь, на широком напудренном лице играла насмешливая улыбка. Он невольно остановился, вцепившись в перила из стальной трубы. На них остался чёткий отпечаток его потной ладони.

— Поднимайся, поднимайся, сынок названый! — Она уже говорила искренне, без тени насмешки.

Автоматически преодолев ещё пару ступенек, он почувствовал на своей руке её мягкую ладонь.

Глаза ещё не успели привыкнуть к полумраку коридора, а он уже входил в логово соблазнительницы, чувствуя, что его ведёт не она, а запах её тела.

В залитой светом комнате синтетический ковёр на полу, обои на стенах, с потолка свешиваются шарики из скрученных полосок блестящей цветной бумаги. Посреди комнаты в стакане на офисном столе — несколько больших кистей для письма.

— Это так, для виду, — усмехнулась она. — Не очень-то я смыслю в иероглифах.

Цзиньтуну было неловко, он даже не смел взглянуть ей в глаза.

— Неужто в Поднебесной бывает такое? — вдруг рассмеялась она. — Чудо чудное, нечего сказать.

Подняв голову, он встретил бесстыдный, чувственный взгляд.

— Глаза-то под ноги не урони, сынок, — расшибёшь. На меня смотри. С поднятой головой ты волк, с опущенной — овца! Чудо чудное в Поднебесной — это когда мать устраивает постельные дела сына. Вот уж не ожидала, что ей такое в голову прийти может, этой старухе. Знаешь, что она мне сказала? «Спасать — так спасать до конца, почтенная сестрица, провожать — так провожать до дома. Ты своим молоком спасла его от смерти, но ведь не будешь же кормить его так всю жизнь!» — Лао Цзинь поразительно похоже копировала манеру речи Шангуань Лу. — Она права, твоя матушка, мне уже пятьдесят. При том, как я тут кувыркаюсь, это моё сокровище, — она похлопала через ткань халатика по своей единственной груди, — тоже долго не продержится. Когда ты ласкал её тридцать лет назад, она была хоть куда, была «исполнена духовного подъёма и боевого задора»,[194]

как говаривали совсем недавно, а теперь уже не то, бывший феникс хуже курицы. Я обязана тебе с прошлой жизни, дорогой брат. Неважно, чем именно, да и думать об этом не хочется. Главное — моё тело тридцать лет томилось на медленном огне, оно готово, и ты можешь насладиться им как пожелаешь!

Цзиньтун смотрел как зачарованный на вздымающийся холмик единственной груди и жадно вдыхал её запах и запах молока, не замечая заголённые для него бёдра. Со двора донёсся крик весовщика:

— Хозяйка, тут вот что предлагают! — Он поднял вверх моток электрического провода. — Надо нам, нет?

Рассерженная Лао Цзинь высунулась из окна:

— Ну чего спрашивать? Бери! — Она прикрыла окно. — Мать его за ногу, если не боятся продавать, почему я должна бояться покупать? Не удивляйся: восемь из десяти приходящих сюда — воры. Так что я могу получить всё, что есть на стройке. Электроды в коробках, электроинструмент не распакованный, цемент — всё что угодно. Ну а я никому не отказываю, покупаю по цене старья, продаю как новое и получаю хорошую прибыль. Ясное дело, в один прекрасный день весь этот бизнес накроется, поэтому половина каждого заработанного юаня уходит на кормёжку этих прохвостов и ублюдков, а оставшуюся половину я могу тратить как вздумается. Сказать по правде, большая часть всех этих шишек и солидняков прошла через мою постель. Понятно, что они значат для меня?

Цзиньтун растерянно покачал головой. Лао Цзинь снова похлопала себя по груди:

— Всю жизнь у меня всё вокруг этой единственной груди и вертится. Все твои сволочи зятья, от Сыма Ку до Ша Юэляна, засыпали с этой титькой во рту, но ничего настоящего в моей душе ни к кому не родилось. Только ты, сукин сын, всю жизнь во сне являешься! После того случая с трупом ты якобы ни одной женщины не касался, и матушка твоя считает, что это и есть причина твоей хвори. Так я ей сказала, мол, какой разговор, почтенная тётушка! В чём Лао Цзинь толк знает, так в этом самом. Вы сыночка присылайте, а я уж из этой сопли железного мужика сделаю!

И она дразняще задрала ночную рубашку. Под ней ничего не было. Только белая, как снег, белизна и чёрная, как вороново крыло, чернота. Цзиньтуна пот прошиб, и он бессильно опустился на ковёр.

— Что, напугала? — рассмеялась она. — Не бойся, сынок названый, женская грудь — сокровище, но у женщины есть ещё и сокровище из сокровищ. Только не торопись, — как говорится, поспешишь — горячего доуфу не отведаешь. Пойдём, сейчас мы с тобой разберёмся.

Как дохлого пса, она затащила его в спальню, где стены поражали яркостью цветов. Половину комнаты, ближе к окну, занимала большая кровать, на полу — толстый шерстяной ковёр. Лао Цзинь стащила с него одежду, как с непослушного мальчишки. Во дворе за ярко освещённым окном деловито сновали люди. Заимствованным у Пичуги Ханя движением Цзиньтун закрыл ладонями низ живота и присел на корточки. В большом — от пола до потолка — зеркале он увидел своё бледное тело. Стало так противно, что чуть не вытошнило. Лао Цзинь аж пополам согнулась от смеха, и смех её, прозвучавший молодо, раскованно, голубком вылетел во двор.

— Правитель небесный! И кто только научил тебя такому? Я не тигрица, сынок, ничего не откушу! Вставай давай, — она ткнула его ногой, — и марш мыться!

Он вошёл в ванную рядом со спальней, и Лао Цзинь включила свет.

— Всё по цене утиля куплено, — указала она на розовую ванну из твёрдого пластика, на светильники из дымчатого хрусталя, на стены, выложенные плиткой с рельефными цветами, итальянский унитаз кофейного цвета и четыре большущих японских нагревателя. — Нынче пол-Даланя ворует. Всё здесь временное, горячей воды нет, приходится греть самой. Вот двенадцать часов в сутки и отмокаю. Первую половину жизни ни разу горячую ванну не принимала, теперь вот навёрстываю. А тебе, сынок, ещё хуже пришлось: ведь там, в лагере, горячих ванн точно не было? — С этими словами она открыла краны всех четырёх нагревателей, и из душа с шумом, как ливень, хлынула вода. Комната быстро наполнилась паром. Лао Цзинь затолкнула его в ванну, но, как только его тело омыла горячая вода, он с воплем выскочил обратно. Она снова запихнула его туда, приговаривая:

— Потерпи. Через несколько минут будет то, что надо.

И он терпел, ощущая, как кровь приливает к голове и кожу покалывают бесчисленные иголочки. Не то чтобы больно или всё немело: нечто среднее между болью и наслаждением. Тело расслабилось, растеклось, будто кучка грязи, струи воды хлестали по нему, как по пустому остову. Сквозь облако пара было видно, как Лао Цзинь снимает сорочку, большой белой хрюшкой забирается в ванну и накрывает его мягким, шелковистым телом. Вокруг всё наполнилось приятным ароматом. Она намылила ему голову, лицо и тело покрылись хлопьями пены. Он безропотно сносил всё, позволяя вертеть себя в разные стороны, но когда кожи касалась её грудь, замирал, ни жив ни мёртв от счастья. Они барахтались в пене, грязь сходила с тела слой за слоем, очищались от всего наносного голова, небритая щетина. Но обнять Лао Цзинь, как поступил бы любой другой мужчина, он был не в силах, лишь послушно позволял тереть себя и пощипывать.

Драную одежду, в которой он вернулся из лагеря, она вышвырнула в окно, а его заставила надеть чистое нижнее бельё и, видимо, давно приготовленный костюм от Кардена, не очень умело повязала галстук фирмы «Голдлайон». Причесала волосы, смазав каким-то корейским лосьоном, побрила, побрызгала одеколоном. Потом подвела к зеркалу, из которого на него глянул высокий импозантный мужчина, полукитаец-полуевропеец.

— Сыночек, милый! — ахнула Лао Цзинь. — Да ты просто телезвезда!

Он покраснел и отвернулся, но на самом-то деле тоже был восхищён своим видом. Разве сравнишь этого Цзиньтуна с тем, что тайком пил куриные яйца в агрохозяйстве? Или с тем, что пас овец в исправительном лагере?

Лао Цзинь усадила его на диван перед кроватью и подала сигарету, от которой он, замахав руками, отказался. Потом налила кружку чаю, и он испуганно принял её. Облокотившись на сложенное одеяло, она бесцеремонно раздвинула на кровати ноги, прикрыв их халатиком. Потом умело затянулась и выпустила одно за другим несколько колец дыма. Пудру с лица она смыла, и теперь явно проступили глубокие морщины; на коже, попорченной дешёвой косметикой, стали заметны чёрные пятнышки. Она прищурилась от дыма, вокруг глаз собрались паутинки морщин:

— В жизни не встречала такого робкого мужчину. А может, просто постарела и стала уродиной?

Не в силах вынести пронизывающего взгляда узких щёлочек глаз, он опустил голову и положил руки на колени:

— Нет-нет, ты ничуть не постарела, и никакая ты не уродина. Ты самая красивая в мире…

— Вообще-то я считала, что твоя мать всё выдумывает, — как-то удручённо проговорила она. — Никак не ожидала, что всё так и есть. — Она потушила окурок в пепельнице и села. — С той женщиной у тебя действительно что-то было или это враки?

Он покрутил шеей, непривычно сдавленной жёстким воротничком и галстуком, потёр колени. Лицо покрыли капельки пота. Казалось, он вот-вот разрыдается.

— Ладно, ладно. Так просто спросила, глупый.

Подошло время обеда, на который она, оказывается, пригласила больше дюжины каких-то шишек в европейских костюмах и кожаных туфлях.

— Гляньте на моего названого сынка, — сказала она, держа его за руку, — просто телезвезда, верно?

Все понимающе уставились на него, а один, мужчина средних лет с зализанными назад волосами и золотым «ролексом», который свободно болтался на руке из-за специально ослабленного браслета, — вроде бы Лао Цзинь представила его как председателя какого-то комитета — до неприличия хитро подмигнул и проворковал: — Эх, Лао Цзинь, Лао Цзинь, потянуло старую бурёнку на нежную травку!

— Мать твою разэдак! — выругалась та в ответ. — Этот мой названый сын — Золотой Мальчик у трона повелительницы запада Сиванму,[195]

воистину человек благородный, которого не смутит даже сидящая у него на коленях женщина. Не то что вы, свора псов шелудивых: стоит бабу увидеть, тут же лезете к ней со своими хоботками, как комары крови напиться. И ведь не боитесь, что вас могут одной ладошкой прихлопнуть!

— В кого бы впиться, Лао Цзинь, так это в тебя, — заявил один плешивый. Мясистые щёки так и прыгали, когда он говорил, и ему приходилось то и дело поддерживать их, чтобы не перекашивался рот. — Ох, и сладкое у тебя мясцо! Иначе разве стал бы кто в него впиваться!

— Тому, как заводить молоденьких белокожих мальчиков, тебе, Лао Цзинь, у императрицы У Цзэтянь[196]

поучиться надо, — вставил здоровяк с вьющимися волосами и глазами навыкате, как у золотой рыбки.

— Это к вам относится с вашими вторыми и третьими жёнами, а не ко мне. — Лао Цзинь замолчала, но потом не выдержала: — А ну позакрывали рты свои поганые, не то все узнают о ваших грязных делишках!

К Цзиньтуну с рюмкой в руке подошёл худощавый мужчина с густыми бровями:

— Уважаемый Шангуань Цзиньтун, брат пьёт за тебя и за твоё возвращение после срока.

Теперь, когда все узнали, кто он, Цзиньтун не знал, куда деваться от стыда, хоть под стол полезай.

— Оговорили его на все сто! — негодовала Лао Цзинь. — Брат Цзиньтун — человек честный и неспособен на такое.

Несколько человек, склонившись друг к другу, о чём-то вполголоса переговаривались. Потом поднялись и один за другим стали подходить к Цзиньтуну, чтобы выпить за него. Пил он впервые в жизни и после нескольких рюмок почувствовал, что под ногами всё качается. Лица напротив кивали золотистыми шапками подсолнухов. Почему-то казалось, что он должен прояснить с этими шишками какой-то вопрос.

— Было… у меня с ней… — выдавил он, поднявшись с рюмкой в руке. — Тело ещё не остыло… Глаза открыты… Улыбается…

— Вот это я понимаю — настоящий мужчина! — крякнул один «подсолнух».

На душе у Цзиньтуна сразу полегчало, и он тут же ткнулся лицом в расставленные на столе закуски.

Проснулся он совершенно голый на кровати Лао Цзинь. Та, тоже голышом, полулежала с рюмкой вина и смотрела видео. Для него цветной телевизор был внове — даже от чёрно-белого, который он смотрел несколько раз в лагерном клубе, дыхание перехватывало, — и он засомневался, не сон ли это. К тому же на плоском экране голые мужчины и женщины занимались разнузданным развратом. Он почувствовал, что нарушает некий запрет, и опустил голову.

— Не надо притворяться, сынок мой названий, — усмехнулась Лао Цзинь. — Подними голову и смотри хорошенько, как люди делают.

Он воровато глянул несколько раз, и по спине аж мурашки побежали.

Потянувшись, Лао Цзинь выключила видеомагнитофон, и на экране запрыгали белые точки. Она отключила и телевизор, потом включила стоявший рядом торшер, и стены в комнате окрасились тёплым и мягким жёлтым светом. Прямо на постель водопадом струилась голубая оконная занавеска. Лао Цзинь улыбнулась и принялась щекотать его пухлой ступнёй.

В горле у него было сухо, как в заброшенном колодце. Тело до пояса полыхало огнём, а ниже застыло, как вода в непроточном пруду. Горящими глазами он впился в её пышную грудь — она свешивалась на живот и чуть влево. По соску с семечко лотоса, который вставал бугорком на уровне правой подмышки, и чёрной ареоле размером с рюмку вокруг него можно было судить, что когда-то у неё было две груди, как у всякой женщины, иначе её можно было бы считать редчайшим случаем в медицине или в науке о видах. Сосок единственной груди мужчины подрастянули. Он возбуждённо подрагивал, обливаясь сладким молоком, — этакий медовый финик — и затмевал собой всё остальное. Открыв рот, Цзиньтун рванулся к груди, но Лао Цзинь одним движением уклонилась. Обольстительно раскинувшееся тело дразнило, и он с бешено колотящимся сердцем ухватился за мягкие плечи, чтобы повернуть её к себе. Её единственная грудь мелькнула испуганным лебедем и скрылась. Разгорелась отчаянная борьба: ему хотелось добраться до молока, она же не подпускала его к груди. Оба выбились из сил и тяжело дышали. Наконец ему удалось распластать изнемогшую Лао Цзинь на спине. Не думая больше ни о чём, он приник к груди и жадно втянул в себя сосок, будто хотел проглотить всю грудь целиком. Когда сосок оказался в его власти, Лао Цзинь сдалась. Она со стоном запустила пальцы в его спутанную шевелюру и уже не мешала ему, позволив высосать всю грудь дочиста. А потом он удовлетворённо заснул, и как ни подступалась к нему распалённая Лао Цзинь, разбудить этого похрапывающего великовозрастного младенца так и не удалось.

На следующее утро, утомлённо позёвывая, она буравила его недовольным взглядом. Нянька принесла кормить ребёнка. Казалось, годовалый младенец у неё на руках смотрит на Цзиньтуна с ненавистью.

— Унеси, — велела няньке Лао Цзинь, потирая грудь. — Закажи молока на ферме и покорми из рожка.

Нянька без единого слова вышла, а Лао Цзинь вполголоса пробормотала:

— До крови изжевал сосок, Цзиньтун, ублюдок. — Она поддерживала грудь рукой, а он с извиняющейся улыбкой не сводил глаз с этого сокровища и снова стал подбираться к ней, как маньяк. Но Лао Цзинь, держась за грудь, выскользнула из комнаты.

Вечером поверх специально пошитого бюстгальтера из брезента она надела куртку на толстой подкладке и перетянула на талии широким поясом, усеянным медными заклёпками, какие носят мастера боевых искусств. В низу куртки, обрезанной ножницами до бёдер, торчали клочья ваты. А далее — ничего, только красные туфли на высоких каблуках. Увидев её в таком наряде, Цзиньтун почувствовал, что внутри всё охватывает огнём, и тут же возбудился до такой степени, что естество хлопнуло его по низу живота, как распираемый воздухом кожаный шарик. Не успела она нагнуться и принять позу самки в течке, как он набросился на неё, словно тигр, на ковре перед кроватью…

Два дня спустя Лао Цзинь представляла Цзиньтуна своим рабочим как нового гендиректора. В безупречном итальянском костюме, шёлковом цветастом галстуке и фирменной светло-коричневой ветровке из саржи, а также в лихо заломленном французском берете кофейного цвета он, подбоченясь, предстал перед работниками Лао Цзинь, перед этим сбродом, словно петух, только что соскочивший с потоптанной курочки. Усталый и в то же время гордый, произнёс краткую речь, почти так же — и по словам, и по манере изъясняться — как в лагере отчитывали заключённых администраторы и политработники. В глазах рабочих таились зависть и злоба.


Вместе с Лао Цзинь он побывал во всех уголках Даланя, познакомился со всеми, кто прямо или косвенно был связан с её бизнесом. Научился курить иностранные сигареты, пить импортные напитки, играть в мацзян,[197]

освоил искусство угощать, давать взятки, уходить от налогов. Однажды на банкете в гостинице «Цзюйлун» в присутствии дюжины гостей он погладил нежную белую ручку официантки, и она, задрожав, разбила рюмку. Он вытащил пачку банкнот и запихнул ей в нагрудный карман белой униформы со словами:

— Маленькая безделица для вас! — Та игриво поблагодарила.

По ночам, как не знающий устали землепашец, он разрабатывал плодородную ниву Лао Цзинь. Его бестолковость и неопытность доставляли ей какое-то особенное, неведомое раньше удовольствие, и от её пронзительных воплей нередко просыпались в своих хибарах уставшие рабочие.

Однажды вечером в спальню вошёл, склонив голову набок, одноглазый старик. Похолодев, Цзиньтун резко отпихнул лежащую перед ним Лао Цзинь к краю и судорожно натянул на себя одеяло. Он сразу признал одноглазого: это был Фан Цзинь, во времена коммуны работавший кладовщиком производственной бригады, законный муж Лао Цзинь.

Разозлённая Лао Цзинь села на кровати, скрестив ноги:

— Ты ведь только что получил от меня тысячу юаней!

Усевшись на стоящий перед кроватью итальянский диван из натуральной кожи, Фан Цзинь зашёлся в кашле и выхаркнул на прекрасный персидский ковёр целый ком мокроты. Единственный глаз сверкал такой ненавистью, что хоть прикуривай.

— На этот раз я не за деньгами, — выдохнул он.

— За чем же ещё, если не за деньгами?

— За жизнями вашими! — Выхватив из-за пазухи нож, Фан Цзинь с поразительной для его возраста прытью вскочил с дивана и бросился на кровать.

Цзиньтун с воплем забился в дальний угол и завернулся в одеяло, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой, и в ужасе смотрел на отливающее холодным блеском лезвие.

Лао Цзинь выгнулась, как бьющаяся на земле рыбина, и метнулась между ними — остриё ножа почти уткнулось ей в грудь.

— Ударь сначала меня, Фан Цзинь, если тебя не нагуляла невестка! — презрительно проговорила она.

— Шлюха поганая! — скрипнул зубами Фан Цзинь. — Шлюха этакая… — Несмотря на брань, нож у него в руке дрогнул.

— Какая же я шлюха? — парировала Лао Цзинь. — Шлюхи на этом деле зарабатывают, а я денег не только не получаю, но ещё и трачусь! Я женщина не бедная, и мой бордель для моих утех!

Вытянутое лицо Фан Цзиня подёргивалось, будто вода рябью, редкая, как крысиные усы, бородка — в соплях.

— Убью! Убью! — верещал он и вдруг ткнул ножом в грудь Лао Цзинь. Та уклонилась, и нож упал на кровать.

Ударом ноги она сшибла Фан Цзиня на пол. Потом расстегнула пояс, скинула короткую курточку и бюстгальтер и отшвырнула в сторону туфли на высоких каблуках. Развязно похлопав себя по животу — от этого звука Цзиньтун весь похолодел, — она заорала так, что занавески на окнах задрожали:

— Ну что, начинка для гроба, можешь? Коли можешь, давай, забирайся, а нет — не путайся под ногами. Не можешь, так катись отсюда, мать твою!

Фан Цзинь встал на четвереньки, всхлипывая, как ребёнок. Поднял глаза на подрагивающую белую плоть Лао Цзинь, горестно ударил себя в грудь и взвыл:

— Шлюха, шлюха, погоди, зарежу ещё вас обоих… — Потом поднялся на ноги и выбежал из комнаты.

В спальне снова стало тихо. Из столярного цеха доносились завывания электропилы, в них влился свисток въезжающего на станцию локомотива. А в ушах Цзиньтуна в этот миг звучало печальное посвистывание ветра в стене из пустых бутылок позади хижины. Лао Цзинь раскорячилась перед ним, грудь распласталась во всей своей уродливости, и большой чёрный сосок торчал, как высохший трепанг.

Она вперила в него ледяной взор:

— А ты так можешь? Не можешь, знаю. Ты, Шангуань Цзиньтун, такое дерьмо собачье, что и по стенке не размажешь, кот дохлый, которому и на дерево не залезть. Катись-ка и ты, мать твою, отсюда, как Фан Цзинь!


Глава 49

Если не считать непропорционально маленькой головы, жена Попугая Ханя, Гэн Ляньлянь, была женщина довольно красивая. Особенно впечатляла фигура. Длинные ноги, пышные, но не тучные бёдра, мягкая, пружинистая талия, хрупкие плечи, развитая грудь, длинная, прямая шея. То есть на всё ниже головы жаловаться было грех. Это она унаследовала от матери — той самой «водяной змеи», и мысли о ней заставили Цзиньтуна вспомнить ту незабываемую грозовую ночь на мельнице во время гражданской войны. Её маленькая и плоская, как лезвие лопаты, голова раскачивалась из стороны в сторону среди капель с протекавшей крыши в сумраке первых лучей зари, и казалось, человеческого в ней и впрямь лишь на треть, а в остальном — чисто змея.

Выставленный за порог Цзиньтун бродил по оживлённым улицам и переулкам. Явиться к матушке не хватало духу. Выданные Лао Цзинь отступные он отправил матери по почте. Пробежаться до хижины перед пагодой заняло бы почти столько же времени, сколько он выстоял в очереди, а матушке придётся тащиться туда за переводом. Да и почтовую служащую, верно, ошарашил такой поступок. Тем не менее он предпочёл доставить деньги матушке именно так. Потом забрёл в район Шалянцзы и обнаружил, что городской отдел культуры установил там две мемориальные стелы: одну — в память о семидесяти семи мучениках, закопанных заживо отрядами Союза за возвращение родных земель, другую — в память о славных героях Шангуань Доу и Сыма Да Я, отдавших жизнь в героической борьбе против германских колонизаторов. Надписи на стелах были сделаны на старом литературном языке, и понять, что там написано, было очень трудно. Группа молодых людей у мемориалов — судя по всему, студенты — сначала оживлённо обсуждала их, а потом собралась сфотографироваться на их фоне. Снимала всех девушка в плотно сидящих серо-голубых брюках, измазанных в белом песке. Штанины расширялись раструбами книзу, на коленях — прорехи, будто бешеная собака покусала. Мешковатый свитер с высоким воротом провисал под мышками, как складки на шее у быка. Груди ещё твёрдые, как булочки из пресного теста, — голову собаке пробить можно. На груди значок с Мао Цзэдуном чуть ли не в полцзиня весом, а поверх свитера накинут жилет фотографа с множеством больших и маленьких карманов.

— О’кей! — командовала она, выставив зад, как лошадка, делающая свои дела. — Не двигаться, не двигаться! — И стала оглядываться, ища, кто бы снял всю группу. Тут её взгляд упал на Цзиньтуна, который, одетый в накупленное Лао Цзинь, в этот момент, не отрываясь, смотрел на неё, и она произнесла что-то невнятное на иностранном языке. Он ничего не понял, но быстро сообразил, что она приняла его за иностранца.

— Говорили бы вы по-китайски, барышня, я всё понимаю! — сказал он.

Та, похоже, оторопела оттого, что он говорит по-китайски да ещё на местном диалекте. «Иностранец, приехал за тридевять земель, а говорит как в Гаоми — вот это да!» — читалось в её глазах. Цзиньтун тоже подавил вздох. «Был бы я на самом деле иностранцем, умеющим говорить как у нас в Гаоми, — вот было бы здорово! А ведь были такие! Например, муж шестой сестры Бэббит. Или пастор Мюррей. Этот болтал по-китайски ещё лучше, чем Бэббит».

— Нажмёте на кнопочку, мистер, хорошо? — сощурилась в улыбке девица.

Цзиньтуну передалась её искрящаяся молодость, и он на время забыл про свои невзгоды. Пожал плечами, как это делали иностранцы, которых он видел по телевизору, скорчил гримасу — всё вышло естественно и складно. Взял фотоаппарат, девушка показала, куда нажимать.

— О’кей! — повторял он, и при этом у него невольно вырвалось несколько русских слов. Это тоже оказалось очень кстати, потому что перед тем как повернуться и бегом присоединиться к приятелям, позирующим у стелы, девица уставилась на него с нескрываемым интересом. Орудуя рамкой наведения как топором, он отсёк всех приятелей и оставил в кадре её одну. Нажал кнопку, раздался щелчок.

— О’кей!

Пару минут спустя он стоял у мемориалов совсем один, провожал взглядом удалявшуюся молодёжь и, раздувая ноздри, жадно вдыхал витавший в воздухе аромат юности. Во рту стояла горечь, как от незрелой хурмы, язык не ворочался, навалилось уныние. Молодые люди целовались под деревьями, а он загрустил. «Рот у каждого один, какая грязь — жевать изо дня в день тухлятину! Куда лучше касаться губами груди, — размышлял он. — Возможно, в будущем груди женщин будут у них на лбу — специально для того, чтобы мужчины целовали. Это будут груди ритуальные, их будут красить в самые красивые цвета, украшать основания сосков золотыми ожерельями, шёлковой бахромой. На теле тоже будет грудь — одна, она будет использоваться для кормления и одновременно выполнять эстетические функции. Можно подумать о популяризации открывающихся на груди клапанов, какие придумала матушка во времена Ша Юэляна. Чтобы отверстия кроились для каждой женщины индивидуально и чтобы клапаны можно было менять. Занавесочки непременно из газа или тонкой ткани. Через слишком прозрачные будет всё видно, теряется шарм, а чрезмерная закрытость повлияет на взаимодействие чувств и циркуляцию запаха. Отверстия нужно обязательно обшивать цветной каймой, самой разнообразной. Без такой цветной каймы женщины будущего Гаоми с единственной грудью будут выглядеть комично, как солдаты древности или подручные главаря орудующей в горах шайки из книжек-картинок.[198]

Он

опирался рукой на стелу, погрузившись в необычные фантазии и не в силах вернуться к действительности. Не приди к нему на помощь Гэн Ляньлянь, жена его племянника, он, наверное, распластался бы там, на граните, мёртвой птицей.

Она примчалась со стороны оживлённых городских улиц на зелёном мотоцикле с коляской. Кто знает, что привело её сюда. Пока он восхищённым взглядом любовался её фигурой, она неуверенно спросила:

— Ты, должно быть, младший дядюшка Шангуань Цзиньтун?

Покрасневший от смущения Цзиньтун подтвердил.

— Я Гэн Ляньлянь, жена Попугая Ханя. Наверняка он уже наговорил про меня разных гадостей, будто я тигрица какая.

Цзиньтун неопределённо кивнул.

— Лао Цзинь вам на дверь указала? Ничего страшного. Я, дядюшка, специально приехала пригласить вас на работу в наш центр. О зарплате и остальном можете не спрашивать, не сомневаюсь, что вас всё устроит.

— Но я ни на что не гожусь, ничего не умею.

— Мы вам поручим то, что сумеете только вы, — усмехнулась Гэн Ляньлянь. Цзиньтун собирался скромно добавить ещё что-то, но она уже потянула его за руку. — Пойдёмте, дядюшка, я и так целый день разыскиваю вас по всему городу.

Цзиньтун уселся в коляску. Привязанный там цепочкой за ногу большой красный ара недобро уставился на него, раскрыл изогнутый клюв и хрипло закричал. Гэн Ляньлянь потрепала его и ловким движением освободила.

— Давай, старина Хуан, возвращайся и скажи менеджеру, что дядюшка скоро будет.

Попугай неуклюже вскарабкался на край коляски и спрыгнул на землю. Покачиваясь, как маленький ребёнок, он пробежал несколько шагов, потом расправил крылья, взмахнул ими и взлетел. Поднявшись на небольшую высоту, он повернул назад и стал кружить над мотоциклом.

— Домой, старина Хуан, быстро! — закричала Гэн Ляньлянь, задрав голову. — Брось эти свои штучки! Вернусь — дам фисташков!

С радостным криком попугай взмыл над кронами деревьев.

Гэн Ляньлянь пожала плечами, завела мотор, уселась, крутанула ручку, и мотоцикл рванул с места. Ветер трепал им волосы. Они промчались по только что заасфальтированной улице и вскоре добрались до места.

Птицеводческий центр «Дунфан» располагался у самых болот, на участке в две сотни му, огороженном проволочной сеткой. Богато отделанные главные ворота смотрелись как мемориальная арка. Двое охранников с портупеями и игрушечными пистолетами на поясе вытянулись, салютуя Гэн Ляньлянь. Получилось у них очень чётко, но выглядело фальшиво и вычурно.

Сразу за воротами, перед насыпным холмом из камней с озера Тайху,[199]

был разбит пруд с фонтаном и журавлями. Они выглядели как живые, но не двигались. Прилетевший красный ара пил воду, а завидев Гэн Ляньлянь, подошёл вразвалочку и уже не отходил.

Вход в большое здание закрывала занавеска из коленцев бамбука. Оттуда выбежал разодетый как клоун Попугай Хань в белых перчатках.

— Младший дядюшка, наконец-то вы к нам пожаловали! Я давно говорил: вот станет у нас налаживаться, начну воздавать за добро, — болтал он, размахивая отливающей серебром палочкой. — Как ни велики небо и земля, им далеко до благодеяний бабушки. Так что первым делом буду воздавать за добро именно ей. Правда, мешку свинины или даже посоху из золота она вряд ли обрадуется. А вот если дядюшку устроить на хорошую работу — точно будет рада.

— Хватит уже языком трепать! — бросила Гэн Ляньлянь с командирской интонацией. — Как у тебя с обучением майны? Ты мне гарантию давал!

— Не волнуйся, дорогая супруга! — расшаркался Попугай и согнулся в поклоне. — Вот увидишь, она у меня несколько песенок распевать будет. А ещё научу её приветствовать гостей — как профессиональный диктор, на прекрасном путунхуа.[200]

— Дядюшка

, — повернулась Гэн Ляньлянь к Цзиньтуну, — о работе потом, сперва проведу вас и всё покажу.

И они направились на павлинью ферму. Больше тысячи павлинов, шаркая ногами, будто от невероятной усталости, равнодушно бродили по площадке, закрытой сверху нейлоновой сеткой. Увидев Гэн Ляньлянь, несколько самцов с белым оперением кокетливо распустили хвосты. Перьев было немного, и проступали синюшные гузки. Бетонированную площадку мыли из шлангов несколько работниц в высоких резиновых сапогах. Вонь от павлинов стояла такая же, как на птицеферме агрохозяйства — запах сохранился в памяти с тех самых лет. Цзиньтун покосился на Гэн Ляньлянь — она же смотрела именно в его сторону.

— А лисы есть? — смутившись, спросил он.

— На болотах есть. Но сюда ещё ни разу не наведывались.

— А зачем столько павлинов?

— Часть ежегодно посылаем в зоопарки по всей стране, а в основном идут на мясо. В «Бэньцао ганму» Ли Шичжэня[201]

сказано, что мясо павлина расслабляет мышцы и улучшает кровообращение, благоприятно воздействует на печень и лёгкие. По последним исследованиям, оно содержит двадцать восемь видов необходимых организму аминокислот и более тридцати видов микроэлементов. По вкусу с павлиньим мясом не сравнится ни курятина, ни голубятина, ни утятина. А самое главное — мясо павлина стимулирует ян и инь…[202]

— Ухмыльнувшись, она впилась взглядом в Цзиньтуна. — Ты ведь, дядюшка, столько ходил с Лао Цзинь по банкетам, неужто не едал наших павлинов? Ну не беда, у нашего замечательного повара фирменное блюдо — «Тыковки с восемью сокровищами из павлина». Приглашаю завтра отведать этот вкуснейший деликатес. Печень павлина — известное лекарственное средство. Раньше считали, что она очень ядовита и нечиста. На самом деле она стимулирует половую активность, помогает при метеоризме и улучшает зрение. Вот у меня глаза почему такие светлые и проницательные? Потому что каждый день перед сном я принимаю стакан настойки павлиньей печени.

Один самец приблизился к сетке и, изогнув шею, стал их разглядывать. Потом вдруг просунул голову с высоким венцом из перьев через отверстие в сетке и клюнул Цзиньтуна в ногу. Гэн Ляньлянь ухватила павлина за тонкую шею, выбрала самое роскошное перо из яркого многоцветия на гузке, взялась за него у самого основания и резко дёрнула. Павлин с жалобным криком отбежал в сторону. Потом взлетел на деревянный насест и, подрагивая веером хвоста, принялся поглаживать клювом больное место. Гэн Ляньлянь вручила перо Цзиньтуну:

— В Юго-Восточной Азии павлиньи перья всегда подносили самым уважаемым друзьям.

— А он не умрёт от боли? — спросил Цзиньтун, разглядывая красивый рисунок на пере.

— Теперь понятно, почему Попугай говорил, что вы сама доброта, — усмехнулась Гэн Ляньлянь. — Так оно и есть. Я не павлин и не знаю, больно ему или нет. Но эти перья приносят хороший доход. Каждый год приходится выдирать их у живых птиц, потому что только в этом случае они смотрятся как живые. Ещё выщипываем перья у фазанов, и тоже только у живых. Лишь тогда из них можно сделать реквизит для актёров пекинской оперы.[203]

Потом

они осмотрели ферму попугаев — высокое, просторное строение с рядами клеток из стальной проволоки в несколько ярусов. Клеток было несколько тысяч, по одной птице в каждой. От птичьего гвалта Цзиньтуна охватило странное волнение, — казалось, вот-вот что-то случится. Понятно, почему работницы затыкают уши ватой: иначе нервное расстройство получить можно.

— У этой декоративной птицы большой рыночный потенциал, — рассказывала Гэн Ляньлянь. — Её, конечно, можно использовать и на мясо. Даланьские чиновники народ рисковый, чего только не едят. Раньше считалось, что жаб есть нельзя, а на самом деле мясо у них очень вкусное, гораздо вкуснее лягушачьего. В прошлом месяце пятьдесят один ресторан из тех, что в ведении городского отдела занятости, стал предлагать знаменитое блюдо «Жаба лакомится мясом лебедя»,[204]

в него входят семь свежеободранных жаб и лебедь с удалёнными внутренностями. Жаб заправляют в брюхо лебедя и готовят на медленном огне. Вообще-то приготовление этого блюда противоречит государственному закону об охране животных, и в последнее время дикого лебедя приходится заменять на домашнего. А лучший способ охраны редких видов диких птиц — одомашнивание. Павлинов, например, мы уже выращиваем почти как бройлеров.

Потом она показала фермы красноголовых журавлей, чёрных аистов, индюков и золотистых фазанов, уточек-мандаринок…

— У птицеводческого центра «Дунфан» два направления деятельности, — продолжала она свой рассказ. — Первое — собирать со всего мира редких птиц, которым грозит истребление, с помощью наших работников выращивать их потомство, тем самым изменяя ситуацию: их ценность уже не будет определяться редкостью, с какой они встречаются в природе. Второе направление — снабжать гурманов по всему миру, удовлетворять спрос любителей новизны. К слову, твой племянник — прекрасный знаток птиц. Он может по голосу птицы определить её характер, отлично понимает птичий язык. Учит разговаривать птиц, которые считаются неговорящими. Ворона, например, только и знает, что каркает, и вроде не скажешь, что способная. А у него одна детские песенки петь научилась. Только вот склад ума у него не больно хозяйственный. Под его руководством центр был по уши в долгах. Сменив его на должности управляющего, я поставила себе основной задачей обратить убытки в прибыль. Я исключительно за то, чтобы превращать птиц в деликатесы на подносе. Ну продашь пару попугаев как декоративных птиц, так при должном уходе они и через десять лет не сдохнут. А вот съеденная пара попугаев за двадцать четыре часа полностью переварится. Продукты питания — самый широкий рынок, но с развитием экономики и повышением материального благосостояния обычная пища некоторых уже не устраивает. Куры, утки, рыба, мясо — всё надоело. Конечно, речь далеко не обо всех, но эта малая часть ест не за свой счёт. Вот на них-то мы и стараемся заработать. Разве простому человеку по карману съесть пару павлинов за тысячу двести юаней? Я в прошлом году в Гуандуне проводила исследование. Так там один крестьянин завёл крокодилью ферму, разводит китайских аллигаторов.[205]

Они под охраной государства, и это сказывается на их цене. Но кто-то на цену не смотрит, может позволить себе всё. Ну а кто не может, тому они не нужны и по дешёвой цене. Их, этих аллигаторов, на сантиметры продают. Покупаешь такого — сто сорок сантиметров от головы до хвоста, по восемьдесят юаней за сантиметр, — и встанет он тебе, пардон, в одиннадцать тысяч двести. Ну, со скидкой, как старому знакомому, себе в убыток, давай десять тысяч и забирай. А если банкет только из крокодильих блюд, значит, там не одни чиновные, а ещё и их любовницы. Трудно сказать, насколько мясо этих крокодилов лучше карпа, но карпа пробовали все, а вот отведать крокодила, аллигатора, позволит себе далеко не каждый. Подожди, вот состаришься, сможешь гордо сказать детям и внукам, мол, едал я в молодости крокодилятину, один большой начальник угощал. Тот крестьянин, что крокодилов стал разводить, теперь, конечно, человек богатый. Думаю, нам надо мыслить ещё шире, не стоит ограничиваться выращиванием отечественных редких видов, нужно искать таких птиц по всему свету. К двухтысячному году планируем застолбить здесь все болота, устроить самый большой в мире птичий рай, музей птиц. Центр «Дунфан» станет главной достопримечательностью Даланя, к нам потянутся туристы, инвесторы, гурманы.

Послушать её — так перспективы блестящие.

— Ну а я? — недоумевал Цзиньтун. — Я-то что буду здесь делать?

— Дядюшка, надеюсь, вы примете моё предложение заведовать отделом по связям с общественностью.


Новоиспечённого завотделом Гэн Ляньлянь послала на десять дней в сауну, к тайской массажистке, а потом в салон красоты на десять сеансов массажа и чистки лица. После этого Цзиньтуну показалось, что он заново родился. Не останавливаясь перед затратами, Гэн Ляньлянь накупила ему самой модной одежды, опрыскала с ног до головы «шанелью» и приставила к нему молодую девушку, на которую возложила все повседневные заботы. Эти траты повергали Цзиньтуна в страшное беспокойство. Вместо того чтобы определить конкретную работу, Гэн Ляньлянь только и делала, что забивала ему голову всевозможными знаниями о птицах, штудировала вместе с ним чертежи, образцы и модели развития Центра. В результате он твёрдо уверился, что от будущего Центра зависит и будущее всего Даланя.

Ночью, когда всё стихло, Цзиньтун ворочался с боку на бок на роскошном матраце фирмы «Симмонс», не в силах заснуть. Теперешняя его жизнь состояла из одних удовольствий — о таком он даже не мечтал. Чего, в конце концов, хочет от него эта предприимчивая женщина с маленькой головкой? Он помассировал грудь и под мышками, где уже начинал накапливаться жирок, и незаметно уснул. Снилось, что он оброс павлиньими перьями. Распустил хвост — и на нём засверкали десятки тысяч разноцветных пятнышек. Тут вдруг появляется Гэн Ляньлянь и ещё какие-то злобные женщины; они собираются выдрать у него перья, чтобы преподнести уважаемым богатым друзьям, приехавшим издалека. Он протестует по-павлиньи. «Так если не выдирать перья, дядюшка, зачем мне тебя откармливать?» Ответ прямой, никакой двусмысленности. И применить его можно и к павлинам, и к людям. Ничего не оставалось, как только покорно подставить гузку. Всё нутро аж похолодело, кожа напряглась так, что иголку не воткнёшь. Гэн Ляньлянь старательно мыла руки в медном тазу, вокруг разносился запах сандала. Вымыла раз, потом ещё раз, а после этого велела работнице в белом халате полить из большого медного чайника с длинным носиком, чтобы сполоснуть. «Дёргай, — вертелось у него на языке, — дёргай, славная племянникова жёнушка, не тяни со своими пытками. Ты хоть понимаешь, что для барана, привязанного к столу мясника, самое мучительное не ощутить пронзающий сердце нож, а смотреть, как мясник точит его и, поточив, пробует на ногте — острый ли?» — «Расслабься! Расслабься! — похлопывала по гузке рука в резиновой перчатке. — И ты, что ли, дядюшка, с этого чудовища и убийцы Сыма Ку пример берёшь? Тот перед смертью всё ци на бороду собирал, даже брадобрей о него бритву сломал». — «Откуда она может знать такое, ведь родилась позже!» Хотя сломанная о Сыма Ку бритва давно уже стала легендой. О нём уже столько легенд сложили, целый воз. Например, якобы во время расстрела пули рикошетили от лба в разные стороны. Такой цигун[206]

выбывает в памяти рассказы о далёком прошлом, когда в Гаоми от великого учителя ихэтуаней[207]

Фань Цзиньбяо отскакивали и мечи, и копья. Потом Сыма Ку якобы увидел на дамбе Сыма Ляна и крикнул: «Сынок!» Этим воспользовался снайпер из уездной расстрельной команды и всадил ему пулю прямо в рот. Только так якобы и удалось отправить его на тот свет. «Напраслина всё это, невестка, — сказал Цзиньтун. — Никакого ци у меня нет, просто боюсь». — «Чего бояться-то? — презрительно фыркнула она. — Подумаешь — перья вырывают. А если бы мошонку отрезали? Вот это был бы шок». — «Не удивительно, что Попугай плачет от тебя день-деньской, — размышлял Цзиньтун. — Страшное дело эти бабы, даже в сравнениях у них одни ножи да винтовки. В прежние годы в агрохозяйстве «Цзяолунхэ» была одна женщина-ветеринар Сяо Дун по прозвищу Тяжёлая Рука. Однажды она должна была кастрировать четырёх мулов для гужевой транспортной бригады. Удалила лишь четыре яичка, а потом отшвырнула нож и ушла. Мулы так и остались стоять со своим хозяйством, как с гроздьями айвы. Заканчивать пришлось Дэну. С тех пор в Далане и бытует сехоуюй:[208]

«Сяо Дун кастрирует мулов — дело не закончено». Гэн Ляньлянь ухватила несколько самых красивых, толстых, как камыш, перьев и с силой дёрнула. Цзиньтун закричал и проснулся в холодном поту. Копчик ныл. В ту ночь было уже не заснуть. Он прислушивался к поединкам птиц на болотах, вспоминал свой сон и пытался истолковать его, как учили зэки в лагере.

Наутро Гэн Ляньлянь пригласила его к себе в кабинет на завтрак. Этой чести удостоился и её муж, мастер по обучению птиц Попугай Хань. При входе их приветствовала с золотой жёрдочки взъерошенная чёрная майна: «Здравствуй! Здравствуй!» Цзиньтун не поверил, что это сказала птица, и стал оглядываться, ища источник звука. «Шангуань Цзиньтун! Шангуань Цзиньтун!» — снова заговорила майна, окончательно повергнув его в изумление. — «Здравствуй, здравствуй! — кивнул он в ответ. — А тебя как зовут?» — «Ублюдок! Ублюдок!» — закричала птица, распушив хвост.

— Вот, полюбуйся, чему ты обучил своё сокровище! — повернулась к мужу Гэн Ляньлянь.

— Ублюдок! — поддал птице Попугай.

«Ублюдок! Ублюдок!» — повторила чуть не шлёпнувшаяся с жёрдочки майна.

— Вот, мать её! — сконфузился Попугай. — Ну не дура, а? Как маленький ребёнок: до посинения учишь говорить что-то приличное — и всё впустую. А сквернословию и учить не надо!

Гэн Ляньлянь предложила Цзиньтуну свежего молока и глазунью из страусиных яиц. Сама поела немного, как птичка. Цзиньтун же наелся, как боров.

— Войско обучают тысячу дней, а ведут в бой единожды,[209]

дядюшка, — заговорила она, попивая кофе «Нестле», от которого разносился восхитительный аромат. — Пришло время браться за самое главное — как говорится, отправляться на защиту заставы.

Цзиньтун даже икать начал:

— И что же — ик! — я могу — ик! — делать?

Гэн Ляньлянь это явно раздражало, и она, не скрывая неудовольствия, уставилась на него жёстким взглядом серых глаз. И глаза её, изначально красивые и мягкие, вдруг стали невероятно страшными. Вспомнилась её мать, вспомнились питоны на болотах, которым ничего не стоит проглотить дикого гуся. От испуга икание тут же прекратилось.

— Сделать ты можешь много чего! — Змееподобные глаза блеснули по-человечески тепло, снова став обворожительными. — Что нужно в первую очередь для осуществления наших грандиозных планов, дядюшка? Конечно деньги. Деньги нужны, чтобы ходить по саунам, чтобы приглашать нежных, грудастых тайских массажисток. Знаешь, сколько стоит яйцо страуса, которое мы только что съели? — Она выставила пять пальцев. — Пятьдесят? Пятьсот? Пять тысяч юаней! На всё, что мы делаем, нужны деньги. Центру «Дунфан» нужно развиваться, и на это необходимо ещё больше денег. Не восемьдесят-сто тысяч, и не один-два миллиона, а десятки, сотни миллионов! Нужна государственная поддержка, банковские кредиты. Банки принадлежат государству, управляющие банками делают то, что говорит мэр, а к кому прислушается мэр? — Она усмехнулась. — А мэр, дядюшка, прислушается к вам!

От этих слов Цзиньтун струхнул так, что заикал снова.

— Дядюшка, дядюшка, без паники, — продолжала Гэн Ляньлянь. — Слушайте внимательно, что я скажу. Новый мэр Даланя не кто иной, как ваша учительница Цзи Цюнчжи! По информации из надёжных источников, первым человеком, о котором она стала наводить справки, вступив в должность, были именно вы. Вы только представьте себе, дядюшка: столько лет прошло, а она помнит вас — какое это должно быть глубокое чувство!

— Стало быть, я пойду к ней и скажу: «Учительница Цзи, я, Шангуань Цзиньтун, прошу вас предоставить птицеводческому центру жены моего племянника кредит на сумму сто тысяч юаней?»

Гэн Ляньлянь громко расхохоталась и, отбросив всякое уважение к старшим, похлопала его по плечу:

— Дядюшка, глупенький мой дядюшка, вот уж сама простота! Сейчас я вам всё расскажу.

Последующие две недели Попугай Хань дрессировал птиц, а Гэн Ляньлянь день и ночь дрессировала Цзиньтуна, обучая, как нужно вести себя и что говорить одинокой женщине, в руках которой сосредоточена большая власть. Накануне дня рождения Цзи Цюнчжи они провели в спальне Гэн Ляньлянь генеральную репетицию. Гэн Ляньлянь, в одной белоснежной ночной сорочке, изображала мэра: тонкая сигарета в одной руке, бокал вина в другой, флакончик с афродизиаком в изголовье кровати, расшитые тапочки на ногах. Цзиньтун в отглаженном костюме, благоухающий французским одеколоном, держа перед собой целую охапку павлиньих перьев и только что обученного попугая на руке, несильно толкает обитую кожей дверь…


Открыв дверь, он замирает, поражённый суровым обликом Цзи Цюнчжи. Никакой ночной сорочки, наполовину открывающей грудь, как у Гэн Ляньлянь. Старая армейская форма с застёжкой на мужскую сторону, даже воротник на френче застёгнут наглухо. Ни сигарет, ни бокала вина, ни тем более афродизиака. И приняла она его, вообще-то, не в спальне. С ксерокопией какого-то документа в руках и большой, как у Сталина, трубкой во рту она устроилась на старом плетёном стуле, задрав на рабочий стол ноги в пропотевших нейлоновых носках. Курила она вонючую махорку и шумно прихлёбывала чёрный чай из огромной, с небольшое ведёрко, обшарпанной кружки с надписью «Агрохозяйство Цзяолунхэ». Когда Цзиньтун вошёл, она отшвырнула документ и выругалась:

— Сволочи, клопы вонючие!

От страха ноги у Цзиньтуна подкосились, и он чуть не рухнул на колени. Она сняла ноги со стола и сунула в туфли:

— Шангуань Цзиньтун, заходи, не бойся, это я не тебе!

По инструкции Гэн Ляньлянь следовало согнуться в глубоком поклоне, а потом со слезами на глазах впиться взглядом в её «нежную белую грудь». Но ненадолго, на несколько секунд, потому что более долгий взгляд может говорить о недобрых намерениях, а слишком короткий — о недостаточной близости. После этого нужно было сказать: «Дорогая учительница Цзи, вы ещё помните своего скромного ученика?»

Но Цзи Цюнчжи не дала ему и рта раскрыть, назвала по имени и с прежней живостью в глазах оглядела с ног до головы. Под её взглядом тело зачесалось, захотелось отшвырнуть то, что было в руках, и убежать. Поведя носом, она усмехнулась:

— Сколько, интересно, духов вылила на тебя Гэн Ляньлянь? — Встала и распахнула створку окна. В комнату ворвался прохладный вечерний бриз. Вдалеке огнями праздничного салюта сверкали искры электросварки на высокой стальной конструкции. — Садись, — предложила она. — Правда, и угостить тебя нечем. Выпей воды, если хочешь. — Она взяла с чайного столика кружку без ручки и глянула на дно: — Ладно, слишком грязная, а мыть лень. Старею, время никого не щадит. Набегаешься за день, ноги распухают, как пампушки.

«Когда она упомянет возраст, скажет, что постарела, запомни, дядюшка, ты не должен соглашаться. Пусть она вся в морщинах, как мочалка, ты всё равно должен сказать…» И он, как учёный попугай, повторил:

— Вы, учительница, может, пополнели самую малость, а в остальном выглядите так же, как и много лет назад, когда учили нас петь песни. Вам на вид лет двадцать восемь, ну никак не больше тридцати!

— Это всё Гэн Ляньлянь тебя научила? — презрительно усмехнулась Цзи Цюнчжи.

— Да, — покраснел он.

— Просто заучив слова, песню не споёшь, Цзиньтун! Со мной все эти трюки с подхалимажем не проходят, бесполезно. Какое «не больше тридцати»! «Постаревшая наложница Сюй преуспевает в любовных делах»,[210]

что ли? Глупость какая! Неужто я сама не знаю, старая я или нет! Волосы все седые, зрение слабеет, зубы скоро повыпадают, кожа дряблая. И ещё много чего, о чём уж и не говорю. В лицо льстят, а чуть отвернёшься — проклинают. Боятся меня, а сами только и думают: «Вот ведь не сдохнет никак, ведьма старая!» Тебя за откровенность сегодня пожалею, а то вытурила бы в два счёта. Садись, садись, не стой.

Цзиньтун протянул ей охапку павлиньих перьев:

— Учительница Цзи, это просила вручить вам Гэн Ляньлянь. — «Будете вручать павлиньи перья, дядюшка, обязательно скажите: «Учительница, дарю вам на день рождения пятьдесят пять павлиньих перьев и желаю быть такой же красивой», — вспомнились её наставления.

— Снова бредятина, — заключила Цзи Цюнчжи. — У павлинов только самцы красивые, а самки уродливее старых куриц. Отнеси-ка ты ей эти пёрышки назад. А это говорящий попугай, что ли? — ткнула она в сторону покрытой красным шёлком клетки. — Сними-ка, погляжу.

Цзиньтун откинул покрывало и постучал по клетке. Сонный попугай забил крыльями и недовольно завопил: «Здравствуйте! Здравствуйте! Учительница Цзи, здравствуйте!» Цзи Цюнчжи хлопнула по клетке и так напугала попугая, что тот заметался, натыкаясь на проволоку и взмахивая крыльями.

— Ага, добра тебе,[211]

как же! — вздохнула Цзи Цюнчжи. — Ничего доброго. — Она набила трубку и стала посасывать её, причмокивая, как беззубый старик. — Посеял Пичуга Хань драконово семя, а выросла блоха на верёвочке! Зачем тебя Гэн Ляньлянь прислала?

— Чтобы я пригласил вас посетить птицеводческий центр «Дунфан», — пробормотал Цзиньтун.

— Цель у неё не в этом. — Цзи Цюнчжи отхлебнула из кружки. И вдруг хряснула ею по столу. — Кредит выбить — вот что ей на самом деле нужно!


Глава 50

Благодаря Цзи Цюнчжи авторитет Цзиньтуна вырос. В один из весенних дней, когда цвели персики, она во главе наиболее влиятельных городских чиновников, а также специально приглашённых менеджеров Строительного банка, Банка промышленности и торговли, Народного банка и Агробанка приехала в птицеводческий центр с инспекцией. Всегда представительная Лу Шэнли была одета в тот день просто и без претензий, но те, кто разбирался, прекрасно видели, что эта простота лишь изощрённый макияж и вроде бы скромные с виду вещи — дорогие, импортные.

К главным воротам Центра подъехало более сорока автомобилей известных марок. На воротах, в двух трёхметровых красных дворцовых фонарях, заливались на все лады более сотни жаворонков. Попугай Хань обучил их начинать трели при рокоте автомобильных моторов. Он постарался: шары фонарей содрогались от пения, и эти непередаваемо чудесные звуки заставляли забыть обо всём на свете. На арке ворот ласточки-саланганы соорудили более семидесяти гнёзд. Как удалось Попугаю подвигнуть их на это — одному богу известно. Кроме названия этой ласточки по-английски на деревянной табличке можно было прочитать краткие сведения о ней на двух языках. Особо отмечалось, что белоснежное, почти прозрачное ласточкино гнездо славится исключительными питательными свойствами и стоимость одного гнезда составляет три тысячи юаней. Специально для этого дня Гэн Ляньлянь распорядилась спрятать в рощице посреди Центра множество громкоговорителей, и из них звучал записанный на плёнку чарующий птичий щебет. На четырёх больших щитах, установленных на насыпном холме сразу при входе, красовалось четыре больших иероглифа: «Няо юй хуа сян» — «Птицы говорят, цветы звучат». Поначалу все думали, что это ошибка, но тут же понимали, что этот «сян»[212]

очень даже к месту. Воздух полнился птичьими трелями, и казалось, цветы тоже поют. Во дворе стайка блестяще выдрессированных фазанов исполняла танец встречи гостей. Они то приближались друг к другу, чуть ли не обнимаясь, то быстро кружились, двигаясь абсолютно в такт музыке. Какие же это фазаны! Это благородные шэньши,[213]

джентльмены (для красоты Попугай отобрал только самцов), — стайка настоящих, изысканно одетых, летящих в танце шэньши.

Гэн Ляньлянь и Цзиньтун провели посетителей в большой зал птичьих представлений. Там в церемониальном наряде, расшитом красными цветами, поджидал гостей с дирижёрской палочкой наготове Попугай Хань. Как только они вошли, работница повернула рубильник, зажглись разноцветные светильники, и с жёрдочки прямо напротив входа двадцать волнистых попугайчиков закричали в унисон: «Добро пожаловать, добро пожаловать! Сердечно приветствуем! Добро пожаловать, добро пожаловать! Сердечно приветствуем!» Растроганные гости зааплодировали. Впорхнувшие следом чижи с розовыми бумажными свитками в клювах вложили их в руки каждому посетителю. Развернув свитки, те прочитали: «Приветствуем высоких гостей, прибывших дать руководящие указания! Просим высказывать ваши ценные критические замечания!» Гости аж языком защёлкали от восхищения. Программу продолжили две хохлатые майны в крошечных красных халатиках и зелёных шапочках. Они вразвалочку вышли на сцену перед микрофоном и нежными голосками заговорили: «Здравствуйте, дамы и господа! Добро пожаловать в птицеводческий центр, Дунфан». Просим высказывать ваши ценные критические замечания». Когда одна заканчивала фразу, другая тут же повторяла её на беглом английском.

— Чисто оксфордское произношение, — отметил прекрасно владеющий английским начальник отдела внешней торговли.

«А теперь вашему вниманию предлагается сольное исполнение «Песни освобождению женщины». Исполнитель — священная майна».

Одетая в сиреневое платьице майна подошла к микрофону и низко поклонилась, продемонстрировав два ярко-жёлтых пятна на голове: «Сегодня я исполняю историческую песню, которая посвящается уважаемому мэру Цзи. Надеюсь, вам понравится. Спасибо!» Ещё один глубокий поклон — ещё раз жёлтые пятна. На сцену выскочили десять канареек и в унисон взяли начальные ноты. Раскачиваясь, запела и майна:

Старый уклад с мрачным колодцем сравню, сухим и бездонным,

в нём мы — угнетённый народ, а женщин бесправней нет.

Новое общество с солнцем сравню, благодатным, дарящим,

Несёт для всего народа, для женщин свободы свет.

Зрители бурно зааплодировали. Гэн Ляньлянь и Цзиньтун украдкой наблюдали за Цзи Цюнчжи. Её лицо не дрогнуло, она не хлопала и не кричала «браво». Обеспокоенная Гэн Ляньлянь незаметно толкнула его локтем:

— Что это со старушкой?

Цзиньтун лишь помотал головой.

Гэн Ляньлянь кашлянула, привлекая внимание:

— А теперь приглашаем уважаемых гостей перекусить. Наш Центр образован недавно, средства ограничены, и угощение будет скромное. Просим на банкет из ста птиц.

К микрофону снова подбежали ведущие майны и в один голос заговорили: «Банкет из ста птиц, банкет из ста птиц, для изысканного вкуса нет границ. Для любителей поесть изрядно — страусы, для малоежек — колибри. Кряква, голубой ушастый фазан. Японский журавль, королевский фазан. Козодой серпокрылый, гриф бурый. Дрофа, крапивник красный, дубонос. Уточка-мандаринка, пеликан, китайский соловей. Иволга черноголовая, хуамея, дятел. Лебедь, баклан, фламинго…»

Не дожидаясь перечисления всех блюд, Цзи Цюнчжи повернулась и с каменным лицом зашагала к выходу. За ней, не скрывая своего разочарования, потянулись подчинённые.

Как только Цзи Цюнчжи села в машину, Гэн Ляньлянь со злостью топнула ногой:

— Вот ведь не сдохнет никак, ведьма старая!

На следующий день до ушей Гэн Ляньлянь донесли основное содержание проведённого мэром совещания. «Не птицеводческий центр, а балаган какой-то! — ругалась Цзи Цюнчжи. — И пока я мэр города, ни одного фэня государственных кредитов этот балаган не получит!»

— Сволочь старая! — ухмыльнулась Гэн Ляньлянь. — А мы, как говорится, почитаем арию верхом на муле, — вспомнила она известный сехоуюй,[214]

— поживём — увидим.

Она велела Цзиньтуну развезти по домам всем, кто посетил тогда Центр — за исключением Цзи Цюнчжи, конечно, — заранее приготовленные подарки: по цзиню ласточкиных гнёзд и по букету павлиньих перьев. Особо важным гостям, таким как заведующие филиалами банков, добавили ещё цзинь.

— Невестка, мне с таким делом… не справиться… — выдавил из себя Цзиньтун.

Серые глазки Гэн Ляньлянь вмиг стали змеиными:

— А коли не справиться — что поделаешь, поищите себе работу в другом месте, — ледяным тоном заявила она. — Может, эта ваша добренькая учительница подыщет вам чёрную чиновничью шапку.[215]

— А

если взять дядюшку охранником на ворота или ещё кем-нибудь? — встрял Попугай.

— Помолчи лучше! — окрысилась на него Гэн Ляньлянь. — Он твой дядюшка, а не мой! У меня здесь не богадельня.

— Кто же режет осла после того, как смолото зерно… — промямлил Попугай.

Гэн Ляньлянь запустила в него чашкой с кофе. Глаза засверкали желтизной, и она, разинув рот, заорала:

— Вон! Вон! Оба вон отсюда! Лучше не выводите меня, не то изрублю на куски и орлам скормлю!

У Цзиньтуна аж сердце захолонуло.

— Смертию повинен, невестка, виноват, виноват, — затараторил он, сцепив руки перед собой.[216]

— Только не серчайте на племянника. Ухожу, ухожу. Вы меня кормили, одевали, всё верну. Буду утиль собирать, пустые бутылки сдавать, накоплю…

— Гляди, какие амбиции! — съязвила Гэн Ляньлянь. — Да ты полный болван, такие — кто за титьку, как ты, цепляется — хуже собак живут! Я на твоём месте давно бы на кривом дереве повесилась! Вот ведь посеял пастор Мюррей драконово семя, а выросла блоха на верёвочке. Нет, тебе и до блохи далеко, она хоть прыгает на полметра. Клоп ты, а может, и не клоп, скорее вошь — вошь белая, три года не кормленная!

Безжалостные, как нож мясника, речи Гэн Ляньлянь искромсали его в кровавые клочья. Зажав уши руками, Цзиньтун кубарем вылетел из Центра и понёсся как угорелый. Не помня себя, забежал в камыши. Там торчали не срезанные в прошлом году стебли; уже поднялась новая поросль в полчи высотой, и, забравшись туда, он на время оказался отрезанным от внешнего мира. Высохшие жёлтые листья шуршали под ветерком, а от влажной земли тянуло горечью новых ростков. Казалось, сердце вот-вот разорвётся от боли. Он упал на землю, колотя измазанными в глине руками по своей неразумной голове и причитая по-старушечьи:

— И зачем ты только родила меня, мама! Зачем вырастила такого никчёмного человека, как я, почему сразу не утопила в поганом ведре! Мама, я всю жизнь не человек и не призрак. Надо мной смеются и взрослые и дети, мужчины и женщины, живые и мёртвые… Не хочет больше жить твой сын, мама, уйти хочет из этого мира! Отвори очи, правитель небесный, порази молнией своей! Разверзнись, мать сыра земля, уготовь место, чтобы упокоить меня. Не могу я больше, мама, когда все поносят и тычут пальцами…

Он изнемог от слёз, но на холодной земле долго не полежишь, пришлось подняться. Высморкал покрасневший нос, вытер лицо. Он выплакался, и на душе полегчало. С камыша свисало старое гнездо сорокопута, а между стеблями скользил полоз. Цзиньтун замер, поздравив себя с тем, что змея не заползла ему в штаны, когда он валялся на земле. Птичье гнездо напомнило про птицеводческий центр, а при взгляде на змею вспомнилась Гэн Ляньлянь. Он со злостью пнул гнездо ногой. Но оно было прикреплено к стеблю конским волосом — он и гнездо не сбил, и сам чуть не свалился. И всё равно — оторвал его руками, швырнул на землю и стал топтать, подпрыгивая и выкрикивая:

— Птичий центр поганый! Вот тебе, растопчу на мелкие кусочки, сучий потрох!

От расправы с гнездом он распалился ещё пуще. Нагнулся и сломал камышину, порезав при этом ладонь острыми листьями. Не обращая внимания на боль, поднял камышину вверх и бросился вдогонку за полозом. Тот стремительно скользил меж лиловыми стеблями молодых побегов.

— Гэн Ляньлянь, змея подколодная! — Он занёс камышину над головой. — Сейчас покажу тебе, как смеяться надо мной! Жизнью за это заплатишь! — И с силой хряснул по змее. Попал он или нет, но та мгновенно свернулась клубком, угрожающе подняла голову в чёрных полосках и зашипела, высовывая язык и не сводя с него недобрых глаз, серых с белизной. Он аж похолодел, волосы встали дыбом. Собрался было ударить ещё раз, но, заметив, что змея приближается, с криком «Мама!» отбросил своё оружие и бросился прочь, не обращая внимания на листья камыша, секущие лицо и глаза. Остановился, чтобы перевести дух, лишь оглянувшись и убедившись, что змея не преследует его. Руки и ноги ослабели, голова кружилась, живот подвело от голода. Вдалеке в лучах солнца ослепительно сверкала высокая арка ворот центра «Дунфан», и до самых облаков разносились крики журавлей. Ещё вчера в это время он ел второй завтрак. Сладкий привкус молока, аромат хлеба, дух свежеприготовленных перепелов и фазанов… Он уже начал сожалеть о своём опрометчивом поступке. И чего он убежал из Центра? Ну развёз бы подарки — разве это повредило бы его репутации? Шлёпнул себя по щеке — не больно. Шлёпнул ещё раз — чувствуется. Потом двинул так, что аж подпрыгнул от боли, щека загорелась.

— Эх, Шангуань Цзиньтун, болван ты болван, — выругался он вслух. — Всё репутацию берёг, а только бед себе нажил!

И тут ноги сами повели его к птицеводческому центру. «Истинный муж должен уметь применяться к обстоятельствам, как говорится, уметь растягиваться и уметь сгибаться. Так что давай, покайся перед Гэн Ляньлянь, извинись, признай, что был неправ, попросись обратно. Да и о какой потере лица можно говорить в такой ситуации? Лицо, репутация — это лишь богатенькие могут себе позволить. Ну обозвали тебя клопом — так ты ведь не стал им? И в вошь не превратился, когда тебя вошью обругали». Так, осыпая себя упрёками, сетуя, прощая себя, вразумляя, уговаривая и поучая, он незаметно очутился у ворот.

В нерешительности он ходил перед ними туда-сюда. Несколько раз уже собирался было войти, но в последний момент отступал. Ну да, конечно, у истинного мужа слово не воробей. Если здесь не богадельня, пригреют в другом месте. Хорошая лошадь на потравленном лугу не пасётся. Умирать с голоду, но не склонять головы, не прятаться от ледяного ветра, даже замерзая. Не хлебом единым, как говорится. Хоть и в нужде живём, силы воли хватает. «С начала времён смерти не избежал никто, верность моя воссияет вовеки в анналах истории».[217]

Он перебирал одно речение за другим, чтобы собраться с духом, но, сделав несколько шагов, поворачивал обратно. Так и метался. «Вот бы столкнуться у ворот с Попугаем Ханем или Гэн Ляньлянь!» Но заслышав крик Попугая, он спешно юркнул за дерево. Так и простоял у ворот, пока солнце не закатилось за горы. Задрав голову, увидел льющийся из комнаты Гэн Ляньлянь мягкий свет, и душа исполнилась печали. Смотрел долго, но в голову ничего умного так и не пришло, и, волоча свои длинные ноги, он потащился в сторону оживлённых городских улиц.

Видимо, тянуло на запах съестного, и он сам не понял, как очутился на улочке, где шла вечерняя торговля местными деликатесами. Когда-то здесь набирал учеников и обучал боевым искусствам мастер ушу Комета Гуань, а теперь тут был обжорный ряд. Лавки по обе стороны улочки ещё открыты, над входом мигают неоновые вывески. Торговцы поджидают клиентов, прислонившись к косякам дверей и ловко сплёвывая шелуху арбузных семечек. Но заходят в лавки немногие, привлекает сама улочка. На позеленевших каменных плитах стоит вода. Тёплый свет от протянутых на скорую руку по обеим сторонам улочки гирлянд с большими красными абажурами играет на мокрых плитах зеленоватыми бликами. Лица уличных торговцев — все в белом, в высоких колпаках — отливают маслянистым блеском. Иероглифы на большом щите гласят: «Молчание — золото. Ртом здесь жуют, а не разглагольствуют. Промолчи и награду получи». «Вот уж не думал, что правила снежного торжка возродятся на улочке закусочных». В розовой от красных фонарей дымке продавцы обращались к покупателям мимикой и жестами, и вся улочка казалась таинственной и нездешней. В этой странной, но весёлой атмосфере — не розыгрыш и не шутка — порхали стайки ярко разодетых парней и девушек — в обнимку или держась за руки, но строго соблюдая запрет на разговоры. То здесь поклюют, то там, и всё — продавцы и покупатели — относятся к этой игре со всей серьёзностью. На этой безгласной улочке Цзиньтун почувствовал себя уютно, как дома, и позабыл на время про голод и пережитые днём унижения. Казалось, это молчание уничтожило все барьеры между людьми. Самое главное — взять себя в руки, чтобы язык перестал навлекать неприятности, а стал органом, у которого одна конкретная функция. И он зашагал дальше по скользким каменным плиткам.

Для стоящей неподалёку обнявшейся парочки молодая девушка с тонкими чертами лица готовила в кипящем масле больших тёмно-красных раков с длинными клешнями. Раки, блестевшие как лакированные, ползали в стоящем перед ней большом пластмассовом тазу. Многозначительным взглядом она подозвала Цзиньтуна. Он глянул на ценник и торопливо отвернулся. В кармане завалялся всего один юань — даже клешни не купишь. Чуть дальше, в освещённой красным светом корзине, поблёскивали змеи. Они были живые, хоть и свернулись кольцами, как мёртвые. За большим, покрытым клеёнкой столом сидели четверо полицейских в штатском. Выражения лиц миролюбивые, без какой-либо «готовности дать отпор противнику». Хозяину здесь помогала скуластая девушка с впалыми глазами, в синем платке — а может, молодая женщина, потому что при размашистых движениях грудь у неё колыхалась, как лянфэнь,[218]

чего не бывает с упругими грудками девственниц; она разделывала змей на деревянной доске. Живые змеи в её руках вели себя как мёртвые, и она будто забыла про их ядовитые зубы. Не глядя нашаривала змею в корзине, как морковку, вытаскивала, клала на доску и одним ударом отсекала голову. Потом вешала змею на гвоздь, бралась за кожу обеими руками и стягивала её, как чулок. Неуловимым движением вскрывала на доске эту ещё шевелящуюся голую палку, вынимала жёлчный пузырь, удаляла позвоночник и бросала тушку хозяину, смуглому толстяку, который орудовал ножом за большим столом. Тот сначала отбивал тушку обухом ножа, потом остриём мгновенно нарезал на тонкие, как бумага, прозрачные ломтики. В это время девица успевала разделать ещё пяток змей. Теперь она вынимала из кипящего котла ломтик за ломтиком и поставила перед полицейскими целую горку. Они переглянулись с одобрительными ухмылками, подняли тяжёлые кружки с пенистым золотистым пивом, со звоном сдвинули их и осушили. Цепляя палочками ломтики змеи, макали их в горячую воду и отправляли в рот.

Поглядывая по сторонам, Цзиньтун миновал продавцов жареных перепелов и воробьёв, доуфу со свиной кровью, пирожков с жареной рыбёшкой, каши «бабао ляньцзы чжоу»,[219]

крабов в вине, супа из овечьих потрохов, блинчиков с ослятиной, говядины в соевом соусе и тушёных бараньих яиц, пельменей «танъюань»[220]

и супа с клёцками «хуньтунь», жареных кузнечиков, цикад, червей шелкопряда, пчёл… Еда из самых разных мест собралась здесь под вывеской деликатесов дунбэйского Гаоми. От такого широкого выбора дух захватывало. Пару десятилетий назад он и не слыхивал, чтобы кто-то осмелился есть змей. А нынче, говорят, сын Фан Баньцю на спор завернул змею в блин вместе с зелёным луком и, макая в свежеприготовленный бобовый соус и запивая гаоляновым вином, схрупал с таким смаком, что за ушами пищало. На позеленевших плитках узкой улочки люди тёрлись плечами и спинами, сталкивались, но из-за обета молчания были чрезвычайно дружелюбны. Слышалось лишь шкворчание масла в котлах, стук ножей о разделочные доски, чавканье да отчаянные крики птиц, которых тут же и резали.

Смешавшись с жителями нового города, которые пришли сюда, чтобы перекусить и поиграть в немых, Цзиньтун вдоволь насмотрелся на вкусную еду, навдыхал чудесных запахов. В конце концов выяснилось, что чашка чая из большого чайника с кривым носиком стоит как раз один юань. Он подошёл к посвистывающему чайнику поближе, ощущая горьковатый аромат чая, и тут вдруг заметил Одногрудую Цзинь. Она сидела неподалёку с каким-то светлолицым мужчиной средних лет, и они ухаживали друг за другом, накалывая кусочки жареных лягушачьих лапок на бамбуковые зубочистки и отправляя в рот один другому. При виде таких нежностей он просто оторопел. Опустив голову, юркнул в сторону и спрятался за столб, обклеенный ворохом рекламных объявлений, приглашающих лечиться от венерических болезней. В глаза и нос пахнуло аммиаком, и стало ясно, что тут мужчины справляют малую нужду. Он стоял в тени, а Лао Цзинь было видно очень хорошо. Похожий на кочан цветной капусты тюрбан на голове, волосы чёрные, блестящие: может, крашеные, а может — парик. Под покровом ночи и пожилая выглядит моложе, а косметикой можно и из уродины сделать красотку. Вот Лао Цзинь и сияет под нежным светом красных фонарей, как серебряный таз. Пухлые красные губы, грудь вперёд, корсет торчит, как балдахин императорского кортежа, — гулящая баба, да и только. Полюбуйтесь, как старается подать себя, смотреть тошно! Дрянь крашеная! Гуляет старуха — стяжает позор, дочь станет шлюха, сын будет вор. Про себя он крыл её и в то же время страшно завидовал этому светлолицему. В это время кто-то царапнул его по ноге когтистой лапой. Он подумал, что это кошка, но, опустив голову, увидел молодого инвалида с огромными чёрными глазами и шеей как у страуса; тот передвигался на руках, как Сунь Буянь. Инвалид протянул маленькую руку со скрюченными пальцами, глядя жалобно и с надеждой. Сердце у Цзиньтуна заныло — в этом полутёмном, безгласном мире оно размякло, как клейкий пирожок. Даже нищий инвалид не хочет нарушать правила ночного торжка! Растроганный, Цзиньтун почувствовал, что не может отказать этому юноше, ещё более несчастному, чем он сам, и после некоторого колебания подал ему зажатую в руке бумажку. Тот поклонился, развернулся и пошлёпал к большому чайнику с кривым носиком. Когда нищий наливал себе чай, Цзиньтун почувствовал запоздалое сожаление. Лао Цзинь сидела на прежнем месте, и он не смел выйти из своего укрытия. Чтобы убить время и из действительной потребности, он встал к бетонному столбу и начал поливать его. Не успел он закончить свои дела, как чья-то большая рука крепко ухватила его сзади за плечо. Это была седовласая старуха, и её суровое лицо говорило, что для неё нет разницы между мужчинами и женщинами. На руке — красная повязка, на груди — удостоверение санинспектора, выданное городским управлением здравоохранения, на плече — потрёпанная кожаная сумка. Она ткнула пальцем в надпись на стене: «Справлять нужду запрещается!» Потом указала на беджик, на повязку, помахала у него перед носом растопыренной ладонью, вытащила из сумки квитанцию и сунула ему в руки. «Штраф за отправление малой нужды в неположенном месте — пять юаней. Данная квитанция документом отчётности не является». Цзиньтун похлопал себя по карманам и развёл руками. На каменном лице старухи ничего не отразилось — исключения для него явно не сделают. Он поспешно поклонился, сомкнув руки перед грудью, и постучал себя кулаком по голове в знак того, что раскаивается и больше не будет. Старуха холодно взирала на его спектакль. Полагая, что уже прощён, он собрался было проскользнуть мимо, но она преградила ему дорогу. В какую сторону он ни пытался прорваться, старуха везде оказывалась на его пути и тянула к нему руки. Он указал на карманы, предлагая ей поискать самой. Старуха мотала головой, давая понять, что в карманы не полезет, но руки не убирала. Наконец Цзиньтун с силой оттолкнул её и рванул вдоль тёмной стены. Криков вслед ему не было, лишь заливался свисток.

Было уже за полночь, змеиным выползком шуршал влажный юго-восточный ветер. Цзиньтун бродил по улицам, но ноги снова привели к ночному торжку. Продавцы с товаром уже исчезли. Гирлянд тоже не было, и лишь тусклый свет уличных фонарей освещал забросанную перьями и змеиными шкурками улочку. Сейчас её мели дворники. Там же, на улочке, устроили беззвучную потасовку молодые хулиганы. Заметив Цзиньтуна, хулиганы приостановились и вытаращились на него. К его изумлению, самым активным в потасовке был тот самый подросток-инвалид, что принял у него милостыню. Ноги у него были вполне здоровые, а инвалидское седалище и «утюжки» куда-то делись. Расстроенный Цзиньтун проклинал себя за мягкотелость, за своё легковерие, но в то же время не мог не отдать должное хитроумию юнца. Хулиганы переглянулись, юнец подмигнул им, и они, окружив Цзиньтуна, повалили его на землю. Стащили костюм, кожаные туфли — всё до трусов. Потом раздался звонкий свист, и они растворились во тьме, как рыба в океане.

Полуголый, босой он отправился на их поиски. Тут уже было не до соблюдения тишины, он разражался то громкими ругательствами, то жалобными причитаниями. Ногам, изнеженным водными процедурами в сауне, было больно ступать по обломкам кирпичей и битой черепице; леденящий ночной туман пронизывал выхоленную тайскими массажистками кожу. Пришло осознание того, что живущие всю жизнь в аду не очень-то обращают внимание на адские муки. Им могут в полной мере ужаснуться лишь те, кто побывал в раю. Казалось, он очутился в самых глубинах ада — страшнее некуда. Стоило подумать об обжигающем тепле в сауне, как холод пронизывал до костей. Вспомнились дни страсти и наслаждения с Одногрудой Цзинь. Сейчас он тоже голый, но тогда это было счастье, а теперь что? Долговязый, метр восемьдесят, шатался он по улицам в глубокой ночи — настоящий живой труп.


Городская мэрия издала указ, запрещающий держать собак, и хозяева выбрасывали их на улицу десятками. Свирепые, как фашисты, немецкие овчарки, внушительные, как львы, тибетские мастифы, шарпеи с отвислой, как свиная печёнка, кожей и взъерошенные шавки — они сбивались в разномастные своры. Обитали на свалках, то наедаясь до отвала, то бегая с подведёнными от голода животами, еле волоча хвосты. Больше всего они ненавидели подразделение городского управления охраны окружающей среды по борьбе с собаками. Цзиньтун слышал, что несколько свирепых псов утащили из детского сада и сожрали маленького сынишку командира этого подразделения Чжан Хуачана, безошибочно выбрав его среди множества других детей. Сын Чжана в это время сидел на карусели. И тут вдруг с подвесного моста, как ястреб, вылетела чёрная овчарка. Одним прыжком она очутилась возле бедного ребёнка и вцепилась ему сзади в шею. На помощь ей откуда-то примчались ещё несколько разномастных псов, и они, не торопясь, чуть ли не горделиво, утащили наследника командира отряда на глазах у окаменевших от страха воспитательниц. Известный ведущий программ городского радио, выступавший под псевдонимом Единорог, посвятил этому буквально парализовавшему город происшествию целую серию репортажей, сделав поразительное заключение, что под видом собачьей своры орудует банда преступников. Тогда Цзиньтун одевался и ел как король и пропустил всё это мимо ушей. А теперь хочешь не хочешь — задумаешься. Как раз в это время проводился месячник «Люби свой город, соблюдай чистоту». Далань немного почистили от мусора, и своры собак рыскали голодными. На вооружении борцов с собаками недавно появились импортные скорострельные винтовки с лазерным прицелом, и днём псы прятались по сточным канавам, боясь высунуть нос. Лишь после полуночи они вылезали в поисках пищи и уже разодрали и изгрызли кожаный диван в мебельном магазине «Ева». Для полуголого, сверкающего белой плотью Цзиньтуна разгуливать по городу было крайне опасно. Глядя на ощетинившегося чёрного мастифа с круглыми от ярости глазами, он вспомнил, как во время «культурной революции» уже проявивший свой талант публициста Единорог сообщал, что, по сведениям из достоверных источников, тибетский мастиф — это одетый в собачью шкуру рецидивист Цзан Сяо. Сейчас он присмотрелся — а и впрямь под собачьей шкурой-то человек! Сцепив руки перед грудью, он торопливо взмолился:

— Брат Цзан Сяо, мы с тобой врагами не были и теперь друг на друга не жалуемся. Я всегда был человек простой; кроме того, что люблю на женские титьки пялиться, ничего плохого не сделал. Умоляю, пощади…

Мастиф приближался, топая большущими, с кулак, лапами. Из-под толстой верхней губы холодно поблёскивали оскаленные клыки, из глотки рвался громоподобный рык. Справа и слева, как охрана, за ним следовали, зловеще вытянув морды, две овчарки, похожие друг на друга, как близнецы. Позади сбилась в кучу разномастная свора. Звонким голоском маленькой девочки залаяла крохотная — не больше кошки — собачонка с ушками торчком и безволосым хвостиком. Её лай не ублажал слуха — ничего чистого, детского, лишь заносчивость пса, знающего, что за ним сила. Пару раз яростно гавкнул, дёргая большой головой, и мастиф. Сборище настоящих зверей, намного страшнее самых свирепых людей. Чушь полную нёс Единорог. Даже в такой ситуации Цзиньтун не забыл покритиковать его за распространение слухов с помощью средств массовой информации. Сейчас бросятся — вон шерсть на загривках вздыбилась. Он поднял пару чёрных булыжников и стал медленно отступать. Сначала хотел повернуться и бежать со всех ног. Но вспомнил, чему его учил ещё Пичуга Хань: при встрече с сильным диким зверем никогда не обращаться в паническое бегство. Четвероногое неизбежно догонит двуногого человека. Единственное, что можно сделать, — это переглядеть его. По рассказам Пичуги, в схватке с «чёрным слепцом», он именно переглядел его, пока медведь стыдливо не опустил голову, как девица. «Силы небесные, а этой зверюге и в глаза глянуть страшно. Не глаза, а два факела, глянешь — и ноги подкашиваются. Да и сам весь размяк, как сосулька на солнце». С этими мыслями он всё пятился и пятился, надеясь на что-нибудь опереться — на стену или на дерево.

Свора надвигалась, похоже, в полной уверенности, что этот долговязый полуголый человек пал духом и ослаб. А он и действительно двигался, мотаясь из стороны в сторону, и булыжники уже были готовы выскользнуть из рук, да ещё от страха его прошиб вонючий пот. «Отступай, отступай, дойдёшь вон до тех ступенек и свалишься. Вот тогда от тебя ничего и не останется». Перед глазами всё поплыло, булыжники упали на мостовую. Приближался момент полного освобождения. «Вот уж не думал, что кончу дни свои в желудках паршивых псов!» Он успел подумать о матушке и о Лао Цзинь с её единственной грудью — Лао Цзинь, которой ничего не стоило взять верх над любым мужчиной, а вот её одолеть не по плечу никому. Подумать о чём-то ещё сил уже не было. Он опустился на ступеньки и молил, чтобы собаки сожрали его подчистую, чтобы не осталась нога или ещё что-нибудь. «Давайте уже, чтобы без следов, даже кровь вылижите. Пусть Шангуань Цзиньтун сгинет как и не было…»

Козлом отпущения неожиданно стал выскочивший из лавки мясника телёнок. Упитанный, с блестящей, как первосортный шёлк, шёрсткой. И мясцо, надо думать, посвежее, чем у Цзиньтуна. Кому нужна дохлая рыба, когда есть живая? Кто станет жевать старого петуха, коли есть птенец голубя? Что у людей, что у собак — всё едино. При виде упитанного телёнка собаки тут же забыли про Цзиньтуна. А телёнок безрассудно устремился прямо к ним. Мастиф одним махом запрыгнул на него и вцепился в горло. Телёнок нутряно мыкнул и рухнул на бок. Подскочившие овчарки в два счёта располосовали ему брюхо, а подоспевшая свора принялась рвать его на куски так, что он даже завис в воздухе.

Из темноты мясной лавки выскользнули, как привидения, несколько человек. В тускло-жёлтом свете фонарей они принялись пересчитывать захватанные дочерна купюры. Цзиньтун догадался: воры это, что уводят у крестьян скот и продают по дешёвке мясникам. Крестьяне ненавидели их лютой ненавистью и, поймав, отрезали носы. Но всех не переловишь. В прошлом году Единорог по горячим следам сообщил об одном деле, которое взбудоражило весь город. Один скотокрад, которому отрезали нос, взял и подал в суд на двух крестьян, совершивших этот акт возмездия. В результате скотокрада приговорили к трём годам исправительных работ. Но и этих двух крестьян осудили на такой же срок. Многие остались страшно недовольны, они полагали, что такой приговор слишком мягок для воров и ставит их на одну доску с пострадавшими. Самые отчаянные подбили несколько десятков обворованных на сидячую акцию протеста перед воротами суда. Они просидели целые сутки, но никому не было до них дела. Тогда их вожак Ван Цайда расколотил топориком вывеску на здании суда, а молодой балбес Ли Чэнлун ворвался в здание и разбил кирпичом огромное — три на шесть метров — зеркало в холле. Кончилось всё тем, что Ван Цайда и Ли Чэнлуну тут же надели наручники, и через месяц каждый получил по шесть лет тюрьмы.

Безносых среди считавших деньги было двое. Эти вели себя особенно разнузданно, разгуливали среди бела дня со здоровенными тесаками и, не таясь, налетали на человека с коровой. «А ну давай сюда! — говорили они. — У меня рожа всё равно изуродована, жить или помереть — всё едино; угрохаю одного — будем квиты, положу двоих — на одного в прибытке!» Господи, кто тут что поперёк скажет! Эти скотокрады и приёмами боевых искусств владеют, и ручищи у них сильные, и ножи острые. Тесаки выкованы ещё в конце династии Цин знаменитым кузнецом Шангуань Доу. Одинаково хорошо рубят и мягкое, и твёрдое. Одним ударом быка пополам развалить можно. И не только быка. Так что, идти заявлять на них? Правитель небесный, да ни в коем случае! Не заявишь — одну корову потерял, заявишь — считай, двух. Эти «дружинники» из полицейских участков все, как один, «славные парни», у них что убийство, что поджог — всё с рук сходит. Со скотокрадами давно спелись. Те скот продают, а они свой процент имеют. Иди, заявляй! Будут вести себя так, будто им с неба жареная курица в руки свалилась, рожи корчить, мёдом изливаться: «Что, почтенный, коровы лишился? Ах эти безносые, совсем стыд потеряли! Негодяи, презренный сброд!» Ну да, исчезли — и с концами, ага. «Вот что, почтенный, мы тут целыми днями носимся по всем этим делам, как зайцы в поле, отощали, что твоё коромысло, где тут сил взять, чтоб воров ловить! А своди-ка ты нас сначала в ресторанчик перекусить! А как подзакусим, так за твоё дело и возьмёмся». Ну пошли, напротив как раз есть заведение, «Пять золотых звёзд» называется. Там как раз телятинка готовится в начищенном котле, ветерком аромат доносит. Просто так есть не годится, надо бы дюжину кружек бочкового пивка заказать, верно? И как возьмутся за пиво, а каждая кружка по восемь юаней восемь цзяо восемь фэней, — и понеслось: «Ещё давай, давай, давай, давай!» А чего давай-то? Это уже сходи с ума давай! Все эти сборы за регистрацию дела, сборы за дознавание, сборы на пособия, командировочные, сборы за работу в ночную смену — всё тебе оплачивать. Тут и грохнешься перед ними на колени: «Не нужна мне эта корова, ладно?» — «Нет, эдак не пойдёт! Это же лучший полицейский участок! Мы что здесь, ерундой занимаемся? Не хочешь заявлять — не надо, только денежки вот заплати: сбор за отказ от иска — тысяча юаней!» Так-то вот, о корове уже и речи нет, жену с детьми потеряешь — и то никаких исков не подавай. Нынче вся эта полиция и иже с ними… Как только речь о них заходит, у простых людей волосы дыбом встают!

В голове у Цзиньтуна спутались в один клубок сплетни последних дней и дела давно минувшего времени. Увидев безносых скотокрадов, он хотел потихоньку улизнуть. Не думал, что его снова потянет на все эти размышления. Но тут один из безносых махнул у него перед носом тесаком и прогундосил:

— Ты чего здесь выглядываешь?

— Слепенький я, господин хороший, — запричитал Цзиньтун. — Ничего не вижу, ничего…

— Вали отсюда, голь перекатная, — сплюнул скотокрад.

Цзиньтун поспешно устремился прочь. В тёмные переулки теперь страшно и сунуться. «Силы небесные, наткнёшься опять на свору свирепых псов, и избавления в виде телёнка, скорее всего, больше не будет. Давай-ка дуй по освещённым местам. Там, где много народу, можно какою ни на есть тряпья найти, чтоб прикрыться. Если уж действительно будет некуда деться, вернусь к матушке. Будем вместе утиль собирать. А с Лао Цзинь и Гэн Ляньлянь, можно считать, пожил в достатке, так что и в сорок с небольшим помереть не обидно».


На главной площади города — море света. В центре — кинотеатр, по обеим сторонам — музей и библиотека. Высокие ступеньки, в ночное небо тянутся голубые стеклянные стены, кругом большие фонари. Силы небесные, ведь никто здесь шить не шьёт, зачем столько фонарей горит! Это сколько электричества расходуется! При входе в кинотеатр — огромный плакат. Толстая женская ляжка оттенена полупрозрачным ципао.[221]

Дуло пистолета толще руки, из него вырывается пламя. Сочатся и сверкают капли крови. Женская плоть, вываленные груди больше баскетбольного мяча, ресницы крепче и толще, чем щетина обувной щётки. По этой площади он нередко проезжал в машине Гэн Ляньлянь, но как-то не замечал, что она такая большая. Теперь, этой промозглой весенней ночью, тащась в одиночестве по её восьмиугольным бетонным плиткам, до смерти напуганный принц Шангуань в полной мере ощутил её широту и безбрежность. Ноги болели невыносимо. На ступнях уже с десяток кровавых пузырей размером с виноградину. Некоторые лопнули, и из них сочилась прозрачная жидкость. Они-то и болели больше всего. Увидев несколько кучек, наложенных животными, он в ужасе отпрянул, решив, что это оставили собаки. Вот до чего дошёл: стоит увидеть собаку, и сердце в пятки уходит. На плитках кто-то нарисовал цветными мелками женское лицо, которое показалось знакомым. Но чем дольше он смотрел, тем более чужими казались его черты. Налетевший порыв ветра принёс несколько белых пластиковых мешков — они катились по площади, переворачиваясь. Несмотря на боль в ногах, он устремился за ними и схватил один, потом погнался за другим. Так и перебежал всю площадь, оставляя кровавые следы. Пакет повис на падубе у дороги. Цзиньтун уселся прямо на мостовую, хотя холод резал как ножом. Обернул пакетом ногу и вдруг заметил, что этих пакетов на ветках превеликое множество. Страшно довольный, стал снимать их один за другим и оборачивать ноги, пока они не стали похожи на медвежьи лапы. Потом встал и прошёлся. Ступать было мягко и удобно, боль утихла, даже сердце радостно забилось. Шорох от пакетов разносился далеко вокруг.

Со стороны Цзяолунхэ слышался грохот — забивали сваи. Место это переименовали в район Гуйхуа, и сейчас его жители должны были спать глубоким сном. Лишь на юго-востоке, в окнах только что выстроенной, самой роскошной в городе высотки «Гуйхуа-плаза», кое-где горел свет. В окнах остальных «небожителей» света не было. Подумав, он решил вернуться к пагоде, к матушке. Теперь они всегда будут вместе. Безнадёга так безнадёга. У матушки страусиных яиц не поешь и в сауне не помоешься. Но и до такого, чтобы бегать по городу чуть ли не голышом, не докатишься.

На улице — множество магазинов. Момент был абсолютно не подходящий, но он всё же обратил внимание на одну ярко освещённую витрину. Там стояло шесть манекенов — трое мужчин и трое женщин. Одежда на них сияла, как утренняя заря, женщины — словно выточены из слоновой кости. Среди всех этих золотистых и чёрных волос, гладких и умных лбов, красивых носов, загнутых ресниц, чарующих глаз, тёплых, ароматных алых губ его внимание, конечно, больше всего привлекли высокие груди. Чем дольше он всматривался, тем больше ему казалось, что они живые, что сквозь стекло, согревая душу, проникает сладкий запах женского молока. Он очнулся, только когда ткнулся лбом в холодное стекло. В страхе, что одержимости своей не одолеет, он, пока голова ещё соображала, заставил себя отойти от витрины. Но ушёл недалеко и, сам не зная как, вскоре снова оказался перед ней. Воздев руки, он с мольбой воззвал к звёздам во мраке небес: «Господи, позволь дотронуться до них, ну пожалуйста, ни о чём больше в жизни просить не буду». И тут же яростно рванулся вперёд. Стекло беззвучно рассыпалось, но стоило ему дотронуться до манекенов, как они разлетелись в стороны. Рука его всё же добралась до одной из грудей. «Силы небесные! Да она без сосков!» — с ужасом понял он.

Глаза и рот заливало что-то тёплое, мерзко солоноватое, и он стал проваливаться в бездонную пропасть.


Глава 51

В конце восьмидесятых управление по охране памятников культуры при городском комитете по культуре вознамерилось устроить на возвышенности, где стояла старая пагода, большой парк развлечений. Вместе с начальником управления к пагоде подъехал красный бульдозер, несколько предоставленных службой безопасности полицейских с дубинками, а также нотариус из городского нотариального бюро, репортёр с телевидения и корреспондент городской газеты. Внушительной шеренгой они выстроились перед хижиной. Начальник зачитал семье Шангуань — матери и сыну — постановление городского суда:

— «Всесторонним расследованием установлено, что хижина перед пагодой является общественным достоянием Гаоми и не принадлежит на правах личной собственности ни Шангуань Лу, ни её сыну Шангуань Цзиньтуну. Дом, изначально принадлежавший семье Шангуань Лу, оценён и продан, и сумма его стоимости получена её родственником Попугаем Ханем. Жильё перед пагодой принадлежит государству, Шангуань Лу с сыном занимают его незаконно и обязаны освободить в течение шести часов после получения настоящего постановления. Задержка считается неисполнением официального предписания и влечёт за собой наказание, назначаемое за насильственное удержание государственной собственности». Шангуань Лу, всё понятно? — переведя дух, осведомился он.

Шангуань Лу восседала на кане неприступной скалой:

— Пускайте свой трактор, пусть давит.

— Поговори хоть ты с матерью, — обратился начальник к Цзиньтуну. — Совсем из ума выжила. Герой тот, кто действует в духе времени, а сопротивление властям ни к чему хорошему не приводит.

Цзиньтун, которого три года лечили в психиатрической больнице, после того как он разбил лбом стекло и сломал манекен, лишь мотал головой. На лбу шрам, взгляд бессмысленный — ну полный идиот! Когда начальник достал мобильный телефон, Цзиньтун обхватил голову руками и бухнулся на колени:

— Не надо меня электрошокером, не надо… Я душевнобольной…

Начальник растерянно глянул на нотариуса:

— Старуха в маразме, сын душевнобольной — как быть?

— У нас свидетельство — магнитофонная запись, — ответил тот. — Будем исполнять принудительно!

Начальник махнул рукой. Полицейские протиснулись в хижину и выволокли Шангуань Лу с Цзиньтуном на улицу. Шангуань Лу вырывалась, мотая седой гривой, как лев, а Цзиньтун без конца канючил:

— Не надо электрошокером, не надо… Я душевнобольной…

Вырвавшись, Шангуань Лу поползла к хижине, но её связали по рукам и ногам. От негодования на губах у неё выступила пена, и она потеряла сознание.

Полицейские вышвырнули из хижины их убогий скарб. Подняв большущий отвал с огромными стальными зубьями, красный бульдозер натужно изрыгнул из трубы клубы дыма и с грохотом двинулся в сторону хижины. Цзиньтуну представилось, что это красное чудовище намерено раздавить его. Вытаращив глаза, он в ужасе прижался к влажному фундаменту старой пагоды, ожидая смерти.

И в этот критический момент появился Сыма Лян, от которого столько лет не было ни слуху ни духу — ну просто с неба свалился!


На самом-то деле минут за десять до этого я уже заметил, что над городом кружит светло-зелёный вертолёт. Он скользил в небе гигантской стрекозой, спускаясь всё ниже, и несколько раз чуть не задел брюхом округлый верх старой пагоды. Задрав хвост и поднимая вихрь быстро вращающимся винтом, он рокотал так, что в глазах темнело. Из сверкающего окна кабины высунулась, вглядываясь вниз, чья-то большая голова и тут же исчезла, я даже и разглядеть не успел, кто это. Красный бульдозер взревел и, клацая гусеницами, как чудовище из эпохи динозавров, стал надвигаться на хижину. Возле пагоды мелькнул призрак старого даоса Мэнь Шэнъу в чёрном одеянии и тут же исчез.

— Не надо меня электрошокером, я душевнобольной, — не выдержал я. — Ну пожалуйста…

Вертолёт вернулся, кренясь набок и изрыгая клубы жёлтого дыма. Теперь из кабины явно высунулась женщина. Грохот двигателя почти заглушал её крик:

— Остановитесь!.. Не разрешаю сносить!.. Историческое здание… Цинь Уцзинь…

Цинь Уцзинь приходился внуком господину Цинь Эру, который учил когда-то Сыма Ку и меня тоже. Став начальником управления по охране памятников культуры, он занимался больше не сохранением, а, так сказать, «освоением». Вот и теперь он держал в руках принадлежащую нашей семье старинную чашу синего фарфора. Как горели его глаза, когда он её рассматривал! Толстые щёки затряслись: видно, крик с вертолёта застал его врасплох. Он задрал голову, а вертолёт снизился снова, и Цинь Уцзиня накрыло облаком выхлопов и пыли.

Наконец светло-зелёная громадина приземлилась на площадке перед пагодой. Даже на земле он ещё подрагивал, а лопасти, плоские, как коромысло, на котором старый Гэн носил на продажу свою пасту из креветок, продолжали вращаться. Они крутились всё медленнее, потом пару раз вздрогнули и остановились. Громадина вертолёта озиралась вокруг вытаращенными глазами, через окошко кабины виднелось его освещённое нутро. В брюхе открылся люк, оттуда выдвинулся трап. По маленьким ступенькам спустился мужчина в кожаной куртке, за ним, выставив округлый зад, ярким пятном оранжевой ветровки на трапе показалась женщина. Шерстяная обтягивающая юбка жёлтого цвета, но не такого яркого, как ветровка. Наконец она повернулась к нам лицом. По привычке я сперва оценил скрытую под ветровкой грудь; только гляньте — такая грудастая, а без бюстгальтера, и соски торчат под свитером с высоким воротом. Свитер тоже жёлтый, почти как юбка. Меж грудей, должно быть, скрыт большой золотой кулон. Лицо прямоугольное, внушительное. Завитые и разделённые пробором волосы: чёрные, блестящие, густые — аж кожи не видно. Ну конечно это Лу Шэнли, матушкина внучка, дочка Лу Лижэня и Шангуань Паньди; её недавно мэром Даланя назначили. Прежний мэр, Цзи Цюнчжи, к сожалению, скончалась от инсульта. Говорят, в приступе ярости. Я человек душевнобольной, и это правда. Я никогда этого не отрицал, но во всём разбираюсь. Благодаря чему Лу Шэнли стала мэром, тоже понимаю, но вам не скажу. Статью она пошла в пятую сестру, но в отличие от матери у неё есть и манеры, и стиль, так что верно говорят: каждое поколение превосходит предшествующее. Ходила она обычно высоко подняв голову и выпятив грудь, как призовая лошадь. Рядом с вынырнувшим из вертолёта мужчиной средних лет с большой головой, в дорогом костюме и широком галстуке походка у Лу Шэнли была иная.

Мужчина уже начал лысеть, но выражением лица напоминал проказника мальчишку. Глаза светятся, бодрый, энергичный; небольшой рот, мясистый нос над красивыми полными губами, белые толстые уши с тяжело висящими, как гребешок у индюка, мочками. Никогда прежде я не видел мужчин и уж конечно не встречал женщин со столь благородным лицом. Их предназначение — быть императорами, их всегда ждёт удача в любви, им суждено иметь три дальних покоя, шесть палат и семьдесят две наложницы.[222]

Я догадался, что это Сыма Лян, но всё же не верилось. Меня он сначала не заметил, да и не хотелось, чтобы заметил, — а ну как увидит и не осмелится признать! Ведь Шангуань Цзиньтун теперь душевнобольной да ещё сексуальный извращенец. За Сыма Ляном следовала женщина, похожая на метиску. Высокая, выше Лу Шэнли, глубоко посаженные глаза, большущий рот; титьки, наверное, белоснежные, прохладные, как иней, гладкие, как шёлк, подрагивают на каждом шагу, крохотные точёные соски, остренькие, как мордочки пыхтящих ёжиков.

Следуя вплотную друг за другом, со стороны нового моста через Мошуйхэ подъехали два сверхдлинных лимузина — красный и белый, ну просто самец и самка. Если эти двое спарятся и на свет появится маленький лимузинчик, какого он, интересно, будет цвета?

Лу Шэнли то и дело поглядывала на мужчину, и её лицо — обычно властное, самоуверенное — светилось чарующей улыбкой. А её улыбка подороже бриллиантов и пострашнее яда будет. Подбежал, вихляя задом, начальник управления по охране памятников культуры с нашей фарфоровой чашей в руках.

— Как мы рады, мэр Лу, что вы прибыли проинспектировать нашу работу!

— Что это вы собрались делать? — спросила Лу Шэнли.

— Будем разбивать вокруг старой пагоды большой развлекательный парк, приманивать отечественных и иностранных туристов.

— А почему я об этом не знаю?

— Осмелюсь доложить, решение принято ещё при прежнем мэре.

— Все без исключения решения Цзи Цюнчжи подлежат пересмотру. Ни пагоду, ни хижину перед ней сносить нельзя. Здесь нужно возродить традицию снежного торжка. А разбивать парк с несколькими паршивыми игровыми автоматами, аттракционами с измочаленными сталкивающимися машинками да с десятком ветхих столов для настольного тенниса — это что, развлечение? Что в этом интересного? Нужно смотреть на вещи шире, товарищ, если мы хотим привлекать иностранных гостей, чтобы они оставляли здесь свои деньги. Я уже обратилась к жителям города с призывом учиться у первопроходцев — у птицеводческого центра «Дунфан», идти непроторёнными дорогами, браться за то, чего прежде не делал никто. Что понимается под реформой? Что предполагает дух открытости? Именно дерзновенные мысли и деяния. В мире нет ничего, что нельзя сделать, есть лишь то, до чего ещё не додумались. В настоящий момент птицеводческий центр «Дунфан» реализует так называемый проект «Феникс». Скрещивая страуса, золотого фазана и павлина, они хотят вывести оставшегося лишь в преданиях феникса…

Она уже поднаторела в выступлениях и чем больше говорила, тем больше распалялась, подобно разгорячённой лошади. Нотариус и полицейские стояли остолбенев. Камера репортёра городского телевидения, вне сомнения одного из подчинённых Единорога, которого недавно повысили до начальника управления радио и телевидения, была направлена на мэра Лу Шэнли и дорогого гостя. Очнувшийся репортёр городской газеты тоже забегал, снимая начальство и зарубежного бизнесмена в разных ракурсах.

Сыма Лян заметил наконец связанную по рукам и ногам матушку. Он вдруг весь подобрался, словно его потянула за волосы огромная рука. Качнулся назад, из глаз брызнули слёзы. Он стал медленно опускаться на колени, а потом распростёрся на земле с громким воплем:

— Бабушка! Бабушка…

Расплакался он откровенно и искренне. Об этом свидетельствовали и катившиеся ручьём слёзы, и повисшие на кончике носа сопли.

Шангуань Лу вглядывалась в него слабеющими глазами, губы у неё кривились дрожа:

— Лян Эр… Ты?..

— Я, бабушка, родная моя! Я тот самый Сыма Лян, которого ты вскормила грудью, — всхлипывал он.

Шангуань Лу попыталась повернуться, и Сыма Лян вскочил:

— Сестра, зачем понадобилось связывать бабушку?

— Это я недоглядела, брат, — сконфуженно выдавила Лу Шэнли. И повернувшись к Цинь Уцзиню, прошипела сквозь зубы: — Ну вы и сволочи! — Ноги у того подкосились, но он устоял, сжимая в руках нашу чашку. — Погодите, вот вернусь… Нет, прямо сейчас… — Она просто кипела от злости: — Ты уволен. Возвращайся в офис и пиши объяснительную! — Она нагнулась и стала развязывать опутывающие Шангуань Лу верёвки. Один узел оказался особенно тугим, и она вцепилась в него зубами. Выглядело это очень трогательно.

— Припоздала я, бабушка, — выдохнула она, помогая Шангуань Лу подняться.

— А ты кто такая? — с сомнением глянула на неё матушка.

— Не узнаёте, бабушка? Я Лу Шэнли, ваша внучка!

— Непохоже, непохоже, — покачала головой матушка. И отыскала глазами Сыма Ляна: — Лян Эр, дай бабушка потрогает тебя — похудел ты или потолстел. — Руки матушки заскользили по голове Сыма Ляна. — Да, ты мой Лян Эр. Люди с годами могут меняться, а черепушка не меняется. Всё, что выпадает человеку в жизни, на черепе отражается. А жирку у тебя хватает, дитя моё. Видать, живёшь неплохо и поесть хорошо можешь себе позволить.

— Да, бабушка, — всхлипывал Сыма Лян, — могу. Пришёл конец вашим бедам. Теперь заживёте покойно и счастливо. А что мой младший дядюшка? Как он?

Только он спросил обо мне, я сразу же юркнул за пагоду. Да, я душевнобольной, не отрицаю, но это лишь когда вижу женскую грудь. А так я никакой не больной, только прикидываюсь. Уж очень славная это штука — психа изображать. Говори всё, что в голову взбредёт, неси всякий бред — другие лишь посмеются. Если кто принимает за чистую монету то, что несёт душевнобольной, он сам такой и есть. Вытворяй что хочешь. Можно изображать танец посадки риса посреди оживлённой улицы. Ни один водитель не собьёт, ни один полицейский не арестует, даже не обругает. А если пожурит, можно с глупой улыбкой потрогать блестящую пряжку у него на ремне: «Трогаю большую титьку!» И он будет хохотать до слёз. Или можно остановить старый лимузин председателя городской женской ассоциации и погладить круглые фары: «Трогаю титьку! Трогаю большую титьку!» — И увидишь, как эта председательница в машине покатывается от хохота. Приходишь на площадь, где кинотеатр, встаёшь перед афишами, прыгаешь, как обезьяна, тянешь к ней чёрные пятерни и орёшь: «Трогаю большую титьку! Трогаю большую титьку!» На афише, выставив свои титьки, усмехается известная кинозвезда. Народу поглазеть на меня собралось в тот день больше, чем зрителей в чёрной утробе кинотеатра. Мужчины, женщины, даже дети. Среди них и одна молодая женщина, только что после родов.

Она знала меня, я её тоже знал, но делал вид, что на меня нашло затмение и я её не узнаю. На ней пышная юбка попрозрачнее сетки от комаров, а под ней только чёрные трусики. Сама светлокожая, с хорошей фигурой. Родила, но фигуру сохранила. «После родов — сучьи соски»[223]

— это не про неё. Бюстгальтера нет, крепкие, пышные груди видны как на ладони. Вот у кого молока хоть залейся. Счастливый её ребёнок. В руке авоська, в ней пупырчатые огурцы с цветочками на макушке, лиловые блестящие баклажаны с ворсинками и несколько ярко-красных, да ещё необычной формы, с сосками, помидоров. «Эй, извращенец, попрыгай, потрогай её большие титьки!» Это невинные, как ангелочки, дети в красных галстуках — они хлопают в ладоши и кричат, подзуживая меня. Во главе с учительницей пришли смотреть фильм по программе нравственного обучения. Из громкоговорителей разносится песенка из этого фильма: «Обыщи весь белый свет — детям лучше мамы нет. С мамой — жемчуга слезинка, а без мамы — как былинка». «Пломбир, пломбир, сливочный пломбир! Эскимо, эскимо на палочке! Суй в рот — жара уйдёт». Бабах! «Пневматическая винтовка, прояви сноровку, получи приза упаковку!», «Накинь кольцо, один бросок — один юань. На что накинешь, то и получишь». Можно выиграть сигареты, жевательную резинку, энергетический напиток, кока-колу. «Попадёшь — в выгоде, не попадёшь — компенсируем». Дрессированные обезьянки. Бойцовые куропатки. Каждый, как говорится, бьёт в гонг, продавая сладости, делает свою игру. На шахматной доске игра переходит в эндшпиль. «Закуски с оригинальным вьетнамским ароматом! Пожалуйте насладиться неповторимым послевкусием блюд от обладателя многих наград, героя оборонительной войны[224]

Жуань Мэйсяна по прозванию Тигр Песков!», «Говяжьи фрикадельки от семьи Ма, перекус и массаж одновременно!». Кокетливо поправляя волосы, зазывают покупателей намазанные отечественной и иностранной косметикой девицы. Но везде нужно платить, а смотреть представления извращенца Шангуань Цзиньтуна можно бесплатно. «Эй, извращенец, покажи, как старик сосёт грудь!» Тебе тогда стало невыносимо тоскливо, потому что в прекрасных глазах этой полногрудой молодой женщины с авоськой промелькнул особенный и поэтому легко заметный лучик сочувствия, свойственный счастливым молодым женщинам. Он вспомнил, как однажды, во время недолгого квартирования в семье Попугая Ханя, ощутил к этой женщине некую сладкую грусть. Её тогда задержали в супермаркете, и он, расчувствовавшись от её красивой груди, великодушно заступился за неё. Выдал себя за её мужа и расплатился, заявив, что, мол, жена не привыкла платить по счетам. Ты сделал вид, что не узнаёшь её, но желание ещё раз подпрыгнуть, чтобы потрогать грудь кинозвезды на афише, пропало. Сгорая от стыда, ты убежал в какой-то закоулок. Но стоило высунуться — она тут как тут. В закоулке тишина, в блеске солнечного света полощутся, как разноцветные флаги, детские пелёнки.

— Ты действительно болен или прикидываешься? — негромко спросила она. — Хочу вот вернуть должок. Потрогай меня, потрогай разик, и будем считать, что квиты. Потрогай, несчастный ты мужчина. Те, что на афише нарисованы, не настоящие. У этих знаменитостей ни у одной они не настоящие, все подбиты губкой, ватой и ещё бог знает чем. Бедный ты бедный мужчинка — неужели от этого сходят с ума? Потрогай. — Она отошла в сторонку, осмотрелась и позвала, указывая на грудь: — Иди сюда быстрей, извращенец, дам разок, чего тебе хочется.

Её грудь на фоне пелёнок смотрелась так торжественно, так чарующе. Ты присел на корточки, закрыл лицо руками и страдальчески выдавил из себя:

— Нет…

Она вздохнула, якобы всё понимая:

— Вот оно что. Значит, ты ещё один Е-гун, который любил драконов.[225]

Её

лицо при этом не дрогнуло. Она выбрала из авоськи самую большую помидорину с несколькими сосками и сунула мне в руки. Пробралась между флагами пелёнок, и её поглотил яркий свет… С этой исполненной символического смысла помидориной в руках я долго сидел, погруженный в раздумья. Почему у помидоров вырастают соски? Горы — это груди земли, волны — груди моря, слова — груди мыслей, цветы — груди травы, фонари — груди улицы, солнце — грудь Вселенной… Всё возвращается на груди своя, грудь связывает весь материальный мир. Это и есть самая вольная и самая навязчивая идея душевнобольного Шангуань Цзиньтуна.


Обойти вокруг пагоды всё равно что обойти вокруг груди. Неужто и лицом к лицу с Сыма Ляном притворяться психом? Или всё же дать понять, что я прекрасно соображаю? Ведь мы почти сорок лет в разлуке, и он, верно, будет сильно переживать, увидев, что я стал душевнобольным. Да, он точно очень расстроится, и я решил, что перед другом детства следует предстать очень умным, разбирающимся во всём человеком.

— Лян Эр, Сыма Лян!

— Младший дядюшка, дядя Цзиньтун! — И мы крепко обнялись.

От него так пахнуло одеколоном, что перед глазами у меня всё поплыло, как у пьяного. Потом он отпустил руки, и я стал вглядываться в его большие бегающие глаза. Ещё он вздохнул, как человек большой учёности. На плече отутюженного костюма остались следы моих соплей и слёз. Тут руку протянула Лу Шэнли, будто желая поздороваться. Но стоило мне протянуть свою, сразу же отдёрнула. Я ужасно расстроился и даже разозлился: «Так тебя и так, Лу Шэнли, ты забыла всё, что было! Забыла историю! А забывший историю, считай, предатель. Ты предала семью Шангуань, и от имени…» И от чьего же имени я могу выступать? Да ни от чьего. Даже от своего не могу.

— Здравствуй, дядюшка. Я как сюда приехала, сразу стала справляться о тебе и о бабушке.

«Враньё, от начала до конца. Ты, Лу Шэнли, унаследовала неуёмное воображение Шангуань Паньди тех лет, когда она заправляла животноводческой бригадой госхоза «Цзяолунхэ» и пыталась устроить бордель в зоопарке Всевышнего. Ты тоже собираешься вывести феникса методом гибридизации. А вот от искренности матери в тебе ничего нет. Эти твои разжиревшие, потерявшие форму большие титьки под великолепным шерстяным свитером я заметил сразу. А если, по-твоему, руки у меня слишком грязные, чтобы со мной поздороваться, возьму вот и пощупаю твои титьки. Неважно, что ты моя племянница, а я твой младший дядя. Женские груди такое же всеобщее достояние, как цветы в парке Фэнхуан. Рвать цветы и ломать деревья — нарушение общественной морали, ну а трогать-то их можно? Трогать тоже нельзя. А я назло всем потрогаю, потому что я душевнобольной, псих. Душевнобольного даже за убийство американского президента могут не расстрелять. Ну потрогает псих женщину за титьки — что тут такого? И наплевать, мэр ты или заведующий филиалом».

— А потрогать большие титьки… — с этими словами я уставился на грудь Лу Шэнли.

Она с деланным испугом вскрикнула и отпрыгнула за спину Сыма Ляна, коснувшись при этом его плеча грудью. «Груди, помятые мужскими руками, как спелая хурма. Дырочку проткнёшь — одна кожура останется. А ещё невинную недотрогу корчишь. Ладно, шла бы ты».

— Дядюшка у нас сексуальным извращенцем сделался, средь бела дня к женщинам пристаёт, чтобы полапать…

«Ещё смеет гадости Сыма Ляну про меня говорить! Когда это я средь бела дня к женщинам приставал?» Ко мне, выпятив прохладные, гладкие, приятные, белые, пышные и не жирные большие титьки, без церемоний подошла поздороваться прибывшая с Сыма Ляном метиска. «Хорошо же он приподнялся, если может позволить себе такую роскошную куколку! Ни дать ни взять актриса из кино, что крутил Бэббит. Вот уж воистину — вернулся домой со славой и воздал почести предкам. А ребёнок родится, будет такой, как Сыма Лян. И ведь не холодно этой полукровке, ходит в одной тонкой юбочке».

— Ни хао! — поздоровалась она по-китайски, хоть и с акцентом, и выпятила грудь в мою сторону.

Я уже говорил, что при виде красивой груди меня куда-то уносит и язык начинает болтать что ни попадя.

— А потрогать большие титьки!.. — вырвалось у меня.

— Вот уж никогда бы не подумала, что дядюшка таким станет, — как бы с великим сожалением вздохнула Лу Шэнли.

— Ну, это поправимо, — усмехнулся Сыма Лян. — Дядюшкину болезнь беру на себя. Значит, так, мэр Лу, я вкладываю сто миллионов в строительство самого высокого отеля в центре города. Расходы на реставрацию старой пагоды и уход за ней тоже моя забота. Что касается птицеводческого центра Попугая Ханя, то сначала пошлю туда человека, чтобы выяснить, что и как, и после этого приму решение, вкладываться в это дело или нет. Ну а в целом ты ведь отпрыск семьи Шангуань, мэр города, и я тебя всегда поддержу. Но такого, чтобы бабушку связывали, лучше чтобы больше не было.

— Ну это я гарантирую, — заявила Лу Шэнли. — Теперь с бабушкой и её семьёй будет самое что ни на есть почтительное обхождение.


Церемония подписания договора между правительством Даланя и крупным южнокорейским бизнесменом Сыма Ляном о строительстве в Далане большого отеля проходила в конференц-зале отеля «Гуйхуа-плаза». После окончания мы поднялись с ним на семнадцатый этаж, в его президентский люкс. В зеркальном полу я увидел своё отражение, а на картине, украшавшей стену. — обнажённую женщину с кувшином на голове. Соски у неё торчали, как ярко-красные спелые вишенки.

— Брось на эту ерунду пялиться, дядюшка, — усмехнулся Сыма Лян. — Погоди немного — посмотришь на настоящие. — И крикнул: — Маньли! — На его зов явилась та самая метиска. — Помоги дядюшке помыться и переодеться.

— Нет, Лянчик, что ты! — замахал я руками.

— Ну мы же не чужие друг другу, дядюшка! И тяжкие времена пережили вместе, и счастливыми вместе наслаждаться будем. Захочешь чего из еды, из одежды, развлечений — только скажи. И давай без церемоний, если не хочешь меня обидеть.

В похожем на абажур коротком платьице с тонкими лямками Маньли повела меня в ванную.

— Как пожелаете, дядюшка, всё можно, это сказал господин Сыма, — обаятельно улыбнувшись, произнесла она на жутком китайском. И принялась снимать с меня одежду — ну совсем как в своё время Одногрудая Цзинь. Я пытался сопротивляться, но сил не было, и это больше смахивало на активное сотрудничество. Обноски мои она разодрала на куски, как мокрую бумагу, и засунула в чёрный пластиковый пакет. Оставшись голышом, я опять прикрылся руками и присел на корточки, как Пичуга. Она указала на огромную ванну кофейного цвета:

— Забирайся в горшок, почтенный! — Было видно, что она невероятно довольна тем, что ввернула китайское речение, а я струхнул. Как говорится, трудно отказаться от такого великодушного предложения, в горшок так в горшок.[226]

Она

повернула несколько кранов, и из отверстий по периметру ванны забили сильные струи горячей воды. Будто нежными кулачками, они массировали мне поясницу и спину, смывали с тела многолетние слои грязи. Маньли надела пластиковую банную шапочку, скинула платьице-абажур, сверкнув на миг обнажённым телом, и запрыгнула в ванну, как Нечжа[227]

в океан. Она оседлала меня, нанесла на всё тело прозрачную жидкость для мытья и принялась тереть, волохая меня туда-сюда. В конце концов я набрался смелости и ухватил её губами за сосок. Хихикнув, она тут же оборвала смех, потом снова захихикала и опять умолкла, как дизель, который ждёт, чтобы его завели, но никак не заводится из-за неумёхи заводящего. Потом быстро смекнула, что со мной каши не сваришь, и возбуждённо торчавшие соски тут же печально сникли. Деловито, как медсестра, она вытерла мне спину, причесала и помогла надеть свободную, мягкую ночную рубашку.

На другой день вечером Сыма Лян пригласил сразу семерых симпатичных девиц, и когда доллары сделали своё дело и девицы скинули одежду, обратился ко мне:

— Дядюшка, обжорами становятся потому, что не наедаются досыта. Разве ты не кричишь целыми днями, что хочешь потрогать грудь? Вот, изволь, натрогайся всласть — пышные и худосочные, большие и маленькие, белые и смуглые, жёлтые, розовые, плоды граната с разверстыми ртами и косоротые персики. Хочу, чтобы ты в полной мере утолил своё влечение к титькам, до конца насладился бы прелестями бытия.

Хихикающие девицы стаей вертлявых обезьянок перебегали из комнаты в комнату, притворно смущаясь и закрывая грудь руками.

— Что за спектакль, девочки! — рассердился Сыма Лян. — Дядюшка — специалист по женским грудям, управляющий компании по производству бюстгальтеров. Ну-ка все убрали руки, пусть посмотрит и потрогает.

Они выстроились в очередь и стали подходить ко мне одна за другой. Как во всём мире не найти двух одинаковых листьев на дереве, так нет и совершенно одинаковых грудей. Семь пар, разных по форме, разного цвета, со своими особенностями и запахом. «Раз уж мой племянник потратился, — думал я, — нужно попользоваться на всю катушку, поддержать его добрые намерения». На лица я даже и не смотрел: лицо женщины — это лишние хлопоты. Глянул на грудь — считай, посмотрел в лицо; ухватил ртом сосок — всё равно что ухватил душу.

Будто маммолог на приёме, Цзиньтун сначала оценивал форму груди в целом, потом прощупывал обеими руками, щекотал, чтобы проверить степень чувствительности к раздражению, искал, нет ли уплотнений. В конце принюхивался к запаху в ложбинке меж грудей, попеременно целуя и ухватывая ртом сосок. Когда он ухватывал сосок, большинство начинали постанывать и изгибаться в талии. Но были и такие, что оставались совершенно безучастными.

В последующие полторы недели Сыма Лян ежедневно снимал от трёх до двадцати одной женщины, оголявших грудь, чтобы я мог их осмотреть. Далань, вообще-то, городок небольшой, и дамы такого рода занятий тоже наперечёт. Поэтому в последние несколько дней заявлялись те, что уже были, только с другими причёсками и в другом наряде. Сыма Ляна они надуть могли, но уж никак не Цзиньтуна, у которого по грудям уже целый реестр заведён. Но выводить их на чистую воду не хотелось, и так им непросто живётся, все хлебнули лиха. К тому же мудрец сказал: «Повторяя старое, познаёшь новое».[228]

Повторение — мать учения. Пить каждый день определённый сорт чая — наслаждение, но если постоянно пить один и тот же сорт, это легко может перерасти в зависимость.

К последнему дню руки совсем обессилели, а пальцы натёр до кровавых пузырей. Всё это многообразие грудей я разделил на семь больших категорий, как расставляют в аптеке снадобья традиционной медицины. Каждая большая категория подразделялась на девять помельче, а остальное я классифицировал как особую статью. Такие, как Одногрудая Цзинь, например. Или, как я обнаружил тогда, набитые какой-то химией. Твёрдые, как застывший гипс, абсолютно безжизненные. Страшное дело! Сразу вспомнилась стальная грудь Лун Цинпин. Только даже ей до такого далеко. У той хоть кожа была, пусть и железная. А эта что: с виду хоть куда, а дотронешься — ужас! Твёрдая-претвердая, аж звенит. «Осторожно — стекло», «Не кантовать», «Боится сырости», «Беречь от огня». Она сконфузилась и, казалось, вот-вот разрыдается. Я не стал ничего говорить. Сдерживая отвращение к этой ненастоящей груди, я, как обычно, пощупал её, прильнул губами. Я спасал её репутацию среди товарок и понял, что она мне признательна. Ладно, какие тут церемонии, люди не забывают, когда их выручают, а что самому пришлось чуть пострадать, так это ерунда. Творишь добро — не жди воздаяния, на Небесах всё известно.

— Ну как, дядюшка, — смеялся Сыма Лян, — почти прошла твоя одержимость? В Далане мы это добро вроде всё выбрали. А не прошла — давай в Париж смотаемся, наведу тебе тамошних грудастеньких, порезвишься.

— Хватит, хватит. Такое и во сне не приснится, а тут наяву. Все ладони в волдырях. И губы не шевелятся.

— Я же говорил, никакая это не болезнь, — усмехнулся он, — а лишь мучительная, нормальная физиологическая потребность, которую долгое время не удавалось утолить. Думаю, дядюшка, теперь ты баб насмотрелся, и это уже не будет доставлять тебе столько беспокойства, верно? Эти бабские штуковины, с одной стороны, вроде бы устроены достаточно сложно, а с другой — всё проще простого. Ну, как улей у пчёл, приспособление для производства молока. Когда они выпростаны наружу, ничего красивого в них и нет. Верно, дядюшка? Ты ведь у нас специалист, а я профан, — как говорится, машу топором у ворот Баня.[229]

— Ты

тоже специалист.

— Мой конёк не груди щупать, — без тени смущения заявил он. — У меня хорошо получается женщин оприходовать. Те, кто прошёл через мою постель, век меня помнить будут. Так что если рай существует, я после смерти наверняка буду там самым почётным гостем. Сам посуди: я доставляю женщине самое утончённое, самое высокое физическое наслаждение, и к тому же плачу баснословные деньги. Как ты считаешь, разве я не самая добродетельная персона в истории человечества?

Тут в спальню к нему вошли, как говорится, в лёгкой повозке по знакомой дорожке две изящные девицы.

— Обожди чуток, дядюшка, — подмигнул он. — Вот закончу с добрыми деяниями, нужно ещё поговорить с тобой кое о чём важном.

Через несколько минут обе девицы уже кричали, ничуть не сдерживаясь.


Глава 52

Родила меня мать родная, а понимает Сыма Лян. С головой, переполненной исключительными, ни с чем не сравнимыми сведениями о груди, Цзиньтун начал воспринимать мир по-другому, тоньше реагировать, избавился от тревог, кожа стала не такая сухая, он будто разом помолодел на несколько десятков лет.

— Ну что, дядюшка? — улыбнулся Сыма Лян, сидя на широком диване из натуральной кожи и попыхивая сигарой с филиппинского острова Лусон. — Как себя чувствуешь?

— Чувствую великолепно, как никогда, — с глубокой благодарностью ответил я.

— Хочу, дядюшка, довести начатое до конца. Ступай переоденься, покажу тебе кое-что.

Супердлинный роскошный «кадиллак» доставил нас с Сыма Ляном в оживлённый торговый район Даланя. Лимузин остановился перед новым, ещё не открывшимся салоном дамского белья. Толпа зевак окружила похожий на драконовую лодку[230]

лимузин, а Сыма Лян подвёл меня к салону. Через огромные стеклянные витрины от пола до потолка, заполненные манекенами, просматривался каждый уголок в торговом зале. Над входом — вывеска витиеватой каллиграфией: «Салон бюстгальтеров, Красота»» и ещё: «Великолепные изделия, лучшие в мире. Здесь и мода, а ещё больше — искусство».

— Ну как тебе, дядюшка?

Пытаясь догадаться, что имеется в виду, и не скрывая душевного волнения, я бухнул:

— Замечательно!

— Ну, теперь ты хозяин этого салона.

Я это предчувствовал, но всё же он застал меня врасплох:

— Не подхожу я для этого, куда мне!

— Дядюшка, — улыбнулся Сыма Лян, — ты спец по женским грудям, и никто в мире не сумеет лучше тебя продавать бюстгальтеры.

И он повёл меня через бесшумно открывающиеся и закрывающиеся двери в просторный зал. Внутри ещё продолжались отделочные работы. Стены в огромных зеркалах; всё отражается, как в зеркале, и на потолке из какого-то металла. Висячие, настенные светильники — всё имеет форму груди. Несколько рабочих как раз протирали стёкла шёлковой ватой. Подбежавший прораб отвесил подобострастный поклон.

— Если что-то не устраивает, дядюшка, говори, — предложил Сыма Лян.

— «Красота» не очень, слишком избито.

— Ты эксперт, — согласился Сыма Лян. — Предлагай своё.

— «Единорог», — вырвалось у меня. — «Единорог. Большой мир бюстгальтеров».

Сыма Лян удивлённо уставился на меня. А потом усмехнулся:

— А ведь эти штуковины, дядюшка, они всегда парами!

— «Единорог» хорошо звучит. Мне нравится, — повторил я.

— Ты хозяин, тебе и решать, — только и сказал Сыма Лян. — Срочно сделать новую вывеску, — повернулся он к прорабу. — Теперь будет не «Красота», а «Единорог». «Единорог», «Единорог»… — хмыкнул он. — Неплохо, неплохо. Видишь, дядюшка, ты как раз то что надо. Я такое стильное название в жизни бы не придумал, хоть режь. Давай, выкладывай, если ещё чем недоволен, ты — главный, нужно, чтобы чувствовалась хозяйская рука.

Ещё не войдя в салон, я понял: манекены в витринах — первый класс, сексуальные донельзя, и бюстгальтеры на них несравненной красоты, но вот беда: эти болваны изготовители схалтурили и оставили их без сосков. Я так и сказал, указав на них:

— У манекенов вот — груди есть, а сосков нет.

— Как так? — удивился Сыма Лян. — А ну принесите один посмотреть!

Ему бегом принесли манекен в отличном бюстгальтере: подкладка из золотистого бархата, вышит красными цветочками, верхняя половина — в сеточке из золотой нити, внизу — эластичная подпорка. Придраться не к чему. Скрывать такой бюстгальтер верхней одеждой — просто издевательство над красотой. Сыма Лян стащил бюстгальтер с манекена и обнаружил лишь два вздутия в форме маньтоу.[231]

И всё.

— Это просто скандал! — разозлился Сыма Лян. — Что за женщины без сосков! Всё заменить, изготовить новые.

— Господин Сыма, манекены… они все такие… — почтительно доложил один из работников салона.

— Не годится, — сказал Сыма Лян. — Чтобы сделали мне всё заново, чтобы всё было как у людей, — где что должно быть, чтобы было! — И спихнул манекен, на котором остались лишь золотистые в цветочек трусики, на пол: — И скажите, чтобы были как настоящие — не только с сосками, но чтобы моргали, улыбались и говорили. Мать-перемать, ведь и нужно-то всего — чуть больше потратиться!

— Дядюшка, — теребил он меня за руку, когда мы сели в «кадиллак», — какой ты умница. — Я смущённо улыбнулся, а он продолжал: — Одногрудую Цзинь помнишь? Вот кого было бы здорово заполучить и выставить в витрине.

— Я с ней уже порвал.

Тут Сыма Лян хлопнул себя по лбу:

— Ну и ну! Как я мог забыть! — И он оживлённо заёрзал на сиденье. — Дядюшка, есть хорошая мысль! Ага… — Он расхохотался, явно довольный, и погрузился в открывшиеся ему прекрасные перспективы.


В день официального открытия салона «Единорог. Большой мир бюстгальтеров» вход был уставлен корзинами цветов. Цветы от Лу Шэнли и Одногрудой Цзинь — по обе стороны от входа. Корзину от Гэн Ляньлянь пристроили не на самом почётном месте. «Хлопушек не будет, — решил Сыма Лян. — Это всё забавы для деревенщины, только отсталый народ сейчас хлопушки запускает. Мы надуем воздушные шары, множество воздушных шаров в форме груди. Пусть всё небо будет в грудях, пусть они несут весть о любви всему человечеству». Ещё мы надули водородом два огромных шара и подвесили на них два рекламных слогана на красной материи с надписями большущими, с мельничный жёрнов, золотыми иероглифами. «Овладеешь грудью — овладеешь женщиной» — тихо плыло в воздухе. «Овладеешь женщиной — овладеешь миром». И какой следовал вывод? — «Овладеешь грудью — овладеешь миром». Ещё предполагалось поставленное Сыма Ляном красочное представление. За немалые деньги он пригласил стать у нас моделями группу из семи русских танцовщиц, выступавших в то время в мюзик-холле «Райский сад». Вот почему тогда, в «кадиллаке», он так оживился. Сыма Лян пользовался ими как хотел, главное — доллары: девочки на всё были готовы. Эти призовые лошадки — товар что надо. У всех прямые светлые волосы, зелёные глаза, точёные, как горлышки пивных бутылок, шеи, длинные нежные руки, словно без костей. Пышные бёдра. Красивые ноги. Задницы торчат как у реактивных истребителей. Плоские животы, крепкие, как стальные листы. Кожа будто застывшее масло. И конечно, самое главное — все от природы пышногрудые. По указанию Сыма Ляна все семеро красовались в изысканных комплектах — бюстгальтеры и трусики всех цветов радуги. Трусики малюсенькие, меньше некуда, да ещё в сеточку. Бюстгальтеры ручной работы, дизайн потрясающий, изготовлены по специальному заказу во Франции. Предназначались они для представления и поэтому были на размер меньше. Импресарио танцовщиц предложил, чтобы они выступали совсем без одежды, но Сыма Лян решительно отказался. «Не то что у меня денег нет, — сказал он. — Но мы же салон женского белья, нам бюстгальтеры надо рекламировать, чтобы люди видели, как красиво они смотрятся на теле. А ты хочешь, чтобы перед ними семеро голозадых обезьян крутились? Зачем? Чтобы загубить нашу марку? К тому же среди жителей Даланя одни уже совсем цивилизованные, а другие совсем даже нет. Одни на «мерседесах» раскатывают, другие — на ослах. Кто павлинов трескает, а кто жидкой кашкой пробавляется. Нужно ещё просчитать, какую нагрузку может вынести их менталитет».

Семь девиц держали цветную ленточку, а я вместе с Лу Шэнли перерезал её. Появились цветные шары. Народ захлопал. Засверкали вспышки. Защёлкали фотоаппараты. Снова аплодисменты. Бойкие танцовщицы стали бросать шары в толпу, а потом исполнили импровизированный танец, садясь на шпагат и виляя бёдрами, покачивая головами и задами и поигрывая мышцами живота. Они так сверкали своими мясами перед входом в «Единорог», что в образовавшейся давке подрались продавец бататов и молодой модник со взбитым «самолётом» на голове. На дороге образовалась пробка, приехала полиция. В суматохе у лимузина Лу Шэнли порезали покрышки. Один хитроумный юнец — видать, отпрыск чудо-стрелка Дин Цзиньгоу, с которым я когда-то учился, — спрятавшись в толпе — вот паршивец! — пустил у кого-то между ног стрелу с красивым оперением, целясь в зад одной из русских. Наконечник был бронзовый, древко из самшита, а оперение — из павлиньих перьев. Девица, в которую он попал, продолжала танцевать с болтающейся стрелой и получила за это от Сыма Ляна тысячу долларов. От всей этой суеты голова у меня пошла кругом. Когда церемония завершилась, я заперся в кабинете управляющего и не выходил три дня.


— Но ведь женщины совсем не такие ручные, чтобы позволить так вот взять и овладеть их грудью, — неторопливо разглагольствовал Единорог, начальник управления радио- и телевещания, сидя в кафе «Лили» и помешивая кофе маленькой ложечкой. Серебристые пряди на давно поседевшей голове аккуратно причёсаны, волосок к волоску. Смуглое, но чисто вымытое лицо, жёлтые, но вычищенные зубы, кожа на пальцах желтоватая, но нежная. Он закурил дорогую сигарету «Чжунхуа» и посмотрел на меня: — Или ты считаешь, что при поддержке такого богача, как Сыма Лян, можно делать всё что хочешь?

— Ну куда мне! — В душе я еле сдерживался, но, беседуя с этим человеком, который выдвинулся во время «культурной революции» и оставался известной персоной по сей день, привычно выказывал учтивость. — Вы, почтенный начальник управления, говорили бы, если есть что сказать.

Тот презрительно хмыкнул:

— Этот сынок Сыма Ку — контрреволюционера, у которого руки по локоть в крови народа дунбэйского Гаоми, — благодаря своим паршивым деньжонкам уже стал самым желанным гостем в Далане. Вот уж поистине — с деньгами можно и беса заставить крутить жёрнов! Вот ты, Шангуань Цзиньтун, — кем был раньше? Некрофил и душевнобольной. А теперь гляди-ка — управляющий! — От классовой ненависти глаза Единорога налились кровью, а пальцы сжали сигарету так, что на ней выступила смола. — Но сегодня я пришёл не революционную пропаганду разводить, — холодно сказал он. — Я пришёл биться за славу и выгоду.

Я спокойно слушал. Над Шангуань Цзиньтуном всю жизнь измывались, так что какая разница!

— Понимаешь, — продолжал он, — тебе тоже, наверное, не забыть, как тогда на даланьском рынке — когда вас с матерью водили напоказ — я пострадал за революцию. — «Ну да, я не забыл, сохранил в памяти твою оплеуху». — Тогда я создал боевой отряд «Единорог», вёл одноимённую программу на радио даланьского ревкома и распространил немало руководящих статей о «культурной революции». Кто из поколения пятидесятилетних не помнит Единорога? Этим псевдонимом я пользовался тридцать лет, им подписаны восемьдесят восемь известных статей в изданиях общенационального уровня. Со словом «единорог» люди в своём сознании связывают именно меня. А ты вот посмел связать моё имя с женскими бюстгальтерами. От вас с Сыма Ляном, при вашей волчьей натуре, кроме зла ждать нечего, и то, что вы делаете, — откровенная классовая месть, наглая попытка опорочить доброе имя. Я статью напишу, выведу вас на чистую воду. В суд подам. Шарахну из двух стволов сразу — словом и законом. И биться буду до конца.

Меня аж в жар бросило, но я был краток:

— Как вам будет угодно.

— Не думай, Шангуань Цзиньтун, что, если Лу Шэнли стала мэром, тебе и бояться нечего. У меня зять — замсекретаря провинциального[232]

комитета партии, повыше её рангом будет. Все её грязные делишки мне известны, и сместить её Единорогу не составит труда.

— Меня с ней ничего не связывает, так что, пожалуйста, смещайте.

— Да, и смещу. Но Единорог всегда старается обходиться с людьми по-доброму, а мы с тобой, в конце концов, земляки, истинные даланьцы. Единственное хотелось бы, чтобы вы мне палок в колёса не вставляли…

— Почтенный начальник управления, есть что сказать — выкладывайте.

— Мы могли бы уладить это дело миром.

— И сколько вы за это хотите?

Он выставил три пальца:

— Много драть не буду, тридцать тысяч юаней. Для Сыма Ляна это сущий пустяк, как говорится, три волоска с девяти быков. Кроме того, передай Лу Шэнли, чтобы она устроила мне назначение постоянным замом председателя в городском собрании народных представителей. Иначе всем вам крышка.

Я встал весь в холодном поту:

— Финансовые вопросы, начальник управления, обсуждайте с Сыма Ляном. Наш салон только что открылся, и мы не заработали ещё ни фэня. В делах чиновничьих я не разбираюсь и с Лу Шэнли говорить не собираюсь.


— Вот он, мать его, в какие игры играет! — усмехнулся Сыма Лян. — Даже не удосужился выяснить, кто я такой! Позволь, я разберусь с этой потомственной дрянью, дядюшка. Такое ему устрою, что собственные зубы проглотит. По части шантажа и наказания простачков я собаку съел, куда там какому-то Единорогу!

— Торгуй спокойно, дядюшка, — сказал Сыма Лян через несколько дней, — раскрывай свои способности. Этого паршивца Единорога я приструнил. Не спрашивай как. В любом случае впредь будет вести себя смирно и никакой смуты разводить не станет. Мы применяем к нему диктатуру имущих.[233]

И пусть тебя не заботит, с прибылью ты будешь или в убытке. Главное, чтобы дело было в удовольствие. Гордо шагай вперёд во имя процветания семьи Шангуань. Пока у меня есть деньги, они будут и у тебя. Так что дерзай! Деньги — дрянь, дерьмо собачье! Насчёт бабушки я уже договорился, ей регулярно будут доставлять всё что нужно. Мне же надо провернуть одну большую сделку, через год вернусь. Поставил тебе телефон, в случае чего позвоню. Так-то вот. А откуда я и куда — неважно.


Торговля в салоне «Единорог. Большой мир бюстгальтеров» шла вовсю. Город быстро расширялся, над Цзяолунхэ повис ещё один мост. На месте бывшего агрохозяйства поднялись корпуса двух больших хлопкопрядильных фабрик, заводов по производству химволокна и синтетического волокна. Таким образом сложился крупный центр текстильной промышленности. Тех самых русских танцовщиц я отправил на машине в этот текстильный центр рекламировать бюстгальтеры.

«Главное для женщины — иметь развитую грудь. Грудь — результат прогресса человечества. Любовь к груди и забота о ней есть основное мерило развития общества в любую эпоху. Грудь — это гордость женщины, гордиться женской грудью должны и мужчины. Женщине хорошо, лишь когда комфортно груди. А если хорошо женщине, будет хорошо и мужчине. Поэтому если ухаживать за грудью, всем будет хорошо. Общество, которое не заботится о груди, — нецивилизованное общество. Если в обществе нет любви к груди, это негуманное общество. Дети, накопите из денег на карманные расходы и купите маме бюстгальтер: нет небес — нет и земли, не было бы мамы, откуда бы взялся ты? Люди, нельзя забывать о своих истоках! Забыть про материнскую грудь всё равно что утратить образ человеческий. Мужья и женихи, ни один ваш подарок не принесёт женщине такую радость, как изысканный бюстгальтер. Грудь — это сокровище, первоисточник бытия, средоточие бескорыстного дарения истины, добра и красоты. Любить женскую грудь — значит любить женщину. Основная задача рекламы — постоянное внедрение в сознание. Нужно, чтобы в ушах беспрестанно звучали слова «любовь к груди». Необходимо полностью изжить такое нецивилизованное поведение, как отказ от ношения бюстгальтера. Бюстгальтер — вещь небольшая, а польза от него огромная. С ним тесно связаны и мужчины, и женщины. Пусть бюстгальтеры будут везде. Сделать Далань городом любви к груди, городом красивых грудей, городом пышных грудей. Сделать июнь месяцем любви к груди, а седьмой день седьмого месяца по лунному календарю — праздником груди. Приглашать в этот день гостей со всей страны и из-за рубежа, выходить за пределы Азии, на мировую арену. Проводить в Народном парке Даланя конкурс на самую пышную грудь, устраивать выставки-продажи бюстгальтеров. Конкурс проводить по размерам и возрастным категориям. Готовить к празднику груди специальные выпуски газет, давать специальные колонки в периодических изданиях, организовывать телепрограммы. Ещё нужно приглашать отечественных и зарубежных экспертов с докладами о роли груди в философии, психологии, медицине, социологии и в других областях знания. «Грудь на службу экономике!».[234]

Увеличивайте грудь, расширяйте круг друзей во всём мире. Приезжайте в Далань, приезжайте с инвестициями, приезжайте с технологиями, на машинах, с сёстрами, с жёнами. Какие международные фестивали скорпионов, саранчи, доуфу, пива!.. Разве они смогут сравниться с нашим международным фестивалем грудей! Его и международным фестивалем сосков назвать можно. Блюстители нравственности могут посчитать это празднество неприличным. На самом деле оно очень благородно. Кто в своё время не сосал грудь? Кому при виде красивой груди не хотелось задержать на ней взгляд? Китайцы самые скрытные в разговорах о сексе, но детей-то больше всего у них рождается. Завтра женский день Восьмое марта, Центр ухода за грудью «Единорог» — точно, надо переименовать салон, никакого «Большого мира бюстгальтеров», поменять, срочно поменять! — так вот, наш Центр ухода за грудью «Единорог» собирается преподнести жительницам Даланя щедрый подарок. В рамках рекламной кампании по продаже новых типов бюстгальтеров, среди которых есть и предназначенные специально для девушек и молодых мам, в качестве подарка на Международный женский день предусматривается скидка двадцать процентов. Купив один бюстгальтер, вы получаете пару колготок, при покупке двух — трусики, а приобретая десять и более бюстгальтеров, можно стать обладателем приспособления для увеличения груди марки «Ева». Товар имеет медицинский сертификат надёжности. Грудь стимулируют слабым электротоком, маленькую можно увеличить, большую сделать ещё больше. Надо бы все эти соображения о международном дне груди донести до Лу Шэнли. Эта плутовка ломит наобум, ей сам чёрт не брат. Что возвести небоскрёб, что снести — ей всё едино. Если можно денег срубить по-быстрому, она и атомными бомбами запросто торговать будет. Росла-то среди поношений и восхвалений. Сыма Лян такие деньги инвестировал, что городской политический консультативный совет готов выдвинуть меня в заместители председателя. Все эти соображения относительно международного дня груди можно будет суммировать и передать в рабочую группу для рассмотрения. В Далане знаменитых гор и рек нет, приходится зарабатывать известность необычными способами…»


Седьмое марта тысяча девятьсот девяносто первого года. Вечер. Льёт весенний дождь. Шангуань Цзиньтун, управляющий салоном «Единорог. Большой мир бюстгальтеров», полон замыслов, идеи проносятся в голове одна за одной. Он с довольным видом расхаживает по торговому залу, где уже погашен свет. С верхнего этажа доносятся разговоры и смех продавщиц.

«Торговля в салоне идёт вовсю, рекламная акция с живыми манекенами в текстильной промзоне прошла с большим успехом. С моей лёгкой руки в Далане все на титьках просто помешались. Женщинам страсть как хочется, подобно русским танцовщицам, разгуливать по улицам в одних бюстгальтерах. На помолвку наследника вице-мэра с актрисой городской труппы оперы маоцян Мэн Цзяоцзяо закупили семьсот семьдесят семь изысканных бюстгальтеров. Продажи значительно выросли, деньги потекли. В салоне уже не хватает персонала. Не успел вчера дать на телевидении объявление о наборе сотрудников, как сегодня заявилось двести с лишним претенденток… Вот это да!» Он прижался лбом к стеклу, чтобы посмотреть, что делается на улице, а также развеяться и приостановить бешеную скачку мыслей. Магазины уже закрылись, неоновые вывески под струйками дождя отсвечивают серебром. От Шалянцзы до Бацзяо цзин — Восьмиугольного Колодца — открыли новый автобусный маршрут номер восемь. У ресторана «Байняо» — «Сто птиц» — мокрые ветки платана тихо покачиваются в тусклом свете уличных фонарей. Под платаном — остановка восьмого маршрута. Девушка с цветастым зонтиком ждёт автобуса. Поблёскивают розовые сапожки. По зонтику неслышно стекает вода. На недавно положенном, ровном и гладком, мокром от дождя асфальте отражается разноцветье неоновых огней — очень красиво. Согнувшись, выставив зад и раскачиваясь из стороны в сторону, по дороге мчатся несколько патлатых велосипедистов. Они свистят в сторону стоящей на остановке девушки и сквернословят. Девушка опускает зонтик, прикрывая нижнюю часть тела. Патлатые со свистом умчались. Разбрызгивая грязь, подлетает автобус. Перед остановкой он притормаживает, потом резко останавливается. Минута — и он уже тронулся, сверкнув летящей из-под колёс водой. Девушка с зонтиком уехала. Автобус восьмого маршрута увёз девушку, но высадил женщину. Это он, что называется, принял новое и отбросил старое. Вышедшая женщина вроде бы не знала, куда идти, и стала оглядываться по сторонам. Но вскоре направилась прямиком к салону, к стоявшему в полумраке торгового зала Цзиньтуну. Зеленоватый, цвета утиного яйца, плащ, голова непокрыта. Зачёсанные назад волосы кажутся синими, холодным блеском отливает лоб. Бледное лицо окутано печалью. Цзиньтун решил, что эта женщина недавно овдовела, и позже выяснилось, что он не ошибся. Она ещё только подошла к витрине, а его почему-то охватила паника. Казалось, её настрой уже проник за толстое стекло и распространился на весь зал. Она ещё и внутрь не вошла, а торговый зал уже превратился в зал прощания. Захотелось спрятаться, но было не пошевелиться, как насекомому под взглядом жабы. Взгляд этой женщины пронизывал. Глаза красивые, да, ничего не скажешь, но наводят страх. Она остановилась прямо напротив Цзиньтуна. Он стоял в темноте перед стойкой из нержавеющей стали, а она на свету и не должна была видеть его. Но она несомненно видела и знала, кто он. У неё определённая цель, и озиралась она там, на остановке, лишь для видимости. Во всяком случае, потом она говорила, что это Всевышний указал ей путь во мраке, но Цзиньтун с самого начала понял, что всё продумано заранее, и утвердился в этом, когда узнал, что эта женщина — овдовевшая старшая дочь Единорога, который наверняка всё это и инспирировал.

Так они и стояли, словно любовники на свидании, разделённые стеклом, по которому слезами стекали капли дождя. Она улыбнулась, и на щеках обозначились глубокие морщины, которые раньше были ямочками. Даже через стекло он чувствовал кисловатый вдовий запах изо рта. Душа преисполнилась сопереживания, которое под стук дождя, под проникавший через щели солоноватый дух земли быстро переросло в симпатию. Он смотрел на неё, как смотрят на знакомого, с которым давно не виделись, и из глаз покатились слёзы. А по её бледным щекам слёзы хлынули просто потоком. Не было причины не открыть дверь. И он открыл её. Под звуки неожиданно припустившего дождя, вслед за ворвавшимся в зал влажным, холодным воздухом и тяжёлым духом земли она совершенно естественно бросилась к нему в объятия и нашла его губы своими. Скользнувшие под плащ руки нащупали бюстгальтер, будто сделанный из гипрока. Тошнотворный леденящий запах от волос и воротника отрезвил его. Он быстро отдёрнул руки, укоряя себя за поспешность. Но, как черепахе, заглотившей золотой крючок, сожалеть было поздно.

Не было причины и не отвести её в кабинет. Он закрыл дверь на задвижку, но, подумав, что это вроде бы неприлично, тут же открыл. Налил стакан воды. Предложил сесть. Садиться она не стала. Он в смятении потирал руки, ненавидя себя и за сотворённую на ровном месте проблему, и за то, что вёл себя по-дурацки. «Эх, если бы можно было дать отсечь себе палец, а за это вернуть всё на полчаса назад, я ни секунды бы не колебался, — думал он. — Но тут уже хоть палец, хоть руку отрубай — делу не поможешь. Ты её трогал, целовал, и теперь вот — она стоит в твоём кабинете, закрыв лицо руками, и плачет. Плачет по-настоящему, не притворяется. Вон, слёзы текут между пальцами и капают на мокрый от дождя плащ. Силы небесные, потихоньку всхлипывать ей уже мало! Уже и плечи затряслись, вот-вот заревёт в голос. Сдерживая отвращение к этой женщине, от которой исходил запах покрытого шерстью пещерного животного, Цзиньтун усадил её в своё крутящееся красное кресло из натуральной кожи, итальянское, с высокой спинкой. И тут же поднял, чтобы помочь снять плащ.

— Ну что, так и будешь лицо закрывать?

Оно всё мокрое — не разберёшь, от дождя ли, от пота, от соплей или слёз. Только теперь он рассмотрел, какая она уродина: нос приплюснутый, зубы выпирают, подбородок острый, как у хорька. И чего она показалась ему привлекательной, когда стояла за стеклом! «Ну и надули меня!» Но настоящий ужас ждал впереди. «Мама дорогая!» — воскликнул он про себя, стянув с неё плащ. На ней не было ничего, кроме двух голубых чашечек бюстгальтера, купленного в его же собственном салоне, даже бирочка с ценой не сорвана. А тело её просто усыпали тёмные родинки. Она вроде бы смутилась и снова закрыла лицо руками, и тут — силы небесные! — стали видны волосы под мышками, чёрные, а на концах желтоватые. И пахнуло кислым потом. Растерявшийся Цзиньтун бросился прикрывать её плащом, но она повела плечами и сбросила его. Заперев дверь на задвижку и задёрнув толстые шторы, чтобы отгородиться от красиво подсвеченного здания «Гуйхуа-плаза» и от весеннего вечера с пронизывающе холодным дождём, Цзиньтун налил ей кофе.

— Чтоб я сдох, барышня, ни стыда у меня, ни совести! Умоляю, не плачьте, женский плач меня просто убивает. Только не плачьте, а завтра хотите в полицейский участок доставить — пожалуйста! Или хоть сейчас надавайте семью девять — шестьдесят три оплеухи, тоже пожалуйста. Могу встать на колени и отбить семью девять — шестьдесят три поклона, тоже пожалуйста. От вашего плача я чувствую себя безмерно виноватым… Прошу вас, успокойтесь…

Он принялся неуклюже вытирать подставленное — этакая пичужка — лицо платком. «Давай, давай, Шангуань Цзиньтун, действуй по Сунь-цзы,[235]

раз уж ты такой невезучий, раз у тебя на уме только еда, как у поросёнка, и ты забываешь, что тебя могут ещё и зарезать. Обхаживай её, только чтоб ушла, а потом сходишь в храм, отобьёшь поклоны бодхисатве и воскуришь благовония в благодарность. Правитель небесный, не хватало только угодить в колонию ещё на пятнадцать лет!»

Вытерев ей лицо, он стал уговаривать её выпить кофе. Поднёс в обеих руках, думая про себя: «Дотронулся до твоих титек, так ты сразу бабушкой мне стала, а я тебе внуком. Какое тут, к чертям собачьим, «Овладел грудью — овладел женщиной»! «Ещё не овладел грудью, а уже в руках женщины» — вот как надо. И никуда не денешься».

— Попейте, ну попейте же, умоляю, милая.

Она бросила на него игривый, на тысячу ладов кокетливый взгляд, и сердце словно пронзила тысяча стрел, оставивших тысячу отверстий, в которых завелась тысяча червячков. Опершись на него, словно у неё от рыданий кружилась голова, она оттопырила губы и сделала глоток. «Ну наконец-то, выплакалась». И он передал ей чашку с кофе. Держа чашку обеими руками, она, словно зарёванная трёхлетняя девочка, продолжала хлюпать носом. «Слишком наигранно», — мелькнуло в голове у Цзиньтуна, за плечами которого было пятнадцать лет в лагере и три года в психбольнице, и при этой мысли его прямо зло разобрало. «Сама же бросилась ко мне в объятия, сама стала целовать в губы! Я, конечно, дал маху, что потрогал грудь. Но ведь я управляющий салоном женского белья, каждый день имею дело с грудями, каких только грудей не натрогался! Да, для меня это профессиональная необходимость, и ничего предосудительного в этом нет».

— Барышня, уже поздно, вам пора! — И он взял плащ, чтобы накинуть ей на плечи.

Её рот искривился, чашка с кофе скатилась на пол. Кто знал, что она может разыграть настоящее представление? Актрисой в труппу маоцян — вот куда бы её послать. Она снова зашлась в плаче, как грудной ребёнок, причём голосила всё громче и громче. В этот тихий дождливый вечер, когда лишь изредка проезжала машина какого-нибудь полуночника, она верещала так, будто хотела, чтобы её услышал весь город. В душе Цзиньтуна забушевало пламя гнева, но он сдерживался, и наружу не выскочила ни одна искорка. На столе как раз случились две бомбочки-шоколадки в золотой фольге. Он торопливо развернул одну и запихнул ей в рот этот чёрный-пречёрный сладкий шарик, приговаривая сквозь стиснутые зубы:

— Барышня, милая, ну не надо плакать, съешьте лучше конфетку…

Конфету она выплюнула, и шоколадный шарик покатился по полу, как яйцо навозного жука, замарав шерстяной ковёр. И продолжала реветь. Он лихорадочно развернул и сунул ей в рот вторую. Она, конечно, не собиралась послушно съесть её и снова попыталась выплюнуть, но он зажал ей рот. Размахнувшись, она хотела ударить его, но Цзиньтун пригнулся, и его лицо оказалось на уровне голубого бюстгальтера и белой волнующейся груди. Гнев в душе резко сменился жалостью, от которой он тут же растаял и бестолково обнял ледяные плечи. Последовали поцелуйчики и тому подобное, и вязкая шоколадная масса слепила их губы. Стало ясно, что, пока не рассветёт, избавиться от этой женщины не удастся. К тому же они обнимались и целовались, да и чувства стати глубже, и ответственность возросла.

— Я действительно так противна тебе? — проговорила она сквозь слёзы.

— Нет-нет, я сам себе противен, — поспешил заверить её Цзиньтун. — Тебе, милая, меня не понять: я и в тюрьме сидел, и в психушке побывал. Любую женщину со мной ждут одни несчастья. Не хочу доставлять тебе неприятности…

— Не надо ничего говорить, — выдохнула она и снова принялась всхлипывать, закрыв лицо руками. — Я понимаю, я тебе не пара… Но я люблю тебя, давно уже тайно люблю… Мне ничего не надо… Умоляю, позволь лишь побыть с тобой немного, и всё. И я буду счастлива… довольна…

И как была полуголая, направилась к выходу. У двери задержалась на миг и вышла.

Глубоко тронутый, Цзиньтун честил себя на все лады: «Ну и презренный же ты тип! Как ты мог так плохо думать о человеке, как мог взять и выдворить такую чистую душой женщину, вдову, пережившую столько несчастий! Что в тебе особенного? Разве заслуживает любви старый хрыч, как ты, в пятьдесят с лишком? Что ты за тварь холоднокровная, чисто змея какая или лягушка! И ты отпустишь её одну в ночи под ледяным дождём, чтобы она промокла и заболела? А если здоровье у неё уже не вынесет такого? Да и небезопасно сейчас, хулиганья полно. Нарвётся на них в таком виде, что тогда?»

Выскочив в коридор, он настиг её там, всю в слезах, обнял и повёл обратно. Она покорно обхватила его за шею. Унюхав запах жирных волос, он снова пожалел о содеянном. Но заставил себя уложить её на свою кровать.

— Я твоя, — пролепетала она, глядя на него глазами агнца. — Всё, что у меня есть, — твоё.

Одним движением она сбросила бюстгальтер. Груди так близко друг от друга. «Нельзя, — одёрнул себя Цзиньтун, — ни в коем случае!» Но она уже запихнула торчащую грудь ему в рот.

— Бедняжка, — с облегчением вздохнула она, гладя его по голове.


Глава 53

В душе Цзиньтуна всё переворачивалось, когда он ставил отпечаток пальца в книге регистрации браков. Но он всё же поставил его, хоть и понимал, что не любит эту женщину, даже ненавидит. Во-первых, он не знал, сколько ей лет, во-вторых, понятия не имел, как её зовут. В-третьих, ему было неизвестно её происхождение. И только выйдя из загса, он спросил:

— Зовут-то тебя как?

Она раскрыла красную книжечку свидетельства о браке, и её губы искривились в злобной гримасе:

— Посмотри как следует, здесь всё написано.

«Ван Иньчжи и Шангуань Цзиньтун по собственному желанию регистрируют брак в соответствии с Законом КНР о браке…»

— Ван Цзиньчжи кем тебе приходится?

— Он мой отец.

В глазах у него потемнело. «Это надо же быть таким редкостным болваном, чтобы самому взойти на разбойничий корабль! Заключить брак — пара пустяков, а вот расторгнуть — дело непростое. Теперь я больше чем уверен — за всем стоит Ван Цзиньчжи, Единорог проклятый. Сыма Лян заставил его замолчать, вот он и удумал такой коварный ход, чтобы, как в боевиках ушу, отыграться на мне. Сыма Лян, Сыма Лян, где ты?»

— Не надо плохо думать о людях, Шангуань Цзиньтун, — бросила она со слезами на глазах. — Я влюбилась в тебя, и отец мой тут ни при чём. Он ругал меня, хотел даже порвать со мной отношения. «Что, скажи на милость, ты нашла в нём, дочка? — говорил он. — Он же некрофил, душевнобольной, гадостей натворил — не счесть, и всем об этом известно. Да, у него двоюродный племянник — богатей, а двоюродная племянница — мэр города. Ну и что? Мы хоть люди и небогатые, но характера у нас хватает…» Цзиньтун, — вся в слезах продолжала она, — хорошо, давай разведёмся, буду жить как придётся…

Её слёзы капля за каплей падали ему прямо на сердце. «Может, я перегнул со своими сомнениями? Наверное, если кто-то тебя любит, нужно смириться со своей долей».


Ван Иньчжи оказалась прирождённым управленцем. Она изменила стратегию Цзиньтуна по ведению бизнеса, и позади салона выросла фабрика по производству бюстгальтеров марки «Единорог». В результате Цзиньтун оказался не у дел и целыми днями просиживал у телевизора, где постоянно мелькала реклама единороговских бюстгальтеров:

«Наденешь «Единорог» — пройдёшь тысячу дорог», «Греет грудь «Единорог» — идёт удача на порог». Какая-то третьесортная актриска размахивает бюстгальтером: «Наденешь «Единорог» — муж не надышится; снимешь — одни упрёки слышатся».

В отвращении он выключил телевизор и принялся расхаживать по кабинету. Уже дорожку на ковре протоптал. Ходил всё быстрее, мысли путались, возбуждение росло, как у стада голодных коз, запертых в обитом жестью хлеву. Устав, сел и снова нажал на пульт. Как раз шла единороговская программа. Выступали известные женщины Даланя, в том числе Лу Шэнли и Гэн Ляньлянь. Зазвучала знакомая мелодия, приятный мотив. «Программа выходит при поддержке компании «Бюстгальтеры «Единорог» Инкорпорейщд». «Наденешь «Единорог» — пройдёшь тысячу дорог», ««Единорог» — животное, символизирующее влюблённость, то, что денно и нощно греет сердце». На экране появляется торговая марка «Единорога» — нечто среднее между носорогом и титькой. «Сегодня юноши и девушки Даланя с гордостью носят модную одежду марки «Единорог». Ван Иньчжи превратила эту марку в бренд. Это давно уже не только бюстгальтеры и трусики. Теперь здесь всё — от маек до верхней одежды, от шапок до носков. Покупая вещи с этим логотипом, вы застрахованы от подделок и низкого качества. Мы передаём микрофон главному управляющему «Единорога» Ван Иньчжи». Вся одежда на ней — этой марки. Губы намалёваны и масляно блестят. Пополнела, а я похудел. «Госпожа главный управляющий, расскажите, пожалуйста, чем вы руководствовались при выборе такого необычного названия для салона, фабрики и производственной марки вашей продукции?» Она чуть улыбается, излучая уверенность. Сразу видно: бой-баба, образованная, с головой, и деньги есть, и влияние. Она начинает говорить — долго, пространно: «Тридцать лет назад псевдоним Единорог стал использовать мой отец. Как он объяснил, единорог — это волшебное животное, похожее на носорога, но не носорог. Это волшебный носорог из выражения «Воедино трепещут сердца — рога волшебного носорога».[236]

Разве не это сердечное единение существует между влюблёнными, супругами, близкими друзьями? Поэтому я и сделала это слово названием салона, а затем и брендом. «Волшебный носорог души…» Это словосочетание так и увлекает в мир чувств. Но я заговорилась. Друзьям волшебного носорога души повторять это уже не нужно».

«Помолчала бы лучше! — негодовал Цзиньтун. — Чужие заслуги себе приписываешь, пришла-то на готовенькое! Уничтожу этот твой «Единорог»!»

Но Ван Иньчжи, сидевшая напротив зубастой, как тигр, телеведущей, всё говорила и говорила: «Мой муж, бесспорно, сделал много полезного на раннем этапе становления бизнеса, но потом серьёзно заболел, и теперь ему надо лечиться. Так что мне приходится сражаться в одиночку. Единорог — зверь ещё и свирепый, могучий в бою, так что развиваю в себе его боевой дух, постоянно стремлюсь вперёд». — «Госпожа главный управляющий, а какова конечная цель, к которой вы стремитесь?» — «За три года сделать бренд общенациональным и вывести «Единорог» на мировой рынок, а через десять лет сделать его мировым брендом, лидером продаж во всём мире!» Ван Иньчжи сидела, выпятив высокую грудь — накладную, из высококачественной губки на пружинках. А смотрелась эта накладная грудь хозяйки «Единорога» как настоящая. Фальшивые соски выпирали через тонкую ткань платья, как маленькие зонтики, и неизвестно, сколько несведущих молодых людей они очаровали.

— Бесстыжая! — В красующуюся на экране Ван Иньчжи полетел пульт. Ударившись о телевизор, он отскочил на пол. А она, выставив фальшивые груди, продолжала разглагольствовать.

«Госпожа главный управляющий, в последние годы многие молодые женщины на Западе присоединяются к движению за освобождение груди. Они считают, что бюстгальтеры так же вредны для женщины, как корсеты семнадцатого века. Каково ваше мнение по этому вопросу?» — «Это просто невежество! Бытовавшие тогда корсеты походили на доспехи. Их изготавливали из парусины и бамбуковых дощечек, и они действительно были вредны для женского здоровья. В этом отношении европейские корсеты можно сравнить с китайской традицией бинтования ног. Но разве можно сравнивать корсеты или бинтование ног с бюстгальтером, особенно с бюстгальтерами «Единорог», которые отвечают и эстетическим, и физиологическим требованиям. Мы в «Единороге» принимаем во внимание оба аспекта и стараемся как можно полнее удовлетворить стремление людей к красоте и при этом соблюдать требования медицины. Наша продукция может сделать вашу грудь крепче и красивее, помочь оставаться в наилучшей физической форме и прекрасном состоянии духа. Залогом того, что каждый бюстгальтер фирмы «Единорог» — настоящее произведение искусства, является самый современный дизайн, новейшие технологии и использование первоклассных материалов. Принимая во внимание физиологические особенности груди и заботясь о её комфорте, наш «Единорог» достиг следующих высот: когда грудь чувствует холод, он греет, как две заботливые ладони; когда грудь устала, он словно бокал красного вина, или как чашка свежезаваренного кофе, или кружка чая, пышущего жаром, пленяющего своим ароматом; если грудь охватит уныние, «Единорог» воодушевит; если грудь возбуждена, «Единорог» принесёт успокоение; если исполнена печали, «Единорог» обратит эту печаль в силу… В общем, это всесторонний уход, всемерная забота, светозарный цветок, соединяющий в себе материальную и духовную культуру уходящего двадцатого века. Это взгляд в будущее, который раскрывает главную особенность людей грядущего двадцать первого века: забота о человеке, забота о женщине, забота о груди. Двадцатый век был веком войн и революций, а век двадцать первый станет веком груди и любви! Этот лозунг выдвинут нашей компанией, эти же слова определяют дух нашего производства и стратегию управления…»

Цзиньтун схватил кружку и хотел запустить в телевизор. Но высоко поднятая рука автоматически изменила направление, кружка ударилась в обитую бархатом стену и целой и невредимой почти беззвучно отскочила на напольный ковёр, чуть окропив стену и экран тёмно-красным чаем.

Одна скрученная чаинка прилипла на двадцатидевятидюймовый экран цветного телевизора между ртом и грудью Ван Иньчжи, как борода. «Госпожа главный управляющий, а вы носите бюстгальтеры «Единорога»?» — игриво спросила скалозубая ведущая. «Конечно», — без тени смущения подтвердила Ван Иньчжи. И будто бессознательно, а на самом деле специально чуть поправила свои прекрасные по форме, величественно вздымающиеся, а на самом деле поддельные груди. Опять же — бесплатная реклама. Реклама хорошая, в отличие от самих бюстгальтеров «Единорог», и грудь хозяйки «Единорога» Ван Иньчжи тому подтверждение. «Госпожа главный управляющий, а в семейной жизни вы счастливы?» — продолжала скалозубая. «Не очень, — был откровенный ответ. — У моего супруга психическое расстройство, а так он человек славный, добросердечный».

— Что ты несёшь! — заорал Цзиньтун на красовавшуюся в телевизоре Ван Иньчжи, аж подскочив с дивана. — Интриганка! В лицо красивые речи говоришь, а за спиной злодействуешь! Под домашний арест меня посадила!

Оператор показал Ван Иньчжи крупным планом, и на лице у неё появилась злобная усмешка, словно она знала, что Цзиньтун смотрит эту передачу.

Он выключил телевизор и, заложив руки за спину, стал метаться по комнате, как обезьяна в клетке, а в душе разгоралось пламя негодования: ««Психическое расстройство!» У самой, мать твою, психическое расстройство, сама душевнобольная от носа до хвоста, внутри и снаружи! Не получается у меня, видите ли. Всё у меня получается! Ты не даёшь, шлюхино отродье! Тебя и женщиной-то не назовёшь, просто шинюй,[237]

жабья икра двуполая, малофья черепашья. Кипятком бы тебя окатить! И ходишь как кукла механическая, как вояка вышколенный — кругом, шагом марш!» Он топал по ковру так, что пыль от овечьей шерсти столбом стояла. А душа уже воспарила, как голубь в свободном полёте, над площадью перед входом в городскую мэрию.


Снова весна с её моросящим дождём. Летя среди этой мороси, он снижается на платан с краю площади и становится свидетелем невероятно смелого выступления душевнобольного. Люди окружают его, похохатывая, словно зрители на представлении дрессированной обезьянки.

«Граждане налогоплательщики! Они, эти разжиревшие на народной крови клопы вонючие, называют меня душевнобольным. Да-да, всякого здравомыслящего человека они отправляют в психушку, это для них обычное дело. Братья и сёстры, друзья, соратники! Раскройте глаза и оглянитесь вокруг, посмотрите, как переплывает к ним в мошну общественная собственность, как они наживаются на крови и поте народном! На один бюстгальтер тратят столько, сколько мне хватит на полгода, чтобы прокормиться. А за один присест съедают столько, сколько мне хватило бы месяца на три. Кругом одни рестораны, кругом взятки и коррупция, кругом злоупотребления. Пару лет мэром — сто тысяч юаней. Земляки! Вижу, ваши головы посветлее моей будут, вот вам в вены соломинки и вставляют одну за другой. Они мечтают стать морем, которое вовек не наполнишь. Разомкните затуманенные сонной одурью глаза, земляки, окиньте взглядом ужасающую действительность!»

Мелкие капли дождя увлажнили бледный высокий лоб. Стальной расчёской он провёл по убелённым сединой волосам, и капельки воды скатились подобно каплям лаврового масла. Как гласит пословица: «Дождь весной как масло дорог, летний льёт на всяк пригорок». «Никакой я не душевнобольной, в голове всё ясно и понятно до такой степени, что самому страшно. Я понимаю, что мне не вырваться из сетей, сплетённых из денег и гениталий, они расставлены повсюду, и конец меня ждёт безрадостный. Сегодня я выступаю перед вами, а завтра, может, сдохну на свалке, как бешеный пёс. Если умру, не оплакивай меня, милая, долгими ночами в нескончаемых снах, один я у тебя. Но я буду и дальше жить и бороться».

Он достаёт из-за пазухи рожок и, надувая щёки, звонко трубит. Заслышав боевой сигнал, братья и сёстры в едином порыве выступают на бой. «Разобьём дьяволов, уничтожим японский империализм!», «Отстоим мир, защитим родину!».[238]

Трубя, он шагает по краю широкой площади. Мимо сплошным потоком несутся автомобили, спешат по делам люди. Ты паришь у них над головами, перья в блестящих капельках воды. На лужайке ковыляют счастливые малыши. Старичок пенсионер запускает под дождём воздушного змея. «Долой главаря городских коррупционеров Лу Шэнли!» — воздев руку, кричит он. На него с лаем кидается брошенный хозяевами пекинес. «Долой Гэн Ляньлянь, проматывающую трехсотмиллионные кредиты! Долой витающего в облаках фантазёра Попугая Ханя! Долой «Единорог»! Очистимся от жёлтой скверны,[239]

возродим духовную культуру! Долой плейбоя Шангуань Цзиньтуна!»

В испуге Цзиньтун взмахивает крыльями и пулей взмывает под облака. Он-то хотел, оборотившись птицей, найти родственную душу, а тут — нате вам! — нашёл заклятого врага. И охваченный целой бурей переживаний в тот весенний вечер тысяча девятьсот девяносто третьего года, он в полном изнеможении валится на ковёр у себя в кабинете — подделку под старину — и тихо поскуливает.

От слёз на ковре уже образовалось мокрое пятно размером с плошку, когда дверь открылась и вошла служанка-филиппинка. Её предки торговали в Гаоми шелками из южных морей,[240]

и в её жилах текла китайская и малайская кровь. Смуглая, с вечно озабоченным лицом и пышной грудью, характерной для женщин из тропических стран, по-китайски она объяснялась с грехом пополам. Ван Иньчжи специально приставила её ухаживать за Цзиньтуном.

— Пожалуйте ужинать, господин. — Из корзинки на столе появились чашка клейкого риса, тушёная баранина с турнепсом, жареные креветки «хай ми»[241]

с зеленью и черепаховый суп. — Прошу вас, господин, — подала она палочки — имитацию под слоновую кость.

От еды поднимался пар, но есть не хотелось.

— Вот скажи мне, что я такое? — поднял он на служанку красные от слёз глаза.

Та в испуге застыла, опустив руки:

— Господин, я не знаю…

— Шпионка! — В ярости он швырнул палочки на стол. — Ван Иньчжи подослала тебя шпионить за мной!

— Господин… господин… — в ужасе лепетала служанка, — я не понимаю… не понимаю…

— Яд замедленного действия в еду подложила, хочешь отравить, чтобы я сдох потихоньку, как индюк, как панголин! — Он шмякнул еду на стол, а суп выплеснул на служанку: — Вон! Вон отсюда! И чтоб я тебя больше не видел, сучка шпионская!

С мокрой и липкой от супа грудью та, плача, выбежала из кабинета.

«Ах ты контра, Ван Иньчжи, ах ты враг народа, кровопийца, вредитель, не прошедший четырёх чисток,[242]

архиправый элемент, захвативший власть каппутист,[243]

реакционный буржуазный авторитет в науке, разложившийся и переродившийся элемент, классово чуждый элемент, оторванный от практической деятельности паразит, шут гороховый, пригвождённый к позорному столбу истории, бандит, предатель китайского народа, хулиган, прохвост, скрытый классовый враг, монархист, верный и почтительный потомок Кун Лаоэра,[244]

поборник феодализма, неистовый сторонник реставрации рабовладельческого строя, рупор вымирающего помещичьего класса…»

Собрав в кучу все слова и выражения, которые использовались для политических обвинений и которые отложились в голове за несколько десятков беспокойных лет, он одно за другим обрушивал их на голову Ван Иньчжи. Он словно видел её перед собой, будто согнувшееся, усеянное червоточинами деревце на популярной карикатуре. «На твоём теле червоточин нет, зато оно сплошь усыпано родинками, чёрными, отвратительными. Как небо звёздами июльской ночью. «Небеса уж звёзд полны, ярко блещет серп луны, На собрании бригады доложить обиды рады».[245]

А ну выходи, Ван Иньчжи, поглядим сегодня, кто кого! Или рыбка сдохнет, или сетка лопнет. Или тебе конец, или я не жилец! Как говорится, вышли на битву два войска, и победит сильнейший. Подумаешь, голову снесут, только и делов, что шрам с плошку!»

Тут открылась дверь, и на пороге возникла Ван Иньчжи собственной персоной со связкой золотистых ключей в руке.

— А вот и я, — презрительно усмехнулась она. — Есть вопросы — выкладывай.

— Убить тебя готов! — собрав всё мужество, выдохнул Цзиньтун.

— Ну герой! — хмыкнула она. — Если тебе хватит смелости убить человека — зауважаю.

Гадливо обойдя грязь на полу, она без тени страха подошла к нему, огрела связкой ключей по голове и понесла:

— Скотина неблагодарная! Он ещё чем-то недоволен, а? Я ему самое роскошное жильё в городе предоставила, стряпуху наняла специально — только руку протяни и рот разевай! Живёшь припеваючи, как царственная особа, чего ещё нужно?

— Мне нужна… свобода… — выдавил из себя Цзиньтун.

Ван Иньчжи на миг застыла, а потом громко расхохоталась.

— Я твоей свободы не ограничиваю, — сурово проговорила она, отсмеявшись. — Проваливай хоть сейчас!

— С какой стати? Салон мой, это ты проваливай!

— Не возьми я бизнес в свои руки, — хмыкнула Ван Иньчжи, — ты давно бы уже обанкротился, даже с сотней салонов. И у тебя ещё хватает совести говорить, что салон твой. Целый год уже кормлю его, не бросаю. Ну а раз тебе нужна свобода, пожалуйста, бери, но здесь сегодня вечером будет другой человек.

— Я — твой законный муж, и если ты задумала выгнать меня, ничего у тебя не выйдет.

— Тебе ли заикаться о том, что ты законный муж, — с грустью сказала Ван Иньчжи. — Ты хоть раз исполнил супружеские обязанности? На что ты годишься?

— Если бы делала, как тебе говорят, очень даже сгодился бы.

— Рожа бесстыжая! — взорвалась Ван Иньчжи. — Что я тебе — шлюха? Думаешь, как захочешь, так и будет? — Лицо её побагровело, уродливые губы злобно затряслись, и она швырнула в него тяжёлую связку ключей, угодив прямо в бровь. Голову пронзила резкая боль, потекло что-то горячее. Дотронулся — на пальце кровь. В фильмах ушу продолжением такой ситуации обычно бывает жестокая драка; в художественной ленте раненый герой бросает фразу, исполненную презрения, а потом в возмущении уходит из дому. «Ну а мне как быть? — размышлял Цзиньтун. — Эта моя сцена с Ван Иньчжи — боевик или нет? Художественная лента с элементами мордобоя или мордобой с художественным уклоном? Х-ха, х-ха, х-ха! Х-ха! Сыплются удары руками и ногами, злодей шаг за шагом отступает, он лишь отбивается, не в силах ответить ударом на удар. Вернуть мир людей на путь истинный, покарать улиньское[246]

отребье! Сражённый злодей падает мёртвым, а юный герой вместе с прекрасной девой отправляются бродить по белу свету. «Как ты коварна, однако, — еле сдерживаясь, говорит главный герой, глядя на кровь на руке. — Не думай, что я не могу или не смею кого-то ударить. Я не хочу марать руки твоей мерзкой плотью!» И преспокойно уходит, оставляя деву хныкать и визжать как резаную, и даже не обернувшись…»

Пока Цзиньтун выбирал для себя подходящую роль, в дверь вломились двое здоровяков, один в форме полицейского, другой — в мундире судейского чиновника. И полицейский — а это был Ван Течжи. младший брат Ван Иньчжи, — и судейский — Хуан Сяоцзюнь, муж её младшей сестры, — тут же взяли его в оборот.

— Ну и в чём дело, зятёк? — пихнул его своим бычьим плечом полицейский. — Не по-мужски это — женщину обижать, а?

— Она тебя, своячок, не бросает, — поддал сзади коленом судейский, — а ты, похоже, совсем совесть потерял!

Цзиньтун собрался было что-то сказать в своё оправдание, но получил удар кулаком в живот и, схватившись за него, рухнул на колени; изо рта брызнуло что-то кислое. А судейский своячок, будто демонстрируя приём из тешачжан,[247]

рубанул ему ладонью по шее. В прошлом кадровый офицер, он десять лет прослужил в разведке спецназа и наловчился раскалывать кирпичи одним ударом. Рекорд у него был — три красных кирпича. «Спасибо ещё, что пожалел, — мелькнула мысль. — Рубани он со всей силы, голова не отлетела бы, но кости переломал бы точно. Поплачь — заплачешь, может бить не будут. Плач — проявление слабости, просьба о пощаде, а настоящие мужчины пощады не просят». Но они продолжали дубасить его, стоящего на коленях в слезах и соплях.

Ван Иньчжи просто убивалась, будто ей нанесли непоправимый ущерб.

— Будет тебе, сестрёнка, — утешал её судейский. — Не стоит из-за таких, как он, расстраиваться. Разводись, и вся недолга, не трать на него молодость.

— А ты думал, подонок, нас, семью Ван, можно за пояс заткнуть? — подхватил полицейский. — Твою племянницу-мэра сняли, уже идёт расследование. Кончилось времечко, негодяй, когда ты мог помыкать людьми, пользуясь своими связями.

Потом в результате тесного сотрудничества полицейского с судейским Цзиньтуна заставили начисто вылизать ошмётки черепахи, яиц, ростков бамбука и прочее. Рис тоже пришлось собрать по зёрнышку и проглотить. Чуть что — сыпались тумаки. Так он и ползал по ковру, роняя слёзы. «Ну как собака, — горько думал он. — Далее хуже. Собака делает это по своей воле и, значит, с удовольствием. А я подневольно. Не вылижешь — побьют, вылижешь не чисто — опять побьют. Какое тут удовольствие — издевательство одно! Собака языком себе помогает, вот у неё всё запросто и получается. Но у меня-то язык не такой ловкий. Столько сил на всё надо! Так что с какой стороны ни глянь, с собакой мне не тягаться». Особенно он жалел, что вылил этот паршивый суп. Просто возмездие какое-то! Вот уж правду говорит народ: «Долги шестого месяца быстро возвращают»,[248]

«Что посеешь, то и пожнёшь», «Плотник несёт кангу[249]

— заварил кашу, сам и расхлёбывай».

Наконец он вылизал всё как требовали. Полицейский с судейским вытащили его из комнаты, проволокли по тёмному коридору, через ярко освещённый торговый зал и шмякнули на улице возле кучи мусора. Как выражались во время «культурной революции», «выбросили на свалку истории». Жалобно замяукала пара запаршивевших котят. Цзиньтун, извиняясь, кивнул им. «Мы с вами товарищи по несчастью, так что мне не до вас». В голову лез рецепт снадобья от парши, им когда-то пользовала народ матушка. «Кунжутное масло с мёдом, белок яйца и сера. Вроде ещё что-то, но что? Проклятие, не вспомнить. Это всё смешивают и кладут на больное место. Когда масса засыхает, снова накладывают. Корка вместе с ней отваливается, и наступает улучшение. Людям это снадобье очень помогало, наверное и кошкам сгодилось бы. Тоже ведь млекопитающие. К сожалению, помочь вам не могу, — сокрушатся он. — Матушку уже больше полугода не навещал. Уже полгода, как у Ван Иньчжи под домашним арестом». Он представил освещённое окно, пьянящий дух от куста сирени. «Эх, сирень, сирень!»

На солнце расцветаешь, под моросящим дождём издаёшь тонкий аромат. Пахло сиренью в этот день в прошлом году или нет? Тогда Ван Иньчжи, полная печали, ходила взад-вперёд перед витриной. А в этом году в это же время таким опечаленным стал я». Из окна доносился довольный смех её родственничков. «У неё в Далане всё схвачено, куда ни сунься — везде ангелы-хранители, мне с ней не совладать. Да и мне ли пытаться! Я кусок мягкого доуфу, «плакучая ива на берегу реки — один сломает, другой залезет». Нет, не годится, это же стих о чувствах проститутки. А впрочем, почему не годится: ведь про революцию не говорят, что у неё есть начало и конец, так и среди проституток встречаются и мужчины, и женщины. Этот краснорожий молодец, которого Ван Иньчжи прячет в доме, разве не проститутка? Бабьё паршивое. Меня не допускала до себя, а его-то допустит. Ходит вон голая, только бюстгальтер на лисьем меху — будто на груди выросли два огромных гриба-ежевика, «обезьяньи головы». Ведь сумела же создать такую возбуждающую вещь. Мех длинный, огненно-рыжий, бесподобно мягкий. Всласть с этим краснорожим по ночам забавляется, паскуда! Подсобрать бы свидетельств и в суд на неё подать. А то вызвать этого краснорожего на дуэль на опушку соснового леска и драться с ним за своё доброе имя на шпагах или на пистолетах. В одной руке — шпага, в другой — шляпа, а в ней — алые вишни. Ешь их с наслаждением и косточки выплёвываешь, чтобы выказать противнику крайнее презрение».


Вечер дождливый, как и в прошлом году, но нынче дождь более промозглый, наводящий уныние. По стеклу скатываются капли — как слёзы, только в прошлом году это были её слёзы, а в этом — мои. При многопартийной системе правления банкуют по очереди: горлица заняла сорочье гнездо, гость становится хозяином. Кто знает, откуда я иду, и тем более — куда приду. Сколько вечеров бывает в жизни, когда нет дома, куда можно вернуться? В прошлом году я переживал, как она будет одна бродить по ночным улицам, а нынче это суждено мне. Пригрел змею на груди. Не нужно жалеть таких змеюк холодных.

Всюду западни. Выберешься из одной и тут же попадёшь в другую, ещё страшнее. По жестокости женское сердце не превзойти никому. Нет, у матери сердце бодхисатвы. Ребёнок, у которого есть мать, — сокровище. Я и по сей день сокровище. Живое, воплощённое. Пойду-ка я к пагоде, там вместе с матушкой будем собирать и продавать бутылки, есть что придётся, зарабатывать на жизнь своим трудом. «А вот пустые бутылки — кто желает?» Деньги — грязь. Как говорится, до рождения не принесёшь и в мир иной не захватишь. А что касается груди, то в ней тоже нет ничего такого, чтобы привязаться, — это ненасытная страсть, непомерная жадность. Чрезмерная любовь перерастает в ненависть, это и к груди относится. Дойдя до крайности, всё обращается в свою противоположность. С грудью такая же история.

В тот день, когда я увидел этого краснорожего, Ван Иньчжи потчевала его изысканной едой. Кормила как на убой. Мне бы бросить ему железную перчатку… Но бросить было нечего. Надо было хоть кулаки сжать. Но он разулыбался во весь рот да ещё по-дружески руку протянул. «Здравствуйте», — говорит. Я тоже поздоровался. А потом всё же пожал ему руку. Околпаченный муж пожимает руку тому, кто ему этот зелёный колпак[250]

устроил. После взаимных приветствий начинаются изъявления благодарности. Словно урвал что-то по дешёвке. «Эх ты, слабак! — яростно ругнул я себя под хлеставшим дождём. — В следующий раз никаких церемоний, а прямо в морду заехать, да так, чтобы искры из глаз посыпались, и нос, и рот расквасить!»

Голова уже вся мокрая от дождя, даже не заметил. Нос заложило — первый признак простуды. Живот подвело от голода. Надо было поднатужиться и съесть весь ужин — такой вкусный черепаховый суп, жалость какая! Да и Ван Иньчжи разошлась не без причины. Если муж ни на что не годен, жене ничего не остаётся, как брать всё в свои руки. Коли не можешь, то и не удивляйся, что алый персик свесился через ограду. Жил по-царски и в целом жаловаться было не на что. Затеял скандал на пустом месте, вот и оказался в таком отчаянном положении. Вдруг ещё можно что-то исправить? В конце концов она меня ударила, но я-то не ответил. Я неправ, что вылил суп, но ведь я его вылизал, ползая на коленях, и, считай, уже наказан. Вот рассветёт, пойду и извинюсь. Перед ней и перед служанкой. Лежал бы сейчас, видел бы сны да похрапывал. Поделом мне: нечего рыпаться, как дурачок.

Он вспомнил про большой навес на здании кинотеатра «Жэньминь» — можно укрыться от ветра и дождя — и направился туда, уже почти утвердившись в решении пойти завтра к Ван Иньчжи и смиренно принести извинения. Дождь всё лил, но на небе уже показались яркие звёзды. Тебе ведь пятьдесят четыре, одной ногой в могиле, пора уж перестать переживать. Пусть хоть с сотней переспит — тебе-то что!

Перед входом в кинотеатр собралась компания молодёжи. Сидя на рваных газетах и покуривая дешёвые сигареты, они внимали какому-то волосатику средних лет — он читал стихи.

«Наше поколение умеет кричать, пусть держат нас за горло! — Поэт декламировал, рубя воздух рукой. — Наше поколение умеет кричать, хриплый голос оправлен в медь, это от культуры предков». — «Здорово!» — одобрительно выкрикивают молодые люди в потёртых кожаных куртках. Где мужчины, где женщины — различить трудно, но это лишь для обычного человека. Цзиньтун отличает женщин по запаху — по запаху груди. Тело ниже пояса постоянно воспалено, бельё слишком облегающее, воздух почти не проходит. А вот у «Единорога» всё в сеточку, кожа дышит. Повсюду расклеены объявления: «Опытный военный медик, специалист по венерическим болезням». Курят, вполне возможно, наркотики. На земле жестяные банки, в них — пиво. На газете — арахис, чесночная колбаса. Грязная рука с большим медным перстнем бренчит на гитаре, разливается песня: «Волк по духу я степной, мне ль быть псиной городской? Ла-ла-ла, ла-ла-ла. Прежде выл в горах в полночный час, кости на свалках ищу сейчас. Ла-ла-ла, ла-ла-ла. Бу-ду-ду-ду, бу-ду-ду». — «Молодец!» С хлопком открываются банки с пивом, рвётся наружу пышная пена, зубы с хрустом вгрызаются в колбасу. Такие городские песенки не новость. От американской молодёжи шестидесятых они передались молодым японцам семидесятых, а от них — молодым тайваньцам. А вот от кого переняли их молодые китайцы девяностых? Вещает, будто исполненный учёности телеведущий, который силится внушить что-то зрителю: ««Где Жёлтый журавль? Не вернётся вновь»,[251]

ждём солнца закат, когда тьма падёт. A-а, а-а. В обломках эпоха, залечит кто раны? Из груды пера кто подушку набьёт?» — «Здорово!» Они уже завелись, встают, покачиваясь и завывая, швыряют пустые банки в рекламный плакат. Рассыпался цокот копыт — это примчался ночной полицейский патруль. В сосновом леске на городской окраине завела песню кукушка: ку-ку, ку-ку. «Бу гоу, бу гоу,[252]

в день из отрубей вотоу».[253]

«Год шестидесятый так просто не забыть: пекли лепёшки из травы, батат давили пить». Из школьных припевок это самое раннее, что помнится. «Я вояка первый класс, из простых народных масс». «Я солдат, но я и блин,[254]

лук внутри него один». «Вот такой уж я солдат, встал с горшка — не вытер зад». Из-за таких «псевдореволюционных стишков» у Ду Юцзы — а он из зажиточных крестьян — были крупные неприятности. Вызвали отца. Пожилой, сутулится, козлиная бородка, посох в руках. Приложил набедокурившему сынку, тот так и грохнулся наземь. «Ты что это здесь за коленца выкидываешь? Не мой это мальчишка, начальник, я его в храме бога-покровителя подобрал, не нужен он мне». — «Мало ли что не нужен». Исключили Ду Юцзы из школы. Плавал он великолепно: нырнёт, бывало, и всю реку проплывёт под водой. А когда отец его посохом отходил, так у него якобы язык отнялся. Двадцать лет не разговаривал. Вот ведь сила воли у человека — двадцать лет немым прикидывался! Отсюда и прозвище — Немой Ду. На улице Винного Источника открыл ресторанчик — так и называется — «У Немого Ду». Фирменное блюдо там — фрикадельки из говядины. Мясо отбивают и скатывают. И вкус отменный, и наедаешься. Теперь это одно из знаменитых даланьских блюд, про него специальная телепередача была. Матушка говорила: «Немой Ду — человек хороший. Когда Ша Цзаохуа в реку упала, разве не он её вытащил?» Ша Цзаохуа родилась в сорок втором, значит, сейчас ей пятьдесят один. Где она теперь? Может, и в живых нет давно. А если жива, может, уже королевой воров стала? «Цепляющийся за жизнь старик всё равно что тать». Кто это сказал? Знаток классической словесности, обучавший грамоте Сыма Ку. «Титьки Цзи Цюнчжи по мне, раскачать — и по спине». Ерунда, просто ненавидели её. А грудь у неё была красивая. Печально, что нет её уже. Люди без приглашения приходили проводить её в последний путь. Хороший она была работник, неподкупный. Другой такой не будет.

Восток уже побелел, как рыбье брюхо. На площади блестят лужи. «Настоящий мужчина должен быть гибким и уметь приспосабливаться. Повинную голову меч не сечёт. Маху я дал. Не человек я, а скотина, верно ведь?» — приговаривал он, звонко шлёпая себя по щекам. На колпак фонаря села майна из центра «Дунфан», нахохлилась и звонко чихнула.


Глава 54

Ван Иньчжи смотрела на моё заплаканное и опухшее от пощёчин лицо с прежней презрительной улыбочкой и никак не выказывала намерения простить меня. Одетая в куртку с окошечками на груди наподобие той, что носила матушка, когда кормила меня, эта холодная притворщица наблюдала за моим представлением, поигрывая той же связкой золотистых ключей. Надо признать, у неё просто талант дизайнера. Матушка лишь прорезала в большой бабкиной куртке два отверстия для удобства, а Ван Иньчжи развила эту идею в целое шоу. Края двух круглых отверстий на груди изумрудной однобортной куртки в цинском стиле, отороченной цветастой каймой, искусно соединялись с чашечками бюстгальтера, на котором красовалась ярко-розовая вышитая марка «Единорога». Просто гуйлиньский пейзаж,[255]

по-бандитски разнузданный шедевр. Это была торжественная провокация, сексуальная красота. Но что ещё более важно — устраняется интимная природа бюстгальтера, его соответствие или несоответствие времени года, он становится важной составной частью щегольского модничанья. Женщинам приходится постоянно учитывать цвет бюстгальтера. Переодеваешься — тут же меняешь и бюстгальтер. В результате бюстгальтеры покупают круглый год и спрос на них возрастает во много раз. Теперь ясно, что бюстгальтер на лисьем меху придуман не только чтобы соблазнить краснорожего. Это бизнес, эстетический подход, позволяющий, независимо от времени года, подчеркнуть самое прекрасное в женщине, окружить её заботой. Я понял: позиции Ван Иньчжи неуязвимы.

— Иньчжи, говорят, один день в супружестве — сто дней любви и уважения, — со всей искренностью проговорил я. — Может, дашь мне шанс начать всё заново?

— Вся заковыка в том, — усмехнулась она, — что мы ни дня не жили как муж и жена.

— А в тот раз, — вспомнил я вечер седьмого марта девяносто первого года, — тот раз не считается?

Она, видно, тоже вспомнила тот вечер.

— Нет, не считается! — заявила она, залившись краской, будто её страшно оскорбили. — Это была бесстыдная попытка изнасилования! — И закрыла лицо руками — привычное с того вечера движение. А может, закрывая так лицо, она следила за мной сквозь пальцы.

В ту ночь я сосал грудь до рассвета, пока на занавески не упали алые отблески зари. Щёки уже ныли и опухли. Она стояла голая, как беременная самка вьюна — скользкая, золотистая, в чёрных пятнышках и разводах. При каждом вдохе и выдохе её сочащиеся кровью соски, эти плавники вьюна, ритмично, жалко подрагивали. Когда я попытался одеть на них тот самый голубой бюстгальтер, она, дёрнув плечом, бросилась на кровать и разразилась рыданиями. Торчащие лопатки, глубокая впадина позвоночника. Шершавый, чешуйчатый зад. Я попытался накрыть её одеялом. Она вытянулась, как вытягивается карп или вьюн, и, как вьюн, соскользнула с кровати. Закрыв лицо руками, она с плачем рванулась к двери. Завывала так громко, что напугала меня до смерти: стыд-то какой, как людям в глаза смотреть! Трудно даже представить, что будет, если из кабинета Шангуань Цзиньтуна в слезах, закрывая лицо руками, выбежит нагая женщина. Ясное дело — полубезумная. Проспект на рассвете весь в лужах, мокнут похожие на гусениц цветки тополя, прохладно, и на улицу выходить не хочется. Международный женский день — день защиты женщин. И чтобы она выбежала у меня в таком виде?! Да десяти минут не пройдёт, как, окровавленная, будет валяться на дороге. Она и не думает об опасности. Машина собьёт или сама под неё попадёт — да и какая, собственно, разница. Словно наяву, слышу жуткое чавканье врезающейся в её тело машины. Ну как в Австралии сбивают кенгуру. Но кенгуру хоть от роду неодетые. Сломя голову бросаюсь за ней и пытаюсь оторвать её руку от двери. Она яростно сопротивляется, бьёт меня головой в грудь, кусается. «Пусти! Жить не хочу! Дай мне умереть!» — верещит она. Меня охватывает глубочайшее отвращение к этой женщине, строящей из себя невинную девочку. Ещё ужаснее то, что она начинает колотиться головой в дверь и с каждым разом всё сильнее, так, что гул стоит. Я тогда страшно перепугался: а ну как разобьёт себе голову и помрёт? Шангуань Цзиньтуну тогда снова прямая дорога в лагерь, минимум лет на пятнадцать… это с концами. Дело, конечно, не в том, расстреляют или посадят, главное — из-за меня женщина на грани жизни и смерти. Ну и болван же я! На кой ляд надо было пускать её! Но лекарства от запоздалого сожаления не продают, так что первым делом надо успокоить, умиротворить эту совершенно одинокую, не щадящую себя женщину. «Барышня, — обняв её за плечи, торжественно-печально говорю я, — позволь мне взять на себя заботу о тебе». Она уже не вырывается, но продолжает всхлипывать: «Ты мой суженый, буду являться тебе после смерти». — «Барышня, мы оба издалека, и оба страдаем, встретились, хоть друг друга не знаем.[256]

Пойдём и распишемся, оформим наш брак». — «Не надо, не надо мне твоего сострадания!» А безумие уже сошло с её лица, смотрит как ни в чём не бывало, я даже оторопел.

А из-за того, что она назвала случившееся седьмого марта «бесстыдной попыткой изнасилования», аж зло разобрало. Какая может быть привязанность к женщине, которая, чуть что, морду воротит и знать никого не хочет? Ты и так всю жизнь сопли пускал, Шангуань Цзиньтун, хоть раз можешь проявить твёрдость? Пусть забирает салон, пусть забирает всё, тебе нужна лишь свобода.

— Что ж, когда подаём на развод?

Она достала лист бумаги:

— Тебе нужно лишь поставить подпись. От доброты душевной даю тебе тридцать тысяч на переезд и обустройство. Давай, подписывай.

Я поставил подпись. Она передала мне чековую книжку на моё имя.

— В суде присутствовать надо?

— Обо всём позаботились, — усмехнулась она и сунула мне уже оформленное свидетельство о разводе. — Ты свободен.

Когда мы с краснорожим столкнулись нос к носу, то обменялись церемонными улыбочками и молча разошлись. Занавес в этом театре наконец опустился. Тем же вечером я вернулся к матушке.

Незадолго до её кончины мэру Даланя Лу Шэнли предъявили обвинение в получении взяток в особо крупных размерах и приговорили к смертной казни с отсрочкой исполнения приговора на год. Посадили за взятки и Гэн Ляньлянь с Попугаем Ханем. Их проект «Феникс» оказался масштабной аферой. Стомиллионные займы, которые Лу Шэнли своей властью выделяла центру «Дунфан», Гэн Ляньлянь тратила на взятки, а то, что оставалось, проматывала. Говорили, что только проценты по долгам составили четыре миллиона. Долги они так и не вернули, но банки не устраивало банкротство Центра, не хотели этого и городские власти. Птицы разлетелись из этого шутовского Центра, загаженный птичьим помётом и усыпанный перьями двор зарос бурьяном. Все, кто там работал, устроились в других местах, а Центр продолжал существовать — на бумаге. По-прежнему начислялись проценты на проценты, никто не смел обанкротить его и никому было не по карману его приобрести.

Неведомо откуда появилась Ша Цзаохуа, о которой не слышали много лет. Она следила за собой и выглядела лет на тридцать. Когда она навестила матушку в хижине у пагоды, та встретила её с прохладцей. А потом Ша Цзаохуа устроила Сыма Ляну сцену любви до гроба в классическом стиле. Она сохранила стеклянный шарик, который он якобы подарил ей в знак своих особых чувств. Предъявила и зеркало, подарок от неё, сказав, что до сих пор по-детски привязана к брату. У Сыма Ляна, который вернулся и жил в президентском люксе на последнем этаже отеля «Гуйхуа-плаза», забот был полон рот, он и не помышлял вести разговоры о каких-то там чувствах. Но Ша Цзаохуа липла к нему как банный лист и довела до того, что однажды он аж взревел: «Милая сестрёнка, что ты вообще себе воображаешь? Денег тебе не нужно, одежды и украшений тоже. Чего же ты хочешь?!» Стряхнув руку Ша Цзаохуа с лацкана пиджака, он, разозлённый, плюхнулся на диван. При этом случайно задел ногой пузатую вазу с узким горлышком. Водой залило весь стол, намочило ковёр на полу, а стоявшие в вазе розы в беспорядке рассыпались по столешнице. Ша Цзаохуа в тонком, словно крылья цикады, чёрном платье опустилась на колени перед Сыма Ляном и впилась в него своими черно-лаковыми глазами. Он тоже уставился на неё: точёная головка, шея тонкая, гладкая, лишь несколько еле заметных морщинок. У Сыма Ляна был немалый опыт по женской части, и он знал, что именно шея выдаёт возраст женщины. У пятидесятилетних она смахивает если не на жирный кусок колбасы, то уж на трухлявый ствол точно. Как Ша Цзаохуа удалось в её пятьдесят сохранить шею такой стройной и гладкой, непонятно. Взгляд Сыма Ляна спустился с шеи на впадинки пониже плеч, на скрытые под платьем груди. С какой стороны ни глянь, пятьдесят с лишним ей не дашь: просто цветок, который долго хранили в холоде, бутылка османтусовой[257]

настойки, пролежавшая полвека в земле под гранатовым деревом. Цветок, ждущий, чтобы его сорвали, загустевшее вино, готовое, чтобы им насладились. Протянув руку, Сыма Лян дотронулся до обнажённого колена Ша Цзаохуа. Она застонала и залилась краской, подобно небу на вечерней заре. С отчаянием героя, презревшего смерть, она вскочила и нежно обвила его шею, прижалась пылающей грудью к его лицу и стала тереться о него, да так, что нос у Сыма Ляна взмок, а на глазах выступили слёзы.

— Я тридцать лет ждала тебя, братец Малян, — прошептала она.

— Ты, Цзаохуа, эти штучки брось… — выдохнул он. — Ну прождала тридцать лет, жуткое дело, но я-то при чём?

— Я девственница, — произнесла Ша Цзаохуа.

— Воровка — и девственница! — поразился Сыма Лян. — Да если ты девственница, я из этого окна выпрыгну!

Ша Цзаохуа расплакалась от обиды, приговаривая что-то себе под нос, вскочила, выскользнула из упавшего на пол платья, как змея из своей старой кожи, и улеглась навзничь на ковёр с криком:

— Валяй, проверяй, и если я не девственница, из этого окна выпрыгну я!

— Ну и дела, бывает же такое, — бормотал непослушным языком Сыма Лян над распростёртым перед ним телом старой девственницы. — Ты, ети его, и впрямь, что ли, девица… — Тон был язвительный, но он был явно тронут.

Счастливая Ша Цзаохуа лежала на ковре, распластавшись, как мёртвая, и не сводила с Сыма Ляна зачарованного взгляда влажных глаз. В номере пахнуло кисловатым запахом перезрелой плоти. Теперь стало видно, что тело Ша Цзаохуа сплошь в морщинах, а на чистой коже то тут, то там проступили старческие пигментные пятна.

Не успел Сыма Лян прийти в себя, как распахнулась дверь, и, выпятив огромный живот, вошла актриса городской труппы маоцян. Если бы не живот, фигура у неё была бы просто прекрасной, можно сказать стройной. Губы распухшие, вывороченные, на щеках большие пигментные пятна, похожие на прилипших намертво бабочек.

— Ты кто такая? — безразлично бросил Сыма Лян.

Актриса разревелась. Уселась на ковёр и, всхлипывая, похлопала себя по животу:

— Всё из-за тебя, ты меня обрюхатил.

Полистав записную книжку, Сыма Лян нашёл нужную запись: «Вечером пригласил актрису оперы маоцян. К концу встречи обнаружил, что презерватив порвался».

— Вот ведь какая, ети его, некачественная продукция! — выругался он. — Одна морока людям!

И тут же, схватив актрису за руку, повёл её из номера.

— Куда ты меня? — вырывалась она. — Никуда я не пойду, людям в глаза смотреть стыдно!

Взяв её за подбородок, он угрожающе произнёс:

— А ну веди себя хорошо, чтобы я твоего нытья не слышал!

Перепуганная актриса умолкла. Вслед донёсся хриплый зов Ша Цзаохуа:

— Братец Малян, не уходи…


Сыма Лян махнул рукой, оранжевым жуком подкатило такси. Бой в красной униформе и жёлтой шапочке распахнул дверцу, и Сыма Лян запихнул актрису в машину.

— Куда едем? — повернулся к нему водитель.

— В Ассоциацию потребителей.

— Не поеду я, не поеду! — завизжала актриса.

— Почему это? — устремил на неё сверкающий взгляд Сыма Лян. — Дело честное и достойное.

Оставляя за собой облако пыли, такси неслось по проспекту. По обеим сторонам мелькали строительные площадки — одни дома сносили, другие возводили. Здание Банка промышленности и торговли уже наполовину снесли, и несколько запорошенных серой пылью сезонных рабочих, похожих на резиновые куклы, механически, без особого напряжения, махали кувалдами, долбя стену. Осколки кирпичей отлетали аж на середину дороги и глухо стукались о колёса машин. Из окон шикарных ресторанов в промежутках между стройплощадками шёл густой винный дух, да такой, что придорожные деревья раскачивались. Нередко в окне появлялась раскрасневшаяся физиономия и изрыгала кашеподобную массу всех цветов радуги. Под окнами в надежде поживиться собирались своры бездомных собак.

Движение на дороге было плотное, и водитель лихорадочно давил на клаксон. Сыма Лян, ухмыляясь, смотрел в окно и не обращал внимания на всхлипывающую актрису. В самом центре города, около площади с круговым движением, машина чуть не столкнулась с грузовиком — он ехал как танк, и ему ни до кого не было дела.

— Мать твою разэтак! — выругалась, высунувшись из окна, водитель грузовика, краснощёкая девица в белых перчатках.

— Что-что? — презрительно переспросил таксист.

Сыма Лян опустил стекло и, плотоядно уставившись на девицу, крикнул:

— Барышня, со мной порезвиться не желаешь?

Та пару раз отхаркнулась и плюнула, метя ему в лицо. В кузове, покрытом проволочной сеткой, в клетках вопили и прыгали обезьяны с зеленоватой шёрсткой.

— Вы откуда, братишки? — заорал в их сторону Сыма Лян. — И куда? — Те лишь корчили ему рожи.

— С птичьим центром не вышло, теперь на мартышек переключились, — прокомментировал таксист.

— И кто же это обезьяний центр создаёт? — заинтересовался Сыма Лян.

— Ну а кто ещё на это способен? — Таксист круто заложил руль, и машина пролетела впритык к ноге девицы на мотоцикле. Ослик, тащивший следом тележку, с перепугу обделался, а сидящий на облучке старик-крестьянин отпустил пару крепких словечек. В палящий майский зной он был в чёрной шапке из собачьего меха. На тележке стояли две большие корзины золотистых абрикосов.

Таща актрису за руку, Сыма Лян ввалился в городскую Ассоциацию потребителей. Актриса брыкалась изо всех сил, но с силачом Сыма Ляном справиться было непросто. Сотрудники Ассоциации в это время резались в карты — три женщины против одного мужчины. У мужчины на лысой, как бильярдный шар, голове было прилеплено множество полосок белой бумаги.[258]

— У

нас претензия, господа! — заявил Сыма Лян.

— На что жалуетесь? — покосилась на него, делая ход, накрашенная молодуха.

— На презерватив!

Игроки на миг замерли, но тут же повскакали, как обезьяны. Лысый, даже не потрудившись сорвать бумажные полоски, взгромоздился за письменный стол и торжественным голосом провозгласил:

— Граждане, мы, Ассоциация потребителей, со всей душой служим здесь на ваше благо. Пожалуйста, опишите подробно причинённый вам ущерб.

— Пять месяцев назад, — начал Сыма Лян, — я приобрёл в магазине отеля «Гуйхуа-плаза» пачку цветных презервативов марки «Синфу».[259]

Мы с этой барышней провели вместе всего полчаса, и презерватив порвался. Негодное качество презерватива привело к тому, что она забеременела. В случае аборта её здоровью и психике будет причинён серьёзный ущерб, а если аборта не будет, придётся идти на незапланированное рождение.[260]

Поэтому

мы хотим взыскать с фабрики-производителя миллион юаней.

— Как вы сказали, сколько времени вы этим занимались? — спросила женщина средних лет.

— Всего полчаса, — повторил Сыма Лян.

Та аж языком зацокала:

— Силы небесные, полчаса!

— Да-да, полчаса, — подтвердил Сыма Лян. — У меня это дело по часам расписано. Не верите — вот у неё спросите.

Женщина стыдливо потупилась.

— А ты не опускай голову и не стой, словно язык проглотила! — ткнул её Сыма Лян. — Тебе же нанесён прямой ущерб. Всего полчаса, верно?

От стыда актриса разозлилась:

— Ага, полчаса! Да ты, ети его, полдня не слезал!

Работницы конфузливо и завистливо захихикали.

— Вы муж и жена? — поинтересовался лысый.

— Какие муж и жена! — поразился Сыма Лян. — Разве муж и жена такими делами занимаются? Ну просто осёл тупоголовый! — Лысый от таких выражений аж рот разинул.

— А какое у вас, уважаемый, есть доказательство, что именно порвавшийся презерватив привёл к беременности вашей спутницы? — пришла на помощь лысому всё та же женщина средних лет.

— А разве ещё нужны доказательства?

— Конечно. Порвалась обувь — нужно предъявить в качестве доказательства рваную обувь; взорвался котёл высокого давления — предъявляется этот разрушенный котёл; порвался презерватив — нужно представить его.

— Эй, — повернулся Сыма Лян к актрисе, — у тебя осталось доказательство, нет?

Та вырвала руку и, закрыв лицо, зашагала к двери. Двигалась она на своих длинных ногах очень проворно, совсем не как беременная. Сыма Лян провожал её хитрой улыбкой.

Когда он вернулся в свой люкс, Ша Цзаохуа поджидала его, сидя на подоконнике в чём мать родила.

— Ну что, признаёшь, что я девственница, или нет? — безразлично спросила она.

— Прекратила бы ты свой дурацкий цирк, сестрица! — не выдержал Сыма Лян. — Я в жизни перевидал женщин во сколько, и ты хочешь меня провести? Да если бы я хотел жениться, неужели имело бы значение, девственница ты или нет?

От пронзительного вопля Ша Цзаохуа его бросило в холодный пот. Она возопила так, что внутри у него всё перевернулось, а от синего блеска в её глазах перехватило дыхание, как от ядовитого газа. Он инстинктивно рванулся к ней. Но она подалась телом назад, и перед ним мелькнули лишь её красные пятки.


— Видишь, дядюшка, к чему это привело? — вздохнул Сыма Лян. — Если прыгну из этого окна, точно буду недостоин имени сына Сыма Ку. И если не прыгну — тоже. Как быть, скажи.

Я стоял не в силах вымолвить ни слова.

Сыма Лян схватил цветастый зонтик от солнца, оставленный в номере кем-то из женщин:

— Дядюшка, позаботься обо мне, коль помру. А не помру — значит, жить мне вечно.

Он раскрыл зонтик и со словами: «Эх-ма, была не была» — сиганул вниз и стал стремительно падать, как созревший плод с листком.

С помутившимся от страха взором я высунулся наполовину из окна и закричал:

— Сыма Лян!.. Малян…

Но Сыма Ляну было не до меня. Он падал, вцепившись в зонтик, и от этого зрелища просто дух захватывало. Внизу, задрав головы, за ним следили случайные прохожие. В небе было полно голубей, и они роняли помёт прямо в разинутые рты. Тело бедняги Ша Цзаохуа распласталось на бетоне трупиком маленькой собачонки. Сыма Лян упал на раскидистую крону платана, зонтик, словно большой цветок, скользнул по веткам, и Сыма Лян приземлился на аккуратно подстриженные, как усы Сталина, вечнозелёные кусты — они разошлись в стороны брызгами зелёного ила. Толпа зевак с криками ринулась к нему. Сыма Лян выбрался из кустов как ни в чём не бывало, отряхнулся, похлопав себя по заду, задрал голову вверх и помахал рукой. Лицо у него напоминало цветной витраж в церкви, когда мы ходили туда детьми.

— Малян!.. — сдавленно крикнул я.

Сыма Лян пробрался через толпу к главному входу, подозвал такси и нырнул в него. За ним неуклюже устремился бой в красном. Такси обдало всех чёрным выхлопом и, ловко маневрируя, влилось в поток машин на главной улице.

Я выпрямился и глубоко вздохнул, словно пробудившись от долгого сна. Внизу, залитые солнечным светом, раскинулись необозримые торговые ряды Даланя — хмельные, разомлевшие, наполняющие надеждой и расставляющие ловушки лабиринты магазинов и лавок. На краю города ярко отливала золотом матушкина семиярусная пагода.


— Отведи меня в церковь, сынок, — слабым голосом проговорила матушка. Она уже еле видела, да и то лишь левым глазом. — В последний раз…

Взвалив её на спину, я целых пять часов тащился, петляя по закоулкам, пока за общежитием труппы маоцян, где земля покраснела от выбросов с фабрики химических красителей, не нашёл недавно отстроенную заново церковь.

Втиснутая в остатки участка, который она занимала раньше, церковь утратила былое величие, опростилась. Весь переулок перед ней был заставлен велосипедами, обмотанными разноцветным пластиком. У ворот сидела приветливая пожилая женщина со скуластым лицом. Она походила и на билетёршу, и на тайного агента, добросовестно исполняющего свои обязанности. Приветливо кивнув, она позволила нам войти.

Во дворе полно народу, в самой церкви ещё больше. Дряхленький священник неразборчиво бубнит проповедь. Падающий на высокую кафедру луч света высвечивает его руки, высохшие, словно препараты, прошедшие спецобработку. Среди прихожан и пожилые, и дети, но больше всего молодых женщин. Сидя на маленьких скамеечках, они делают пометки в открытых томиках Библии. Какая-то старушка узнала матушку и нашла нам пару мест на скамье у стены. Над головой раскинула ветви старая софора, усыпанная цветами, словно благодатным снегом, в нос бьёт удушливый аромат. С большой ветки свешивается, разнося окрест слова священника, старенький динамик. Он шуршит и шипит, и непонятно, то ли священник говорит с придыханием, то ли динамик такой ветхий. Мы сидим тихо и слушаем. Голос с хрипотцой, и я, не видя лица священника, почему-то представляю, что в уголках рта у него скапливается белая слюна.

— Люди и братия, с ближними держитесь по-доброму, не усматривайте в них врагов ваших. Ибо, как учил Господь, если найдёшь вола врага твоего, или осла его, заблудившегося — приведи его к нему. Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношей своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним.[261]

— Люди

и братия, не ублажайте утробу свою, ибо, как учил Господь, не следует вкушать орла, грифа и морского орла, коршуна, и сокола с породою его, всякого ворона с породою его, страуса, совы, чайки, и ястреба с породою его, филина, рыболова и ибиса, лебедя, пеликана и сипа, цапли, зуя с породою его, удода и нетопыря.[262]

Сие супротив установлений веры и уже влечёт кару.

— Люди и братия, будьте сдержанны. Ибо, как учил Господь: кто ударит тебя в левую щёку, обрати к нему и правую.[263]

Перед лицом любой несправедливости не сетуйте. Если выпали страдания, значит, судьба такая. Даже если мучает голод, изъязвляют болезни, всё равно не след роптать. В этой жизнь страдаешь, в будущей блаженство обретаешь. Стиснуть зубы и жить дальше. Господь Иисус самоубийц не жалует, их душам не будет искупления.

— Люди и братия, не гонитесь за богатством, богатство аки тигр, вырастивший тигра от него и пострадает.

— Люди и братия, не вожделейте женщину. Женщина — нож вострый, до костей сдирающий; всякий, кто её взалкает, как ножом, себя до костей обдерёт.

— Люди и братия, живите в страхе Божием, не забывайте о потопе, об огне небесном. Во всякий час поминайте святое и славное имя Иеговы. Эммануил,[264]

аминь!

— Аминь! — хором откликается паства, и глаза женщин увлажняются слезами.

Звучит дребезжащий орган. Вступает хор, прихожане подхватывают. Те, кто может петь, поют, остальные подтягивают: «Наступит день Господень, придёт в час неведомый, но придёт. И пробьёт тот час, и отделятся праведные от грешных. Готов ли ты к тому, что придёт день сей? Готов ли встретить великий день суда? Готов иль нет, наступит день сей. Аминь!»

Служба закончилась. Прихожане убрали свои Библии, некоторые встали, позёвывая и потягиваясь, другие остались сидеть, что-то бормоча вполголоса. Заросший щетиной молодец с шапкой густых волос, зажав в зубах окурок, поставил ногу на скамью и, наклонившись, счищает с туфли грязь десятиюаневой купюрой. За его рукой заворожённо следит старик, по виду нищий. Красивая молодая женщина сунула Библию в изящную вышитую сумочку и одновременно глянула на золотые часы на белой, как корень лотоса, руке. Волосы до плеч, ярко-красные губы, на пальце кольцо с бриллиантом. Широкоплечий военный с лицом простака, скатав стоюаневую бумажку, суёт её в зелёный ящичек для пожертвований. На стене мелом написано: «Эммануил». Сидящая в уголке у стеньг на половинке кирпича старуха с горестным выражением лица открыла котомку из синей дерюги, вытащила тонкий, как рисовая бумага, блин и принялась с чавканьем жевать. Из репетиционного зала труппы маоцян доносятся пассажи пробующих голос актрис: «И-и… A-а… В шестом подлунном месяце, в палящий летний зной… спешат верхом две девицы дорогою прямой… И-а-а…» Голозадый пацанёнок мочится на муравейник, заливая входы и выходы, — муравьи явно на грани катастрофы. Женщина средних лет ругает его, угрожая отрезать писюльку; мальчик, оторопев, глядит на неё снизу вверх. Сгорбленный мужчина в очках, волоча непослушные ноги, направляется к женщине, кормящей ребёнка грудью. На лбу у неё грязный пластырь, на волосах запеклась кровь. На рваной мешковине сидит старик, выставив ноги в гноящихся язвах, над ними роятся зелёные мухи. На его костлявой коленке пристроился дятел. Быстро работая клювом, он выклёвывает из раны маленьких белых червячков. Старик, щурясь на солнце, безостановочно шевелит губами, словно произносит тайное заклинание. На широкой улице за церковью гремят громкоговорители: «Хочешь жить счастливо — меньше рожай детей, больше сажай деревьев. Одна семья — один ребёнок. После рождения второго ребёнка стерилизация обязательна. Стерилизация женщин приветствуется. Уклоняющихся ждёт штраф в размере пяти тысяч восьмисот юаней». Это проехала агитационная машина, идёт кампания по регулированию рождаемости. А вот под грохот гонгов и барабанов, поднимая тучи пыли, приближается труппа янгэ — танца посадки риса — с винзавода. Эта компания — восемьдесят молодцов в жёлтой крестьянской одежде и жёлтых головных повязках и восемьдесят здоровенных девиц в красных шёлковых рубашках — уже несколько лет болтается по Даланю, заглядывая во все уголки. Их одежда насквозь пропиталась винными парами, даже отсырела. От них несёт перегаром, и янгэ у них получается какой-то пьяный. Барабанщики вырядились героями-храбрецами древности, но барабанный бой у них тоже не совсем тверёзый. Барабаны и гонги — это проникшее сюда проявление мирского — привлекают внимание находящихся во дворе церкви: одни поднимают глаза, другие опускают головы в задумчивости, кто-то отрешённо уставился в пустоту. Стальное распятие в рыжих потёках ржавчины, будто сам таинственный лик Христа то показывается, то скрывается в клубах пыли. Во двор с плачем входит женщина средних лет в трауре. Глаза опухли от слёз, остались лишь две чёрные щёлочки. Плачет она очень мелодично, похоже на печальные народные напевы японцев. В руке у неё зеленоватый посох из ивы, просторное траурное платье замызгано. За ней, поджав хвост, робко трусит тощая собачонка. Рухнув на колени перед образом Христа в терновом венце, женщина громко молит: «Господи, матушка моя преставилась, спаси её для Царствия Небесного, не допускай в ад…» Иисус взирает на неё с жалостью и печалью. Со лба у него жемчужинкой скатывается капля крови. В ворота будто в смущении заглядывают трое полицейских. Негромко перебросившись парой фраз, они осторожно входят во двор. Молодец, протиравший туфлю банкнотой, тут же вскакивает, пепельно-бледное лицо покрывается потом. Похоже, он хочет удрать, но полицейские, рассредоточившись, уже отрезали ему путь к отступлению. Он поворачивается и бросается к кирпичной стене. Добегает, подпрыгивает и повисает, ухватившись за поросший жиденькой травкой верх стены и колотя ногами по её скользкой поверхности. Полицейские коршунами накидываются на него, хватают за ноги, стягивают вниз и укладывают на землю. Сверкнувшие наручники замыкаются на запястьях, его поднимают и ведут прочь. Пол-лица у него в пыли, он сплёвывает сгустки крови. Во двор проскальзывает парнишка с ящиком-холодильником за спиной и писклявым голоском кричит: «Мороженое! Мороженое! Сливочное мороженое!» Лопоухий, круглоголовый, лоб в морщинах, огромные глаза светятся не по возрасту безнадёжным светом, а два передних зуба выступают, как у кролика. Ящик тяжёлый, напряжённо вытянутая под ним тонкая шея кажется ещё тоньше. Из-под рваной майки торчат рёбра, ноги под широченными трусами как тростинки, все голени в чирьях. Старые туфли велики и шлёпают при ходьбе. Никто мороженого не покупает, и он, расстроенный, уходит. Я бросил взгляд на его страдальческую фигуру, и душа заныла. Но в карманах ни фэня. А он шагает по переулку, звонко напевая что-то под нос, и, похоже, ничуть не печалится, как я себе вообразил.

Матушка сидит на скамье, сложив руки на коленях и закрыв глаза, будто спит. Ни ветерка, а цветы с софоры вдруг начинают осыпаться. Будто их держал на ветвях электромагнит и вдруг отключили ток. Мириады белых цветков кружатся, как снежинки, и падают матушке на волосы, на шею, осыпают ей руки, плечи, бурую землю перед ней. Аминь!

Из церкви, шаркая ногами, выходит закончивший проповедь старый пастор. Опершись на дверной косяк, он заворожённо лицезреет это совершающееся на его глазах чудо. Всклокоченные рыжие волосы, голубые глаза, большой красный нос, редкая светлая бородка, стальные коронки во рту, похожие на зубья грабель. Я в ужасе вскакиваю — передо мной будто мой легендарный отец.

Ковыляя на бинтованных ногах, к нам спешит старая тётушка Ли:

— Это пастор Ма, старший сын нашего старого пастора Ма. Специально из Ланьчжоу[265]

приехал, чтобы служить здесь. А это Шангуань Цзиньтун, сын нашей, давнишней прихожанки Шангуань Лу…

На самом-то деле её старания излишни, потому что не успела она ещё назвать наши имена, а Господь уже ниспослал озарение, нам стало ясно: мы одной крови. Внебрачный сын пастора Мюррея и мусульманки, мой сводный брат обнял меня своими красными волосатыми ручищами и крепко прижал к себе. Голубые глаза его наполнились слезами, и он произнёс:

— Я так долго ждал тебя, брат!


КНИГА СЕДЬМАЯ


Глава 55

Двадцать шестым годом правления императора Гуансюя великой династии Цин был тысяча девятисотый год.

Утром седьмого дня восьмого месяца германские солдаты, которых привёл уездный начальник Цзи Гуйбинь, под прикрытием густого тумана окружили деревушку Шавоцунь на крайнем юго-западе Дунбэя.

Матушке тогда было полгодика и звали её Сюаньэр. Её отец и мой дед Лу Улуань был известным мастером боевых искусств, он ходил, почти не оставляя следов. Поднявшись на рассвете и выйдя в окутанный туманом двор, он размялся, выполнив несколько форм ушу, потом взял пару иностранных стальных вёдер — они в ту пору очень ценились — и отправился к колодцу на южной окраине деревни. Ещё едва светало, а в каждом дворе люди уже были заняты делом. На току семьи Ду Цзеюаня кто-то упражнялся в боевых искусствах. У цзюйжэнь[266]

Ду Цзеюань высокий, светлолицый, красивая развевающаяся борода, талантов хоть отбавляй, а в жёны взял дурнушку, темнокожую да рябую. Судачили, что после сдачи экзаменов он помышлял о безбрачии, но во сне ему явилась большая птица с ярким оперением и осенила своим крылом. Пробудившись, он обнаружил на груди руку рябой смуглянки, понял, что это вещий знак, и отказался от своих помыслов. Ещё говорили, будто он настолько преуспел в боевых искусствах, что мог, стоя на коне с двумя полными вёдрами воды на плечах, промчаться во весь дух и не пролить ни капли.

Подойдя к колодцу, дед ощутил источаемую водой свежесть. Считалось, что этот колодец напрямую сообщается с Восточным морем. Он не пересыхал даже в самые засушливые годы, и нередко из него вытаскивали крупных золотистых рыбин. Вкусную воду из него пила вся деревня, этот колодец любили и берегли как зеницу ока. Заглянув в него, дед увидел, что там распустился прекрасный, будто выточенный из агата, белый лотос. Изумлённый, он поспешно отступил, испугавшись, что потревожил этот удивительный по красоте цветок. Подхватив пустые вёдра, он отправился восвояси, но у ворот Ду Цзеюаня столкнулся с батраком Ду Ли, который тоже шёл по воду.

— Раненько поднялся, Улуань! — протяжно зевнув, обратился тот к деду.

— Не ходи туда, — остановил его дед.

— Чего это вдруг?

— Там, в колодце, белый лотос.

— Подумаешь, белый лотос! Да по мне хоть красный, всё равно воды набрать надо, иначе хозяин по головке не погладит. — Покачивая тяжёлыми деревянными вёдрами, он вразвалочку двинулся к колодцу.

— Там правда белый лотос, — догнал его дед.

— Улуань, что это на тебя нашло с утра пораньше?

— Своими глазами видел, побольше чашки будет.

— Да пусть больше крышки от котла, воды-то мне всё равно набрать надо!

Он подошёл к колодцу, заглянул в него и, обернувшись к деду, начал было материться:

— Мать твою за ногу…

Но тут раздался глухой выстрел, Ду Ли умолк и криво осел на край колодца; на груди у него выступила кровь. Со стороны подвесного моста надвигалось множество рослых, длинноногих германских солдат в шапках с квадратным верхом. Впереди вышагивал китаец с болтавшейся на шее косичкой и с пистолетом в руке.

Германские дьяволы!

Они проложили железную дорогу из Цзяочжоу в Цзинань, нарушив тем самым дунбэйский фэн-шуй. В отместку за это Шангуань Доу и Сыма Да Я устроили им битву с дерьмом и мочой. Завершилась битва сокрушительным поражением селян. Дед и другие дунбэйцы никогда не забудут жалостных воплей Шангуань Доу, ступавшего голыми ногами по раскалённым сковородкам, не забудут и тошнотворный запах палёного мяса. Исход битвы убедил: ноги у германцев очень даже сгибаются, это не куклы без коленок и не чистюли, которых тошнит до колик, если их облить дерьмом и мочой. У жителей Шавоцунь был свой счёт к германцам. На деревенском базаре один инженер, работавший на строительстве железной дороги, полапал за грудь старшую сестру Юй Бао, и возмущённая толпа забила его насмерть. Деревенские понимали, что германцы просто так этого не оставят. В битве с дерьмом и мочой участвовали и члены местного общества «Хунцян» — «Красное копьё». К нему примкнул и дед. Боевым отрядом общества командовал Ду Цзеюань. Они упражнялись в боевых искусствах, овладевали навыками боя, готовили ружья и отливали пушки, возводили земляные валы и копали рвы, находясь в полной боевой готовности. Затишье длилось несколько месяцев, и люди немного расслабились. И вот теперь случилось то, чего они опасались. Германские солдаты забрались на вал, открыли ворота, опустили навесной мост и двинулись на деревню. Ду Ли, не поверивший, что в колодце появился белый лотос, стал первым из погибших в тот день трёхсот девяноста четырёх жителей Шавоцунь.

Лу Улуань видел, что отряд германцев приближается быстро, как стая коршунов. Оставляя язычки пламени, из винтовочных стволов со свистом вылетали пули. Фигуры солдат то появлялись, то исчезали в густом тумане, и сколько их наступает на деревню, было не разобрать. Громким криком дед известил односельчан об опасности и понёсся прочь. Вёдра из сверкающей, как снег, жести, которые он выменял на четыре доу[267]

зерна, поскрипывая, раскачивались во все стороны, и одна из германских пуль пробила заднее. Люди в суматохе выбегали на улицу. Слепой Чэнь с громким криком: «Где дьяволы, где они?» — выскочил прямо на германцев. Ему к затылку приставили дуло винтовки, и слепец упал на землю вместе со своим посохом.

Народ спешно запирал ворота, собирал пожитки.

Командир «Хунцян» Ду Цзеюань весь отряд созвать не успел, удалось собрать вместе лишь дюжину слуг и батраков и закрыть ворота на запоры из жужуба. Его рябая жёнушка бегала за ним в расстёгнутой кофте, под которой волновались крупные, как дыньки, груди, и с железной дубинкой в руке.

Дед бегом вернулся домой и запер ворота. На кане тряслась от страха его жена, урождённая Яо, с Сюаньэр на руках. В деревне её считали первой красавицей: ножки маленькие, с острыми, как ростки бамбука, носками. Ду Цзеюань как-то сказал Лу Улуаню: «Я — благородный военный цзюйжэнь, а жену взял уродину с большими ногами. А ты, человек простой, незатейливый, ночи проводишь с обворожительной красоткой, у которой «золотые лотосы» в три цуня». Из-за крохотных ножек урождённая Яо передвигалась с трудом и целыми днями торчала дома, не видя солнечного света, поэтому лицо у неё было белое и без пудры.

— Отец Сюань…[268]

— лепетала она, смертельно бледная от страха. — Как нам быть, что делать?

Набрав сажи с котла, Лу Улуань измазал ей лицо. Крестьянские дома устроены просто, нигде особо не спрячешься. Затянув широкий пояс, как настоящий мужчина, он осушил бутылочку вина и, воспрянув духом, извлёк из-за двери навоскованное добела копьё с красной кисточкой. Потом выскочил во двор и притаился за воротами.

Ду Цзеюань забрался по деревянной приставной лестнице на плоскую крышу своего амбара. Двое батраков, кряхтя, затащили туда тяжеленную самодельную пушку. Над улицей ещё висел туман, там, подобно обезумевшим от страха овцам, в панике разбегались люди. Германцы упорядоченно стреляли с колена, и сельчане один за другим падали на землю. Кто умер мгновенно, кто кричал, обливаясь кровью. На земляных валах среди рослых германских солдат крутились ещё и маньчжуры из знамённых войск.[269]

На белых квадратах, нашитых на груди и на спине, был начертан иероглиф «юн» — «храбрец». На южной околице германские дьяволы облепили две упряжки чёрных мулов, тащивших по подвесному мосту большие, сверкающие на солнце орудия. Деревня была окружена.

Затащив пушку, батраки бегом принесли тыквы-горлянки с порохом. Крышу амбара уже заливал золотистый солнечный свет. Жена Ду Цзеюаня тоже вскарабкалась на амбар и опытным взглядом оценила обстановку.

— Правитель, — так она обычно обращалась к мужу, — боюсь, ничего хорошего нам ждать не приходится.

— Бери ребёнка — и в погреб, — покосился на неё Ду Цзеюань. — Нынче дело такое: вместе или не вместе — всё одно помирать. У меня под циновкой на кане лежит сложенный в несколько раз лист — послание императору. Как помру, отправляйся в управу Цинчжоу, найди там господина Мужуна, пусть подаст за меня.

— Ну и глупый же ты, Правитель! — хмыкнула жена.

Грянул ещё один залп германцев, и на каменный порожек у ворот упала мёртвая женщина с ребёнком в руках. Во дворе зашлась в бешеном лае собака.

— Заряжай! — приказал Ду Цзеюань.

Батрак засыпал в дуло пороха, утрамбовал, потом стал заряжать мелкую, с арахис, картечь.

— Сколько долей пороха должно быть, хозяин? — уточнил он.

— Девять! — бросил командир.

Он собственноручно развернул пушку и наставил ствол на ещё нечёткие силуэты германских солдат. Взял из рук жены курящуюся палочку благовоний, раздул её и поджёг запал. Из отверстия вылетел белый дымок. Стальная махина, этакий могучий зверь, помолчала, потом резко подскочила, и из жерла в сторону врага вылетел тёмно-красный язык пламени. Будто железной метлой, он смёл целую шеренгу германцев. Раздались крики боли на чужом языке. Жерло пушки обволокло пороховым дымом.

— Заряжай! — снова скомандовал Ду Цзеюань.

От пушечного выстрела туман на улице рассеялся. Солдаты в панике разбегались по проулкам. На улице осталось несколько трупов и раненые, с воплями закрывавшие лицо руками. Меж пальцев у них текла кровь. Батрак торопливо заряжал пушку, а пришедшие в себя германцы открыли огонь по амбару. Пуля царапнула Ду Цзеюаня по уху. Уху стало горячо, он потрогал его и, увидев, что ладонь вся в крови, спешно залёг. Батрака ранило в живот. Он побледнел и, зажимая рану рукой, запричитал:

— Хозяин, я единственный сын в пяти поколениях, помру, так и мой род прервётся.

— Пошёл ты! Род у него прервётся! Да нынче в Шавоцунь каждую семью ждёт такое, — обозлился окровавленный Ду Цзеюань. — Заряжай давай.

— Спускался бы ты, Правитель, — стала увещевать его жена.

— Ещё разок шарахнем по германцу и будем считать, что квиты, — сказал он, подтаскивая забрызганную кровью тыкву с порохом.

— Их и так уже вон сколько полегло, — не унималась жена. — Расквитались уже.

И тут пуля впилась ей в шею. Она на миг замерла — и будто переломилась. Изо рта хлынула кровь. «Ну вот и конец, — подумал Ду Цзеюань. — Конец фениксу пришёл». Рябое лицо жены искривила судорога, из щёлок глаз пробился леденящий свет. Ду Цзеюань засыпал в дымящееся жерло весь порох из тыквы. Согнувшись в три погибели, он прятался от посвистывающих пуль за низеньким парапетом, сжимая обеими руками шомпол и утрамбовывая порох. Раненый батрак подал дымящуюся палочку:

— Пали, хозяин.

Картечь с грохотом ударила в стену на другой стороне улицы, сделав её похожей на пчелиный улей, из пробитых отверстий на улицу с шуршанием посыпалась пыль.

Пошатываясь, Ду Цзеюань встал и поднял глаза к солнцу:

— Долгой жизни императору!

Солдаты уже взяли этого долговязого на мушку, раздался залп — и он скатился с амбара.

Напротив высокого, крытого черепицей дома Ду Цзеюаня германцы тем временем установили два больших орудия и открыли огонь. Снаряды у них с медной оболочкой, летят с отчётливым, резким, оглушающим рёвом. Угодив в конёк крыши, они с грохотом разорвались, и среди порохового дыма во все стороны брызнули куски кирпичей, черепицы и осколки самих снарядов.

Выбили германцы и ворота семьи Лу Улуаня. Сначала несколько раз выстрелили, но всё было тихо. Укрывшийся за воротами Улуань спокойно ждал. Вытянув шею, как любопытный петух, во двор вошёл солдат. Винтовку с примкнутым штыком он держал наперевес. Брюки в обтяжку, выпирают большие коленные чашечки, на шинели сверкают два ряда медных пуговиц. Улуань замер. Солдат повернул голову и махнул остальным. Хорошо видны голубые глаза, красный нос и выбивающиеся из-под кепи светлые волосы. И тут германец заметил Улуань, стоявшего за воротами, как чёрная пагода, попытался выстрелить, но было поздно. Улуань сделал резкий выпад, и стальной наконечник копья с красной кисточкой вонзился в живот солдата. Верхняя половина тела германца упала на белое от воска древко. Вытаскивая копьё, Улуань ощутил пронизавший спину холод. Руки онемели и выпустили древко, он с трудом повернулся. Двое германцев уставили винтовки ему в грудь. Он развёл руки в стороны, чтобы рвануться вперёд, но где-то, будто глубоко в мозгу, прозвучал хлопок — словно что-то разбилось, — и глаза застлала смертная пелена.

Стреляя один за другим, солдаты ворвались в дом. На балке висел труп белокожей женщины. Маленькие ножки с одним ногтем повергли германцев в крайнее изумление.

На другой день в дом пришли разузнать, что и как, матушкина тётка и её муж Юй Большая Лапа. Они и нашли Сюаньэр в чане для муки. В запорошенном тельце едва теплилась жизнь. Тётка очистила ей рот от набившейся муки, а потом долго хлопала по ней, и лишь после этого девочка чуть слышно заплакала.


Глава 56

Когда Лу Сюаньэр исполнилось пять лет, тётка достала дощечки из бамбука, небольшую деревянную киянку, бинты и другие приспособления для бинтования ног.

— Тебе уже пять лет, Сюаньэр, надо ноги бинтовать!

— А зачем их бинтовать, тётушка? — удивилась Сюаньэр.

— Если женщина не бинтует ног, ей замуж не выйти, — сурово ответила тётка.

— А зачем выходить замуж? — не отставала Сюаньэр.

— Ну не всю же жизнь мне тебя кормить!

Дядя Юй Большая Лапа, человек мягкого нрава и азартный игрок, на людях был мужчина хоть куда — несгибаемая воля и стальные мускулы, — а дома становился тише воды, ниже травы. Стоя перед очагом, он жарил себе на закуску мелкую рыбёшку, ловко орудуя своими ручищами, с виду грубыми и неуклюжими. Рыбёшка скворчала в масле, а Сюаньэр втягивала носом этот чудесный запах. Она относилась к дядюшке по-доброму, потому что когда тётушка уходила на работу, её лоботряс муженёк подворовывал в доме еду: то яйцо в железной ложке зажарит, то кусочек бекона урвёт. Что-то всегда перепадало и Сюаньэр — конечно, при условии, что она не скажет тётушке.

Дядя Юй ловко счищал ногтем чешую с обеих сторон, отщипывал кусочек, клал на кончик языка и со смаком прихлёбывал вино.

— Тётушка твоя дело говорит, — подтвердил он. — Если женщина не бинтует ног, она становится никому не нужной большеногой старой девой.

— Слышала? Дядя твой тоже так считает.

— Как ты думаешь, Сюаньэр, почему я взял в жёны твою тётушку?

— Потому что тётушка хорошая!

— Э-э, нет. Потому что у неё ноги маленькие.

Сюаньэр долго смотрела на узкие тётушкины ножки, потом на свои нормальные:

— А мои ноги тоже будут как твои?

— Это зависит от тебя. Будешь послушной девочкой, может, ещё меньше выйдут.

Всякий раз, когда речь заходила о бинтовании ног, матушка рассказывала об этом и как о страшных страданиях, и как об одном из ярких моментов своей славной жизни.

Тётушка была известна всему Гаоми напористым характером и тем, что у неё спорилось любое дело. Все прекрасно знали, что заботы по хозяйству Юй Большая Лапа переложил на плечи жены. Он только и делал, что играл на деньги да баловался с ружьишком, бил птиц. У семьи было полсотни му прекрасной земли, и тётушке, кроме хлопот по дому, приходилось ухаживать за двумя мулами, занижаться наймом батраков и следить за работой в поле. Надо признать, со всем этим она справлялась безупречно. Ростом она была меньше полутора метров, весила не больше сорока килограммов, но в этом крохотном теле крылось столько сил и возможностей, что все просто диву давались. И если такой человек, как тётушка, поклялся, что вырастит из племянницы невесту на загляденье, ноги она, естественно, бинтовала со всем усердием. Подворачивала пальцы к стопе и стискивала бамбуковыми дощечками так, что матушка визжала, как поросёнок под ножом. Затем слой за слоем туго обматывала бинтами, пропитанными квасцами, а затем ещё и обстукивала маленькой деревянной киянкой. По словам матушки, боль была адская, будто тебя бьют головой об стенку.


— Тётушка, тётушка, не так туго… — молила матушка.

— Туго, потому что люблю, — убеждала её тётка. — Тут всякое послабление во вред. Погоди вот, будет у тебя пара «золотых лотосов», ещё спасибо скажешь.

— Тётушка, можно я не буду выходить замуж, а? — хныкала матушка. — Всю жизнь за вами с дядюшкой ухаживать буду.

— Ослабила бы немного… — встрял расчувствовавшийся дядюшка.

Тётушка схватила метлу и запустила в него:

— Пошёл вон, пёс ленивый!

Муженёк мимоходом заграбастал лежащую на циновке кана связку медных монет и был таков.


Игрок дядюшка был заядлый, базарные дни не обходились без его крика на полрынка. Руки у него становились зелёные-презелёные — столько медных монет через них проходило. Выигрыш он отмечал вином, а проиграв, вливал в себя вина немерено. Нагрузившись, выходил на улицу и начинал задирать всех подряд. Как-то выбил пару передних зубов Железной Метле. Кто такой Железная Метла? Да самый известный в Гаоми туфэй, бандит. «Славный удар, — крякнул Железная Метла, выплюнув выбитые зубы. — В долю ко мне не хочешь?» — «Это ты с моей женой лучше поговори», — ответствовал Юй Большая Лапа.

Нередко на рынке в Далане наблюдали такую комичную картину: Юй, урождённая Лу, тщедушная женщина на маленьких ножках, ухватив верзилу муженька за ухо, твёрдой поступью ведёт его домой. Большая Лапа бредёт, наклонив голову, вопит на все лады и размахивает своими ручищами, как пальмовым веером. Завидев такое, народ про себя поражался: надо же, такой громила, умудрился даже Железной Метле зубы выбить, а в руках женщины на маленьких ножках смирный, как телок.


Не успели оглянуться, как наступили годы Республики. Сюаньэр исполнилось шестнадцать, и ноги ей наконец бинтовать перестали.

Чтоб увидеть маленькие ножки, ищи к высоким скалам дорожки. Дом матушкиной тётушки оказался, так сказать, у лотосового пруда. Полуграмотный дядюшка повесил на воротах табличку с надписью «Вместилище Лотосового Аромата». Он гордился маленькими ножками Сюаньэр и почитал племянницу, которая выделялась не только маленькими ногами, но и красивой внешностью — настоящим сокровищем, за которое не грех и поторговаться. «Наша Сюаньэр не иначе как за чжуанъюаня[270]

выйдет», — говорил он. «Маньчжурская династия Цин приказала долго жить, Большая Лапа, — возражали ему. — И чжуанъюаней больше нет». «Тогда за дуцзюня, военного губернатора провинции, — уступал дядюшка. — А нет, так за начальника уезда».

Летом девятьсот семнадцатого года только что вступивший в должность начальник уезда Гаоми Ню Тэнсяо сразу взялся за четыре важных дела: запретил курение опиума, объявил вне закона азартные игры, поставил задачу очистить уезд от бандитов и отменил бинтование ног. В результате запрета на опиум в казну перестали поступать средства, а притоны всё равно продолжали действовать, теперь уже подпольно. С азартными играми ничего не вышло — как играли, так и продолжали играть. Справиться с бандитами тоже не удалось, эту задачу пришлось признать невыполнимой. Оставалось бинтование ног, и тут никаких препятствий не было. Уездный начальник самолично проводил пропаганду на местах и делал это с большой помпой.

В один из редких в седьмом месяце погожих дней в Далане появился автомобиль с открытым верхом. Вызвали городского голову, тот вызвал люйчжанов,[271]

они кликнули линьчжанов,[272]

а те оповестили селян. Всем было велено собраться на току — мужчинам, женщинам, детям. Неявившимся грозил штраф — один доу зерна.

Пока народ собирался, начальник уезда обратил внимание на табличку на воротах тётушкиного дома.

— Вот уж не ожидал, что и крестьяне обладают вкусом, — удивился он.

— В этой семье пара отменных «золотых лотосов», начальник, — угодливо доложил городской голова.

— Порочные привычки уже превратились в общенациональную болезнь, — заявил Ню. — На самом деле «лотосовый аромат» всего лишь вонь от бинтованных ног.

Народ на току медленно, но собрался и с вниманием слушал речь начальника уезда. Как рассказывала матушка, он был в чёрном суньятсеновском френче,[273]

на голове — цилиндр кофейного цвета. В дополнение к чёрным усикам и очкам в золотой оправе из кармана спереди свешивалась цепочка часов, а в руке он держал трость. Голос каркающий, в уголках рта собиралась слюна, но болтать он мог бесконечно. Говорить умел, хотя и непонятно о чём.

Матушка застенчиво цеплялась за край тётушкиной одежды. С тех пор как ей стали бинтовать ноги, она не выходила из дому, — как говорится, вторых ворот не переступала, — и если не плела сети, то вышивала. Она впервые в жизни видела столько народу, и от смущения головы не поднимала. Казалось, все вокруг только и делают, что пялятся на её маленькие ножки. В тот день на ней была кофта из зелёного бархата, украшенная пёстрой тесьмой, пришитой шёлковыми нитками на рукавах и по низу. Блестящая чёрная коса почти до колен. Ярко-красные штаны до пят, внизу тоже тесьма. Из-под них то и дело выглядывали расшитые цветами красные бархатные туфли на высоких деревянных каблуках, постукивавшие при ходьбе. Стоять ей было тяжело и приходилось опираться на тётушку.

В своём выступлении начальник уезда подверг особой критике «Вместилище Лотосового Аромата».

— Это зловредное наследие феодализма, — заявил он. — Патологическое явление.

Все стали искать глазами маленькие ножки матушки, она не знала, куда деваться. Затем уездный лично зачитал «Манифест об освобождении ног»:


УВЕДОМЛЕНИЕ ОБ ОСВОБОЖДЕНИИ НОГ, С УКАЗАНИЯМИ И РАЗЪЯСНЕНИЯМИ

Власти доводят до общего сведения указ с формулировкой закона.

Закон сей подлежит исполнению в трёхмесячный срок. Довести до сведения жителей городов и сел, а также ретроградов шэньши.[274]

Любые

сомнения и колебания считать несущественными. Настоящий манифест об освобождении предусматривает отказ от старого.

Возрастное ограничение — пятьдесят лет. Впредь следует с трепетом исполнять.

Завершить к тридцатому дню шестого месяца, будет послан инспектор для проверки.

Проверку проводить постоянно, раз в месяц, нарушителей ждёт штраф.

На первый раз штраф две сотни юаней, далее возрастает помесячно.

За замужних отвечает супруг, за прочих — отцы и старшие братья.

Предупреждаю: народ невежественный, возможно неверное истолкование.

Доставить извещения в алтари и храмы, следить за разъяснением и толкованием.

Объявлять по дворам и хозяйствам, раз в три дня обходить с гонгом.

Уверен, после окончательного освобождения народ станет крепче и здоровее.

К осмелившимся пренебречь вышесказанным наказание применять без пощады.

Дочитав, он велел шести молоденьким девицам, которых привёз с собой, продемонстрировать, что такое естественные ноги, и те, щебеча, выпорхнули из автомобиля. Двигались они действительно бодро, легко и быстро.

— Почтенные земляки, братья и сёстры! — тут же громогласно обратился к собравшимся уездный. — Раскройте глаза и смотрите!

Толпа не сводила глаз с девиц. Коротко стриженные, на лбу чёлка, голубые блузки с отложным воротничком, короткие белые юбочки, открывающие стройные ножки, белые носочки и белые шанхайские тенниски фирмы «Хуэйли». Ну просто струя свежего воздуха! Прохладный ветерок повеял в грудь жителям дунбэйского Гаоми.

Выстроившись в ряд и поклонившись зрителям, девицы напустили на себя строгий вид и начали: «Ножки наши от природы, от родителей породы». Они прыгали и высоко задирали ноги, демонстрируя, какие они длинные. «Бегай, прыгай до упада, нам увечных ног не надо». Снова прыжки и пробежки. «Из таких, как мы, игрушек, превращают вас в старушек в цепких феодальных лапах. Прочь бинтов вонючих запах! Ножки, ножки от природы — символ счастья и свободы!»

После того как «ножки от природы», отпрыгавшись, удалились, их место занял врач-ортопед с большущей моделью маленькой ножки и стал наглядно объяснять, где кости ломаются, а где бинтование приводит к их искривлению.

В конце господину Ню пришла в голову ещё одна идея. Он велел выйти обладательнице лучших «золотых лотосов» во всём Гаоми, чтобы она дала собравшимся возможность воочию убедиться, насколько уродливы маленькие ножки.

Перепуганная матушка спряталась за тётушкиной спиной.

— Это распоряжение начальника уезда, разве можно не подчиняться? — подал голос городской голова.

Матушка обхватила тётушку за бёдра:

— Тётя, тётя, спаси меня! Я не пойду…

— Иди, иди, Сюаньэр, — сказала тётушка. — Пусть полюбуются. Как говорится, не бойся, что ничего не знаешь о товаре, сравни — и всё будет ясно. Пусть кто-нибудь скажет, что копыта этих диких ослиц превосходят «золотые лотосы», созданные моими руками.

Поддерживая Сюаньэр, она вывела её вперёд и отошла в сторону. Сюаньэр шла нетвёрдой походкой, покачиваясь, как ива на ветру. В глазах старомодных мужчин Гаоми она являла собой образ настоящей красавицы.

Они глаз с неё не сводили, словно хотели приподнять ресницами штанины Сюаньэр и хоть на миг увидеть её «золотые лотосы». В том же направлении устремил свой взгляд и уездный. На мгновение он замер, раскрыв рот, а потом возгласил:

— Вот, полюбуйтесь, такая славная девушка, а из-за бинтования ног превратилась в несусветное страшилище — ни воды принести, ни руками что-то сделать.

— Благородных девиц не для грубой работы растят, на это служанки есть! — бесстрашно парировала тётушка.

— Ты, что ли, мать этой девушки? — глядя в сверкающие глаза тётушки, спросил уездный.

— Ну да, и что из того?

— Её маленькие ножки — твоя работа?

— Ну да, и что из того?

— А ну схватить эту дерзкую ведьму, пусть посидит в кутузке, пока ноги её дочери не будут разбинтованы, — велел уездный.

— Поглядим, кто осмелится это сделать! — зарычал молнией выскочивший из толпы Юй Большая Лапа. Он сжал кулаки и загородил собой жену.

— Ты кто такой? — осведомился уездный.

— Да уж из тех, кто постарше тебя будет! — грубо бросил дядюшка.

— Арестовать его! — приказал свите разъярённый уездный.

Вперёд несмело выступила пара служителей. Они попытались поиграть с Большой Лапой в кошки-мышки, но тот одним взмахом отмёл их в сторону.

Народ недовольно загудел и, подбирая комья земли, стал швырять в девиц с «ножками от природы».

Народ в дунбэйском Гаоми не запугаешь, и на расправу он скор. Об этом господин Ню, видимо, уже был наслышан.

— Сегодня у меня ещё важные дела в уезде, так что на сей раз тебя прощаю. Но раскрепощение женских ног — кампания общегосударственная, и того, кто осмелится выступать против, ждёт суровое наказание! — И тут же, скользнув в салон автомобиля, заорал: — Пошёл! Пошёл!

Водитель метнулся к капоту, вставил заводную ручку и принялся с лязганьем крутить её. В салон суматошно запрыгнули большеногие девицы и свита уездного. Мотор, наконец, зачихал, водитель вскочил на сиденье, крутанул руль, и автомобиль рванулся вперёд, подняв клубы пыли.

Какой-то пацанёнок, хлопая в ладоши, пропел:

— Юй Большая Лапа смел да удал, уездного начальника перепугал.


Этим же вечером к свахе по фамилии Юань, по прозвищу Раскатай Губу заявилась урождённая Люй, жена местного кузнеца Шангуань Фулу. Она вручила свахе подношение — отрез белой ткани — и попросила обратиться к семье Юй с предложением породниться — выдать Сюаньэр за её единственного сына Шангуань Шоуси.

Обмахивая свои большие ноги пальмовым веером, Юань Раскатай Губу говорила с тётушкой так:

— Не случись падения маньчжурских Цинов, почтенная, я порог вашего дома не переступила бы, хоть шилом меня в зад коли. Но нынче на дворе Китайская Республика, и женщины с маленькими ножками большим спросом не пользуются. Сыновья из богатых семей теперь на всё по-другому смотрят. Френчи носят, сигареты курят, девиц им подавай, чтобы за границей учились, чтобы бегали, прыгали, чтобы и говорить складно умели и чтобы хихикали, когда их обжимают. Так что племянница ваша — павший феникс, а это хуже курицы. Семья Шангуань вас не отвергла, так что, почтенная, думаю, пора воскурить благовония. Шангуань Шоуси и внешне хорош, и нрава ласкового. В семье осёл и мул имеется, своя кузница. Не сказать, чтобы богачи, но и не бедствуют. Ничего обидного для Сюаньэр в такой партии нет.

— Разве я растила императрицу для того, чтобы отдать за сына кузнеца?!

— А ты слышала, что говорят, почтенная? Жена императора Сюаньцзуна в Харбине на улице обувь чистит! Вот так, милая моя, нынче и не знаешь, как жизнь обернётся.

— Передай семье Шангуань, пусть сами говорить со мной приходят! — заключила тётушка.

На следующее утро матушка увидела в дверную щель дородную фигуру будущей свекрови Шангуань Люй. Наблюдала она и как тётушка с Шангуань Люй до посинения спорили о свадебных подарках.

— Вы у себя там уж решайте — или мул, или два му под огород, — сказала тётушка. — Не задаром же я её растила до семнадцати лет!

— Хорошо, — сдалась Шангуань Люй. — Будем считать, нашей семье не повезло: чёрный мул — ваш. А вы нам отдаёте тележку с деревянными колёсами.

С хлопком сомкнулись ладони, и сделка совершилась.

— Сюаньэр! — позвала тётушка. — Выходи знакомиться со свекровью.


Глава 57

После трёх лет замужества Лу Сюаньэр оставалась бездетной. «Только и знаешь, что есть, ни одного яйца не снесла, дрянь никчёмная, зачем я тебя только завела!» — честила свекровь курицу, но кого она имела в виду, было ясно. Зажав клещами раскалённую докрасна железку, она швырнула её туда, где бродила пара старых несушек. Те начали клевать её, приняв за корм, и обожгли клювы так, что они задымились.

Сюаньэр толкла под грушей кости с оставшимся на них мясом, и вокруг разлетались красно-белые осколки. Занятой целыми днями Шангуань Люй срезать мясо было недосуг, вот она и купила несколько цзиней костей, чтобы растолочь и напечь пирожки с редиской, — так предполагалось отметить восьмой день четвёртого месяца, который называют праздником благодарения серпа. Взошёл ячмень, пожелтели колосья пшеницы, крестьяне точили серпы и обихаживали лошадей, готовясь к уборке урожая. Погода той весной благоприятствовала, и посевы взошли на славу. Работа в кузнице семьи Шангуань кипела. Крестьяне приходили один за другим — кто новый серп купить, кто побитый поправить. Кузнечный горн располагался посреди двора, под клеёнчатым навесом от солнца. Гудел огонь, разносился запах угля, во все стороны летели снопы искр. Шангуань Фулу держал клещи, Шангуань Шоуси раздувал мехи. Урождённая Люй, в чёрном халате, перехваченном на поясе жёлтым клеёнчатым передником, и в рваной соломенной шляпе, орудовала молотом. Весь передник усыпан чёрными точками от раскалённых искр, лицо в саже и потёках пота, и если бы не груди, выступавшие, как тыквы-горлянки, никто и не признал бы в ней женщину. Удары молота раздавались с утра до вечера.

По заведённому порядку ели в семье два раза в день. Готовить еду, ухаживать за скотиной и кормить её было обязанностью Сюаньэр. Вот она и крутилась под звон кузнечного молота, как белка в колесе. Тем не менее свекровь всегда находила, к чему придраться, успевая и молотом орудовать с мокрой от пота спиной, и краем глаза следить за невесткой. Языком она тоже работала без устали: как раскроет рот, так уже и не закрывает. Доставалось всем — и невестке, и сыну, и мужу. Все уже привыкли и к этой ругани, и к тому, что урождённая Люй — главная в доме, и к её авторитету в кузнечном деле. Сюаньэр терпеть не могла свекровь, побаивалась её, но и испытывала к ней невольное уважение. Полюбоваться на то, как управляется с железом Шангуань Люй, в деревне было привычным развлечением, и вечерами во время уборочной страды во дворе под любым предлогом толпился народ.

В ярко-красных отсветах заходящего солнца белеют, как снег, цветки софоры. Пламенеет золотом огонь в горне, разносится аромат угля, поблёскивает раскалённое железо. Фулу вытаскивает его клещами и кладёт на наковальню. Потом берёт небольшой молот и делает вид, что отбивает. При виде раскалённого металла настроение у Люй поднимается, как у заядлого курильщика опиума, только что выкурившего свою трубку. С раскрасневшимся лицом и горящими глазами, поплевав на ладони, она берётся за подрагивающую ручку молота, замахивается и ударяет по раскалённому добела металлу. Раздаётся глухой звук, будто удар пришёлся по слою грязи на коже слона. Глухие удары большого молота чередуются со звонкими малого, Люй приподнимается и опускается всем корпусом с вольным размахом тянущихся к небу гор и бегущих вниз рек. Сошлись помериться силой человек и сталь, взялись потягаться женщина и мужчина, и в этом противостоянии сталь под ударами молота вытягивается, как лапша, расплющивается, истончается, чернеет, очищается и постепенно обретает форму. Люй орудует молотом, а крестьяне не отрывают глаз от её грудей. Они прыгают вверх-вниз, ни на минуту не оставаясь в покое. Принёсший серп Сяо Банцзы — Маленькая Колотушка — вдруг ни с того ни с сего начинает смеяться.

— Эй, Банцзы, голова садовая,[275]

чего, мать твою, смеёшься? — зыркает на него Люй.

— Завтра принесу пару бронзовых колокольчиков, тётушка, — отвечает тот.

— На кой ляд мне твои колокольчики?

— А на титьки себе наладишь! Махнёшь молотом — и зазвенят.

— Тебе ли смеяться! — сплёвывает она. — Зелен ещё, жизни не видал. Приноси, приноси свои колокольчики, не принесёшь — шкуру спущу, ублюдок мелкий.

Всякий раз, когда изделие обретало форму, прежде чем опустить его в воду, Люй ставила клеймо в виде цветка сливы там, где его труднее всего стереть. Это фирменный знак семьи Шангуань и торговая марка изделий, вышедших из их горна. Любая железка с этим знаком была какой-то особенно прочной, ей не грозил износ. А если требовался ремонт, её тут же заменяли. Фирменное изделие семьи — серп — так и называли — шангуаневик. С виду непритязательный, закалки он был доброй, не гнулся и не ломался. Заточен так, что впору голову брить. Дело семьи процветало, деньги текли к ним рекой, особенно в урожайный год.

Конечно, давались эти деньги нелегко. А ну постой день-деньской у огнедышащего горна, когда несколько потов сходит, а на драной одёжке выступает соль. В этом ожесточённом соперничестве за первенство в махании молотом большие груди свекрови стали гибкими, как многократно закалённая сталь, хоть вокруг пальца наматывай. Лучше всего у неё получалось определять время закалки. Даже если заготовка обработана отлично, стоит только не выдержать время закалки — и всё, её можно выбросить. Тут важен опыт, чутьё. Причём, наверное, чутьё — главное. Как говорила Люй, у изделия доброй ковки и дух приятный, когда опускаешь его в чан с водой закалиться. При этих словах она прищуривалась, на лице появлялась еле уловимая нежность. Клубами поднимается пар, шипит вода в чане, и не разобрать, что издаёт этот звук — вода или металл. Вместе с паром поднимается и разносится по проулку сладковатый металлический привкус.

Народ судачил, мол, мужчины Шангуань под бабой, равно как и Юй Большая Лапа. Но эти заправлявшие в семьях женщины были абсолютно непохожи. Шангуань Люй — высокая, дородная, силищи хоть отбавляй, а тётушка худенькая, тщедушная, глазки быстрые, руки ловкие. Люй как заговорит — за версту слышно, гудит, как церковный колокол; у тётушки голос высокий, похрустывает, как редиска под острым ножом.

Не раздуваемые мехами языки пламени в горне уже не гудели и походили на куски жёлтого бархата, мирно курились угли. Шоуси зевнул. Всё у него было маленькое — и нос, и глаза, и голова, и руки. Трудно было поверить, что его выродила Люй, этакая кобылица, которая часто вздыхала: «Коли семя негодное, то и земля даром что плодородная». Она поднесла к носу последний серп и принюхалась, словно так могла определить качество. Затем бросила его на землю и устало сгорбилась:

— Ужинать давайте.

Будто рядовой, получивший приказ от генерала, урождённая Лу торопливо забегала на маленьких ножках в дом и обратно. Ужин она накрыла под грушей, где тускло светил висящий на ветке фонарь. Вокруг него, звеня, толклась тучами летевшая на свет мошкара. На столе появились блюдо кукурузной мешанки с соевыми бобами, пирожки с начинкой, чашка горохового супа каждому, а также пучок зелёного лука и чашка с соусом. Лу волновалась, тайком поглядывая на свекровь. Если еды было много, у той вытягивалось лицо, и начиналось ворчание о расточительности; если трапеза скромная, свекровь ела без всякого аппетита, отбрасывала палочки и отшвыривала чашку, выказывая свой норов. Ох, тяжела доля невестки в семье Шангуань! От поданных на стол пирожков и каши шёл пар, проработавшие весь день среди лязга металла члены семьи кузнецов молчали. Во главе стола уселась Люй, сын с отцом слева и справа от неё. Сюаньэр садиться не смела и стояла у стола, опустив голову и ожидая распоряжений свекрови.

— Скотину покормила?

— Покормила, матушка.

— Курятник закрыла?

— Закрыла, матушка.

Свекровь с хлюпаньем сделала большой глоток супа.

— Все люди пельмени со свининкой трескают, а мы пирожки с костями, как собаки… — недовольно пробурчал Шоуси, выплюнув кусочек кости.

Люй зло стукнула палочками по столу:

— Да тебе ли быть недовольным!

— Но у нас ведь столько зерна в закромах, столько денег в комоде, — не унимался тот. — Для чего их хранить?

— Сын верно говорит, — вступился Фулу. — Должна быть и нам награда за труды.

— Так чьё это всё — и зерно, и деньги? — кипятилась Люй. — Вот протяну ноги, отправлюсь на западные небеса, неужто всё добро с собой в гроб заберу? Разве это всё не ваше?

Сюаньэр стояла, потупившись и не смея вздохнуть.

Люй с грохотом поднялась из-за стола и зашла в дом.

— Вот что я вам скажу! — послышался оттуда её крик. — Завтра у нас будет жареная лапша с мясом, яичница, курицу зарежем, блинов напечём, пельменей налепим! Проживём не проживём — какая разница? Должно быть, кто-то из предков семьи Шангуань грех какой совершил, что мы взяли в дом не разбери кого — не бабу, не мужика: не рожает, только хлеб даром ест. Приходит нашему роду конец. Для кого тут экономить? Давай, мети всё подчистую, вываливай!

Сюаньэр закрыла лицо руками и разрыдалась.

Люй разоралась ещё пуще:

— Она ещё реветь смеет, так и так твою бабушку! Три года впустую кормим, не мальчика, так хоть бы девку родила. Как бы не так, даже не серанула громко ни разу. Зачем нам такую дармоедку держать? Возвращайся-ка ты завтра к своей тётке. Не позволю, чтобы из-за тебя род Шангуань на нет сошёл!

Всю ночь до рассвета Сюаньэр проплакала. Когда Шоуси стал пристраиваться к ней, она безропотно стерпела.

— У меня везде всё в порядке, — проговорила она сквозь слёзы. — Может, это с тобой что?

— Не снести курочке яйца, так сразу на петуха кивает! — зло буркнул Шоуси, забираясь на неё.


Глава 58

Завершилась жатва, близился сезон дождей, и, по обычаю, невестки возвращались в дом родителей, чтобы провести там самое жаркое время года. Из тех. кто был замужем три года, большинство одного ребёнка уже вели за руку, другого, грудного, несли, гордо выпятив барабанчики грудей и перекинув через плечо сумку с заготовками для тапочек. Бедняга Лу Сюаньэр брела к тётушкиному дому с опухшими от слёз глазами, храня на теле поднесённые мужем синяки, в ушах — непристойные ругательства свекрови и сжимая в руках маленькую котомку. Тётушка — человек близкий, но родной матери не заменит. В доме тётушки горе приходилось держать при себе и всячески делать вид, что всё хорошо.

Тётушка с её проницательностью всё поняла с первого взгляда:

— Нет ещё?

Из глаз задетой за живое Сюаньэр, как жемчуг с разорванной нити, хлынули слёзы.

— Странно, — пробормотала тётушка. — За три года с лишком что-то уж должно было получиться.

За столом Юй Большая Лапа, углядев синяк на руке Сюаньэр, так и взвился:

— У нас нонче республика, а некоторые тут позволяют себе так обращаться с невестками! Ух и разозлили они меня, так бы и спалил черепашье гнездо этих Шангуаней!

— Даже едой не заткнуть твой поганый рот! — цыкнула на него тётушка.

Еды у тётушки было полно, но голодная Сюаньэр ела очень скромно. Дядюшка подцепил икры и бухнул ей в чашку.

— Дитя моё, огульно обвинять семью свекрови тоже нельзя, — рассуждала тётушка. — Зачем берут сыну жену? В первую очередь, чтобы род продолжить!

— Ты вот тоже не продолжила мой род, — сказал дядюшка. — А ведь я был очень добр к тебе, верно?

— Не встревал бы ты, а? Вот что, приготовь-ка осла и отвези Сюаньэр в уезд, надо показать её доктору по женским делам.


Верхом на осле Сюаньэр ехала среди полей и лугов дунбэйского Гаоми с его густой сетью рек и речушек. Над головой плыли стада белых облаков, небо в разрывах между ними казалось особенно голубым. Бирюзовые посевы и луговая трава тянулись вверх, используя любую возможность пробиться к солнцу, и узкая дорожка терялась в зарослях. Ослик трусит, покачиваясь, то и дело тянется мордой в придорожную траву, чтобы сорвать алый цветок. «Аленький цветочек, лазорево вино, шла себе невестка с зятем заодно. Закатилось солнце, опустилась тьма, ночь в цветочном ложе провела она. Обнимались-миловались, а на новый год принесла цветочных щеников приплод». Слова песенки, которую она слышала когда-то в детстве, то наплывали откуда-то издалека, то уплывали, и душу Сюаньэр переполняла безграничная печаль. Придорожный пруд соединялся с канавой. В желтоватой воде снуют стайки рыбок. Зимородок, неподвижно сидящий, нахохлившись, на толстом стебле, вдруг камнем падает в воду, а выныривает уже с поблёскивающей рыбёшкой в клюве. Под палящим солнцем от земли поднимается пар, всё вокруг полнится звуками бьющей ключом жизни. В воздухе застыли сцепившиеся хвостами стрекозы. Две ласточки носятся друг за другом, чтобы спариться. По дороге прыгают маленькие лягушата, у которых только что отвалились хвосты; на стеблях травы видны вылупившиеся из яиц крошечные саранчата. В траве за матерью-крольчихой едва поспевают новорождённые крольчата. Плывут за мамой дикие утята, рассекают розовыми лапками водную гладь, оставляя за собой мелкую рябь… «И у кроликов, и у саранчи есть потомство, почему же у меня не выходит?» Перед глазами, словно наяву, возник мешочек для вынашивания детей, который, по рассказам, висит у неё в низу живота, как у всех женщин, а в нём пусто, ничего нет. «Силы небесные, матушка-чадоподательница, прошу, пошли мне ребёночка…» Ей представилось белое лицо и миндалевидные, как у феникса, глаза матушки-чадоподательницы. В небесах над лугами восседает она на покрытом зелёной чешуёй цилине,[276]

под челюстями у него усы, на шее — золотой колокольчик. Алое облачко венчает её голову, а у ног послушно стелятся белые облака. «Матушка, милая, даруй мне пухленького мальчика, что у тебя на руках, бью челом без числа». Исполненная благоговения, она расчувствовалась до слёз, в ушах звенит золотой колокольчик спускающегося к ней цилиня. Матушка послала ей пред очи этого пухленького мальчика. Она чувствует аромат, исходящий от матушки и от тельца мальчика…

Дядюшке почти сорок, но, несмотря на возраст, он остался большим озорником. Бросив поводья, он предоставил ослику с Сюаньэр идти самому, а сам бегал по раскинувшимся у дороги лугам. Нарвав цветов, сделал венок, водрузил ей на голову — мол, от солнца — и гонялся за птичками, пока совсем не запыхался. Забравшись подальше в луга, нашёл дикую дыню с кулачок и принёс Сюаньэр. Ешь, говорит, сладкая. Откусила кусочек — рот свело от горечи. Дядюшка закатал штанины, забрался в воду, выловил двух смахивающих на арбузные семечки жуков и, зажав их в ладони, потряс с криком:

— Превращайтесь! — А потом поднёс под нос Сюаньэр: — Чем пахнет?

Сюаньэр лишь отрицательно мотнула головой.

— Арбузными семечками, — заявил он. — Это арбузные жуки, семечки в них превращаются.

«Просто большой ребёнок этот дядюшка, — подумала Сюаньэр. — Баловник он, забавник».


Осмотр у врача выявил, что Лу Сюаньэр абсолютно здорова.

— Ну они мне заплатят, эти Шангуани! — негодовала тётушка. — Ясное дело, сыночек у них выхолощенный, как мул, а они над нашей Сюаньэр измываются!

Но дойдя почти до ворот Шангуаней, повернула назад.

Десять дней спустя вечером, когда дождь лил как из ведра, тётушка наготовила еды, даже вино в дядюшкином чайнике подогрела и поставила на стол, и они с племянницей уселись друг против друга. Тётушка достала две зелёные чашечки, одну поставила перед Сюаньэр, другую перед собой. На столе горела свеча, на стене за спиной тётушки подрагивала её тень. Когда она наливала вино, Сюаньэр заметила, что руки у неё дрожат.

— По какому случаю вино, тётушка? — обеспокоившись, поинтересовалась Сюаньэр. Было предчувствие, что должно произойти нечто важное.

— A-а, так, без повода, — отмахнулась тётушка. — День дождливый, на душе муторно, вот и посидим вдвоём, поболтаем. Ну давай, дитя моё, — подняла она чашечку.

Сюаньэр тоже подняла свою, робко глядя на тётушку. Та чокнулась с ней и осушила чашечку одним глотком. Сюаньэр тоже выпила.

— Как собираешься поступить, деточка? — спросила тётушка.

Сюаньэр горестно покачала головой.

Тётушка вновь наполнила чашечки.

— Видать, надо покориться судьбе, дитя моё. Сынок Шангуаней ни на что не годен, и одним этим они нам не ровня. Запомни: это они в долгу перед нами, а не наоборот. В этом мире, дитя моё, много славных дел в потёмках делается. Понимаешь, о чём я?

Сюаньэр в замешательстве помотала головой. От вина перед глазами всё плыло.

Этой ночью к ней на кан забрался Юй Большая Лапа.

Она проснулась на рассвете. Страшно болела голова, просто раскалывалась. Рядом кто-то громко храпел. С трудом разлепив глаза, она увидела подле себя совершенно голого дядюшку. Его медвежья лапища лежала у неё на груди. Взвизгнув, она натянула на себя одеяло и разрыдалась. Дядюшка проснулся и, схватив в охапку одежду, скатился с кана. Запинаясь, как нашкодивший ребёнок, он буркнул:

— Это тётушка твоя… мне велела…

Следующей весной, сразу после праздника Цинмин, невестка семьи Шангуань родила тощенькую черноглазую девочку. Шангуань Люй встала на колени перед керамическим образом бодхисатвы и отбила три поклона.

— Слава небу и земле! — удовлетворённо возгласила она. — Наконец-то дело пошло. Оборони нас, бодхисатва, и пошли нашей семье на будущий год внука.

Расщедрившись, она поджарила глазунью и поставила перед невесткой:

— Поешь-ка.

Шангуань Лу благодарно посмотрела в лицо свекрови полными слёз глазами.

Свекровь глянула на девочку, завёрнутую в рваное тряпьё:

— Назовём её Лайди — Ждём Братика.


Глава 59

Вторая сестра, Чжаоди, — Зовём Братика — тоже родилась от Юя Большая Лапа.

После появления на свет двух девочек лицо Люй стало кривиться.

Матушка уяснила себе безжалостную истину: остаться старой девой ужасно, но ещё хуже, когда выходишь замуж и нет детей. И уж совсем никуда не годится, если рождаются одни девочки. Чтобы иметь прочное положение в семье, нужно родить мальчика.

Третьего ребёнка матушка зачала в зарослях камыша. Это случилось в полдень, через месяц после рождения Чжаоди. Шангуань Люй послала матушку на заросший камышом пруд к юго-западу от деревни собирать улиток для уток. Той весной в деревне появился пришлый торговец, высокий здоровяк с куском синей ткани через плечо, в плетёных сандалиях и с двумя корзинами покрытых желтоватым пушком утят. Поставив корзины у ворот церкви, он принялся зычно выкрикивать: «А вот утята!.. А вот утята!» Прошлой весной продавали и цыплят, и гусят, а вот утят ещё не предлагал никто. Окружив торговца, народ рассматривал этих прелестных крошек с розовыми клювиками, похожих на шарики жёлтого пуха. Крякая, они неуклюже топтались на маленьких прозрачных лапках. «Налетай, покупай! Весной утёнка покупаешь — осенью барыш огребаешь. Попадётся селезень — денег не возьму. Утка пекинская, яйценоская. В этом же году будет нести по яйцу в день. А ежели кормить улитками да головастиками, то и по два — утром и вечером». Первой десяток утят взяла Шангуань Люй, её примеру последовали другие; покупатели так и повалили, корзины опустели вмиг.

Продавец сделал крут по деревне и был таков. В ту же ночь бандиты похитили Сыма Тина, старшего сына из усадьбы Фушэнтан, и вернули лишь после того, как получили выкуп в несколько тысяч даянов. Ходили слухи, что продавец и навёл их, а утята лишь предлог, чтобы выведать всё о Фушэнтане.

Но утки и впрямь оказались хороши. Через пять месяцев они подросли и уже походили на маленькие лодочки. Шангуань Люй в них души не чаяла и каждый день отправляла невестку за улитками, надеясь, что утки будут приносить по два яйца в день.

И вот матушка взяла глиняный горшок, металлическую шумовку на длинном шесте и отправилась, куда велела свекровь. В ближайших от деревни канавах и прудах улиток уже подчистую собрали. Свекровь хаживала на рынок в Ляолань и видела по дороге, что на отмели в заросшем камышом пруду ракушек с улитками полным-полно.

Но на пруду стаями плавали зелёные дикие утки. Своими плоскими, как лопата, клювами они уже извели тех улиток, что видела свекровь. Матушка была просто в отчаянии, понимая, что дома не избежать головомойки. И решительно зашагала вдоль берега по извилистой глинистой тропинке в надежде выйти туда, где дикие утки ещё не похозяйничали. Время шло, груди набухли, вспомнились оставленные дома дочурки. Лайди только что начала ходить, а Чжаоди ещё двух месяцев не исполнилось. Дети могли уплакаться, но для свекрови утята важнее, и надеяться, что она возьмёт их на руки и покачает, не приходилось. Шангуань Шоуси вообще человеком трудно назвать. Никчёмный, как сопля, матери он поддакивал, а с женой обращался крайне жестоко. Детей нисколько не любил, и всякий раз после его побоев матушка с ненавистью говорила про себя: «Бей, бей, ослина, не от тебя эти девочки. Я ещё тысячу детей нарожаю, но ни один не будет шангуаневского племени». После того, что произошло между ней и Юем Большая Лапа, ей было совестно показаться на глаза тётушке, и в том году она не пошла навещать их. Но свекровь настаивала, и матушка сказала: «Из родственников матери уже никого в живых не осталось, куда я пойду?»

«Видать, у дядюшки семя тоже не ах, — думала она. — Нужно искать мужчину понадёжнее. А вы, свекровь с муженьком, бейте, ругайте, сколько влезет. Сыночка я рожу, вот увидите, но ни капли от вас, Шангуаней, в нём не будет, хоть тресните!»

Обуреваемая этими беспорядочными мыслями, она шла, раздвигая камыши. Их шелест и отдающий холодной гнилью дух водных растений наводили на неё страх. Из глубины зарослей доносились крики водоплавающих птиц, порывами налетал ветерок, поигрывая стеблями камыша. В нескольких шагах от неё на тропинке остановился дикий кабан. Выставив свои клыки, он, угрожающе похрюкивая, злобно уставился на неё заросшими жёсткой щетиной глазками. Матушка аж содрогнулась, широко открыв глаза, будто уксуса хватанула. «Как меня сюда занесло? — поразилась она. — Кто в Гаоми не знает этих мест! Здесь в глубине обширных заросших камышом пространств укрыто логово местных бандитов, куда боится сунуться даже командир провинциального летучего отряда Ван Сань со своими удальцами. В прошлом году попытались было очистить уезд от бандитов, так поставили на дороге гаубицу, пальнули несколько раз, тем дело и кончилось».

В панике она повернула назад, чтобы идти обратно тем же путём, но быстро поняла, что у пруда протоптано — то ли людьми, то ли животными — столько ведущих в разные стороны тропинок, что определить, по какой она пришла, нет никакой возможности. Она металась то в одну, то в другую сторону и наконец расплакалась от досады. Между широкими, как мечи, листьями камыша пробивались лучи солнца, от земли тянуло кисловатым запахом гниющей листвы. Она ступила ногой в кучку дерьма, и, несмотря на вонь, шибанувшую в нос, на душе даже потеплело: если есть такое, значит, есть и люди.

— Есть тут кто? Есть кто, нет? — громко крикнула она. Звук её голоса прошелестел в камыше и затерялся в зарослях.

Опустив голову, она вгляделась в раздавленную ногой кучку. В ней видны были грубые стебли растений, и стало ясно, что её оставил не человек, а скорее всего кабан или другое животное. Она снова рванулась было вперёд, но, сломленная, опустилась на землю и разрыдалась в голос. И вдруг у неё прямо мурашки пошли по телу: ей показалось, что из камышей за ней наблюдает пара чьих-то мрачных глаз. Резко обернувшись, она огляделась: никого, лишь переплетающиеся между собой стебли и листья камыша, верхушки которого торжественно уставились в небо. Налетел и стих ветерок, оставив после себя лишь лёгкий шелест. Крики птиц, перекликающихся в глубине зарослей, звучали как-то странно, будто их передразнивал человек. Опасность таилась всюду, казалось, меж листьев посверкивает множество глаз. То тут, то там вспыхивали бирюзой блуждающие огни. Сердце у неё ушло в пятки, волоски на руках встали дыбом, груди напряглись, будто железные. Разум покинул её, и она, зажмурившись, рванулась напролом. Забежав на мелководье, вспугнула чёрные тучи комаров, которые без церемоний набросились на неё. Вся в липком поту, она была для них великолепной приманкой. Выронив горшок и отшвырнув шумовку, бедная матушка бежала, не разбирая дороги. И тут Господь послал ей избавителя. Им оказался тот самый продавец утят. Он предстал перед ней в накидке из листьев и в плетёной остроконечной шляпе.

Он препроводил матушку на небольшую возвышенность в глубине зарослей. Там, на прогалине, стоял большой шалаш. Рядом горел костёр, над ним висел котелок, из которого аппетитно пахло рисовой кашей.

Он завёл матушку в шалаш, и она встала перед ним на колени:

— Выведи меня отсюда, добрый братец. Я невестка семьи кузнецов Шангуань.

— Куда спешить? — улыбнулся тот. — Гости у меня здесь редки, можно поухаживаю за тобой, тётушка?

В шалаше стоял сколоченный из досок лежак, на нём — собачьи шкуры. Торговец раздул тлеющий фитилёк из полыни:

— Сильно покусали? Тут комары — звери, буйвола свалить могут, куда уж тебе, тётушка, с твоей нежной кожей.

Запах тлеющей полыни успокаивал. Торговец порылся в висевшей на поперечине корзинке и достал красную железную коробочку. Открыл крышку, набрал пальцами оранжевой мази и смазал матушке опухшее лицо и руки. Она ощутила прохладу и свежесть. Из той же корзинки появился кусок сахара, который очутился у неё во рту. Она уже чувствовала, что здесь, среди бескрайних камышей, рано или поздно случится то, что бывает, когда мужчина и женщина остаются одни.

— Мил человек, — сглотнула она слёзы, — делай со мной что хочешь, только, умоляю, выведи отсюда поскорее, у меня грудной ребёнок дома остался…

Матушка покорно отдалась этому здоровяку, не испытав ни боли, ни наслаждения, но уповая лишь на то, что родит от него мальчика.


Глава 60

Отцом четвёртой сестры, Сянди, стал бродячий лекарь.

Сухощавый молодой человек с крючковатым, как у ястреба, носом и глазами стервятника бродил по улицам и проулкам и, звоня в медный колокольчик, покрикивал: «Дед мой был придворный врач, батюшка — аптекарь, а я мыкаю нужду, простой бродячий лекарь».

Матушка возвращалась с поля с корзиной травы на спине. Тут она и увидела, как этот лекарь, достав из железной коробочки чёрные щипцы, вытаскивает изо рта какого-то старика маленьких белых червячков. И вернувшись домой, рассказала об этом свекрови, которая маялась зубами.


Лекарь велел Шангуань Лу держать светильник, чтобы был виден рот урождённой Люй. Поковырявшись щипцами, он заявил:

— У вас, почтенная, «зубной огонь», а не червивые зубы.

Он поставил ей несколько серебряных игл в руку и щёку, достал из заплечного мешка какой-то порошок и вдул в рот. Прошло немного времени, и боль отступила.

Лекарь попросил пустить его на ночлег в восточную пристройку. На следующий день он предложил серебряный даян за то, чтобы снять эту пристройку и принимать в ней больных. Он уже избавил свекровь от зубной боли, да ещё этот даян сверкал перед глазами, поэтому она с радостью согласилась. А лекарем он действительно оказался замечательным.

У деревенского пастуха Юй Сы на шее был фурункул. Много лет не проходил, из него часто тёк кровавый гной, а зудел он просто невыносимо. Осмотрев Юй Сы, лекарь усмехнулся:

— Что тут лечить! Собери жидкого коровьего навоза да намажь.

Народ счёл, что он шутит.

— А вот смеяться над больным человеком не годится, господин хороший, — обиделся Юй Сы.

— Коли веришь мне, иди собирай навоз, — сказал лекарь. — Не веришь — обращайся к людям знающим.

На следующий день Юй Сы принёс лекарю в благодарность большую рыбину. Только он намазал фурункул навозом, зачесалось так — хоть ложись и помирай. Но через некоторое время повылезали какие-то чёрные червячки, и стало легче. Помазал десять раз подряд, и фурункул вообще затянулся.

— Это просто чудодей какой-то! — восторгался Юй Сы.

— Так твой фурункул — норка навозного жука, — объяснил лекарь. — Увидел навоз — неужто не вылезет?

С тех пор слава о нём пошла по всей округе, и он прожил у Шангуаней целых три месяца. Ежемесячно вносил плату за жильё и еду и со всеми ладил.

Как-то Шангуань Люй попросила его растолковать, когда рождаются мальчики, а когда — девочки.

Лекарь дал для Шангуань Лу такой рецепт: десяток яиц поджарить с кунжутным маслом и с мёдом и съесть.

— Такого снадобья и я не прочь отведать, — хмыкнул Шоуси.

Матушка очень расположилась к этому чудодею и однажды, прошмыгнув к нему в восточную пристройку, выложила всю правду о том, что муж никуда не годен.

— А эти зубные черви у меня заранее в коробочку были положены, — признался он.

Убедившись, что матушка забеременела, лекарь покинул дом Шангуаней. Перед уходом он не только передал урождённой Люй весь доход от врачевания за несколько месяцев, но и попросил стать его приёмной матерью.


Глава 61

Во время ужина Шангуань Лу разбила чашку — дурной знак, и она поняла, что теперь хлебнёт лиха.


После рождения четвёртой дочери атмосфера в семье Шанхуань стала совсем мрачной. Взгляд свекрови походил на только что вынутый из чана после закалки серп, готовый в любой момент снести голову.

Ни о каком традиционном месяце сидения с ребёнком не было и речи. Шангуань Лу успела лишь обиходить младенца, сама ещё в крови, а свекровь уже случала клещами в окно.

— Особые заслуги у тебя, что ли? — злобно орала она. — Всю промежность свою вонючую разодрала да девок кучу нарожала, это что — заслуги? Да ещё чтобы я перед тобой бегала с четырьмя подносами и восемью чашками? Этому тебя в доме Большой Лапы научили, доченька милая! Невестка называется! Будто свекровь со мной себя ведёшь! Видать, в прошлой жизни убила я буйвола, нарушила законы Неба, а теперь расплачиваюсь! Надо было так сдуреть и ослепнуть! Надо же, чтоб сердце так свинячьим жиром заплыло, что нашла сыну такую жёнушку, вот ведь бес попутал! — И снова шарахнула клещами по окну. — Я с тобой разговариваю! Оглохла, что ли, или язык проглотила? Не слышишь, что я говорю?

— Слышу… — всхлипнула матушка.

— А коли слышишь, то чего мешкаешь? — не унималась свекровь. — Твои свёкор с мужем на току зерно веют, дел невпроворот, хоть разорвись. А ты тут разлеглась, как принцесса, и с кана спуститься не желаешь! Вот родила бы кого с рукояткой, я бы тебе ноги в золотом корыте мыла!

Матушка надела другие штаны, покрыла голову грязным полотенцем и бросила взгляд на измазанное кровью тельце ребёнка. Потом вытерла рукавом слёзы и, еле волоча ноги, двинулась во двор. Яркий свет майского солнца резал глаза так, что хоть не открывай. Зачерпнула холодной воды из чана и, жадно булькая, напилась. «Сдохнуть впору, не жизнь, а одно мучение, хоть вешайся!» И тут она увидела, что во дворе свекровь щиплет Лайди за ноги кузнечными клещами. Перепуганные Чжаоди и Линди, вытаращив глаза, забились под стог сена. Малышки и пикнуть не смели, им явно хотелось зарыться в сено с головой. Щупленькая Лайди орала как резаная и каталась по земле.

— Поори мне! Я тебе покажу орать! — злобно приговаривала Шангуань Люй, сжимая клещи обеими руками.

С отработанной за много лет точностью, она раз за разом впивалась ими в тело девочки.

Матушка рванулась во двор и повисла на руке Шангуань Люй.

— Господи, ребёнок же, не смыслит ничего, пожалейте… — умоляла она. — Хотите ущипнуть кого — щипайте меня… — И она бессильно опустилась перед свекровью на колени.

Та со злостью отшвырнула клещи, на миг замерла, а потом расплакалась, молотя себя кулаком в грудь:

— Силы небесные, ну сведёт она меня в могилу, честное слово…

Когда матушка добрела до тока, Шоуси вытянул её по ноге ручкой деревянных вил:

— Где тебя носит, ослина ленивая? Хочешь, чтобы я вусмерть уработался?

У матушки и без того ноги подгибались, но она стойко выдержала удар, хотя невольно осела на землю. И тут же услышала полный злобы хриплый крик мужа, спёкшегося на жаре, как жареный курёнок:

— Не прикидывайся умирающей, поднимайся давай и зерно провеивать, быстро!

Он швырнул ей вилы из шелковицы, а сам вразвалочку направился в тень под софору. Свёкор тоже отбросил вилы.

— Ты, мать твою, не работаешь, и я не буду! — заорал он на сына. — Одному мне, что ли, всё это перелопачивать? — И тоже побрёл в тень.

Они так препирались, что скорее походили на братьев, чем на отца с сыном.

— Всё, больше не работаю! — заявил сын. — Такая уймища зерна, а жрёшь каждый раз хлеб из грубой муки.

— Гляньте на него, грубый хлеб он жрёт! А я что, на мягкий не наработал?

Матушка слушала их перебранку, и в душе поднималась волна бесконечной грусти. Урожай пшеницы семья Шангуань нынче собрала немаленький, и колосья толстым слоем устилали ток окружностью в два му. В ноздрях стоял дух прокалённого солнцем зерна. Богатый урожай всегда в радость для крестьянки, даже если тело её обливается водами, что горше жёлтого лотоса.

Опираясь на руки, матушка неуклюже поднялась. Но когда нагибалась за вилами, чуть не потеряла сознание. Голубое небо и жёлтая земля крутились перед глазами двумя огромными колёсами, вовлекая её в своё вращение, и она еле устояла. Низ живота раздирала боль, только что освободившаяся от бремени матка болезненно сокращалась, и бёдра мокли от вытекающей из родовых путей жидкости с неприятным запахом.

Солнце палило немилосердно, выжигая землю белым огнём, остатки влага в колосьях быстро испарялись. Превозмогая боль во всём теле, матушка цепляла их кончиками вил и переворачивала, чтобы сохли ещё быстрее. «На мотыге — вода, на вилах — огонь» — говаривала свекровь. При всех её многочисленных недостатках репутация у неё в деревне была хорошая. Работала честно, смелая, толковая и щедрая. У себя в семье, бывало, и скаредничала, но с соседями прижимистой не была. Кузнец она добрый, да и в крестьянских делах — в поле, на току — везде успевала. Матушка чувствовала себя перед ней как кролик перед львом — и боялась, и ненавидела, и уважала. «Сделай же мне снисхождение, свекровушка!» Колосья шуршали, тяжело соскальзывая меж зубьями вил, как отлитые из золота рыбки, с шелестом опадали зёрна. С одного из колосьев, раскрыв розоватые подкрылки, на руку матушке слетел изумрудный кузнечик с острой головкой и длинными усиками. Посмотрев на фасеточные глаза этого изящного насекомого, словно вырезанные из нефрита, она заметила, что половина брюшка у него отсечена серпом. А ведь живой и летает! Такая жизненная сила впечатляла. Матушка потрясла рукой, чтобы согнать кузнечика, но он не улетал. Кожа её чувствовала лёгкое прикосновение лапок, и от этого едва уловимого ощущения матушка невольно вздохнула. Вспомнилось, как она зачала вторую дочку, Чжаоди, в шалаше на тётушкиной бахче, где дул прохладный ветерок с берегов Мошуйхэ, а среди серебристо-серых листьев лежали огромные арбузы. Лайди она тогда ещё кормила грудью. Вокруг шалаша со стрекотанием летали такие же кузнечики с розоватыми подкрылками. Дядя Юй Большая Лапа опустился перед ней на колени, горестно колотя себя по голове:

— Я пошёл на поводу у твоей тётки, с тех пор вот сердце не на месте! Я уже не человек, Сюаньэр, взяла бы ты этот нож да вонзила в меня! — И со слезами на глазах указал на сверкающее лезвие арбузного ножа.

В душе матушки поднялась целая буря чувств. Она нерешительно протянула руку и погладила его по бритой голове:

— Ты не виноват, дядюшка, это они меня… толкнули на этот шаг… — Голос её вдруг зазвенел, и она повернулась к видневшимся из шалаша арбузам, словно они могли её слышать: — Так вот слушайте! И можете смеяться! Такая штука жизнь, дядюшка. Я хотела быть честной и преданной женой, а меня били, ругали и отсылали в дом, откуда пришла. Да, я стану тайно искать мужчин на племя, но достоинства во мне не убудет. Хотя рано или поздно перевернётся моя лодчонка, дядюшка, если не в канале Чжанов, то в речушке Ли. — Она презрительно усмехнулась. — Но разве не говорят: «Не давай навозу растекаться на чужое поле»?! — Дядя растерянно вскочил, а она рывком стянула штаны, будто чтобы справить нужду…


На току Фушэнтана четвёрка больших мулов ходила кругами, волоча каменный каток. Батраки, подгоняя их, пощёлкивали бичами. Голоса людей, крики мулов, похрустывание катка слились в немолчный шум, а золотистые колосья вздымались под копытами мулов блестящими волнами. А здесь, на току Шангуаней, обливаясь потом, хлопочет она одна. Солнце так иссушило колосья, что они аж потрескивают, упади искра — всё вокруг заполыхает. Лучшего времени для молотьбы не придумать. Небо пылает, как раскалённая топка, от зноя даже листья на софоре поникли. В её тени сидят, тяжело дыша, отец и сын Шангуани. У прорехи в изгороди, высунув красный язык, развалилась собака. Всё тело матушки в липком, вонючем поту. Горло горит, голова раскалывается, тошнит, кровь стучит в висках так, что кажется — сосуды вот-вот лопнут. Нижняя половина тела отяжелела, как намокшая вата, — с места не сдвинуть. Она твёрдо решила умереть здесь, на току, но просто поразительно, откуда только берутся силы, чтобы держаться на ногах и ворочать, ворочать! В золотых отблесках света колосья, казалось, оживают и толкутся, как мириады золотых рыбок, бешено извиваются клубками бесчисленных змей. Матушка веяла зерно, а душу переполняли торжественно-печальные мысли: «Правитель небесный, отверзни очи свои и взгляни, что творится! Откройте глаза и вы, соседи! Полюбуйтесь: невестка Шангуаней только что родила, вся в крови еле притащилась на ток и под жгучими лучами солнца провеивает пшеницу. А её свёкор и муж, эти двое презренных мужчинок, сидят в тени под деревом и лясы точат. Да во всех династийных историях за три тысячи лет не найдёшь описания таких страданий!» И от жалости к себе она горько заплакала. В бескрайней выси зазвенели золотые колокольчики. Это колесница самого правителя небесного. Играют дудки и свирели, колесницей правит золотой дракон, кружатся в танце фениксы. А вот и матушка-чадоподательница верхом на цилине с пухлым младенцем на руках. Шангуань Лу видела, как матушка кидает этого похожего на фэньтуань[277]

мальчика с очаровательной писюлькой и он с криком «Мама!» проникает ей в живот. Она бросается на колени и растроганно кричит: «Спасибо, матушка, спасибо!..»

Придя в себя, она увидела, что лежит в тени у изгороди, вся в грязи, и над ней, как над полудохлой собакой, кружатся тучи мух. Неподалёку стоит большой чёрный мул семьи Шангуань. Свекровь с хлыстом в руке охаживает лоботрясов отца и сына. Эти два сокровища закрыли головы руками и скулят, уклоняясь от ударов, но хлыст свекрови безжалостно сечёт их плоть.

— Не бей меня, не бей… — молит свёкор. — Мы же работаем, почтенная прародительница, чего же ты ещё хочешь!

— А вот и тебе, ублюдок! — вытянула она хлыстом Шоуси. — Я-то знаю: как проделку учинить какую, ты завсегда первый.

— Матушка, милая, не бейте! — втягивает тот голову в плечи. — Убьёте ведь, кто будет за вами ухаживать в старости, кто похоронит!

— А я, думаешь, на тебя надеюсь? — с грустью хмыкает она. — Останутся, боюсь, мои косточки не похороненными, на дрова пойдут.

Отец с сыном кое-как запрягают мула и принимаются за работу.

Поигрывая хлыстом, Шангуань Люй подошла к изгороди и заговорила с обидой в голосе:

— Ну-ка, драгоценная невестушка, поднимайся — и домой. Чего разлеглась? Ославить меня хочешь? Чтобы люди говорили, мол, не свекровь, а злыдня? Невестку за человека не считаю? Вставай, говорят тебе! Или паланкин с носильщиками прислать? Ну и времена, невестки себя выше свекровей превозносят! Роди вот сына, узнаешь, каково это — свекровью быть!

Держась за изгородь, матушка встала. Свекровь сняла свою соломенную шляпу и нахлобучила ей на голову:

— Давай домой. Огурцов в огороде набери, на ужин мужикам подашь с яичницей. Достанет сил, принеси пару вёдер воды, хризантемы полить. — И бормоча что-то себе под нос, пошла к своим работничкам.

Вечером прокатились раскаты грома. А всё зерно — труды целого года — на току. И превозмогая боль, еле волоча непослушное тело, матушка вместе с остальными поспешила на ток. Под ледяным дождём вымокла, как курица. Когда всё убрали и вернулись домой, она забралась на кан, чувствуя, что уже вошла во врата правителя ада Ло-вана и его служители-демоны, потрясая железными цепями, уже замкнули их у неё на шее…


Матушка нагнулась, чтобы собрать с полу осколки чашки, и тут же услышала, как засопела свекровь — словно буйвол на водопое. И тут же на голову матушке обрушился страшный удар. А свекровь, отшвырнув испачканный кровью каменный пестик, которым обычно толкли чеснок, заорала:

— Бей давай, ломай, круши, всё одно жизнь наперекосяк!

Матушка с трудом поднялась. По шее струилась кровь: свекровь проломила ей голову.

— Я же не нарочно… — всхлипнула матушка.

— Ты смеешь мне перечить?!

— Да не перечу я.

Свекровь покосилась на сына:

— Вот уже мне с ней и не совладать! Шоуси, тряпка этакая, давай, водрузи жёнушку свою на стол, будем на неё молиться!

Тот смекнул, что имеет в виду мать, схватил стоявшую у стены палку и вытянул жену по пояснице, снова свалив её наземь. И тут уж удары посыпались один за другим, а матушка лишь каталась по земле. Урождённая Люй смотрела на сына с одобрением.

— Хватит уже, Шоуси, — увещевал Фулу. — Забьёшь насмерть — с законом дело иметь придётся.

— Жизнь женщины ничего не стоит, — изрекла Шангуань Люй. — И без битья никак нельзя. Поколоченная жена хорошо слушается, размятая лапша славно кушается.

— А сама меня постоянно колотишь, — надулся Фулу.

Уставший Шоуси отбросил палку и встал под грушу отдышаться.

У поясницы и ниже у матушки всё слиплось. Свекровь принюхалась:

— Вот ведь, мать её, грязнуля! — выругалась она. — Получила пару колотушек, и сразу обделалась!

Опершись на локти, матушка с трудом подняла голову — до этого дня никто такой злобы в её голосе не слышал:

— Давай, Шангуань Шоуси, забей меня до смерти… А не забьёшь, сукин ты сын…

И тут она потеряла сознание.

Очнулась матушка за полночь. Первое, что она увидела, — усыпанное звёздами небо. Сияющий Млечный Путь прочерчивала длиннохвостая комета тысяча девятьсот двадцать четвёртого года, предвещая время потрясений. Возле матери приткнулись три хрупких создания — Лайди, Чжаоди и Линди. А Сянди заходилась в изголовье кана хриплым плачем. В глазах и ушах малышки копошились личинки навозных мух — они вылупились из отложенных днём яиц.


Глава 62

Матушка возненавидела семейку Шангуань такой лютой ненавистью, что три дня подряд отдавалась собачьему мяснику Жирному Гао, который жил бобылём в Шакоуцзы. Глаза навыкате, оттопыренные толстые губы, он круглый год ходил в одной и той же ватной куртке. Куртка так пропиталась собачьим жиром, что походила на броню. Самые злющие собаки, завидев его, поджимали хвосты и отбегали, чтобы облаять уже с безопасного расстояния.

Матушка пошла на северный берег Цзяолунхэ собирать лекарственные травы и заодно заглянула к нему. Когда она открыла дверь, Гао как раз жарил мясо.

— Если за собачатиной, то ещё не готово! — хмуро покосился он на неё.

— На этот раз я к тебе с мясом, — выпалила матушка. — Помнишь, в том году на театральном представлении[278]

лапал меня в темноте? — Жирный Гао покраснел. — Так вот, сегодня я сама к тебе пришла!

Забеременев, Шангуань Лу сбегала к алтарю матушки-чадоподательницы, что стоял в домишке семьи Тань, воскурила благовония, отбила поклоны, дала обет и принесла всю свою скудную наличность, оставшуюся ещё с тех времён, когда она выходила замуж. Но на следующий год опять родилась девочка, Паньди.

От кого родилась шестая дочка, Няньди, — от Жирного Гао или от смазливого монаха из храма Тяньци, — сама матушка сумела определить по вытянутому лицу, длинному носу и кустистым бровям дочки лишь гораздо позже, когда той было уже лет семь-восемь.

Той весной свекровь одолела странная хворь: всё тело от шеи покрылось серебристо-серыми чешуйками, которые невыносимо зудели. Чтобы она не зачесала себя до смерти, отцу с сыном приходилось ремнём связывать ей за спиной руки. Диковинная немочь так скрутила эту железную женщину, что она выла дни и ночи напролёт. Угол стены во дворе и шершавая кора груши были в крови там, где она чесалась, пытаясь унять зуд: «Ох умру, как чешется, ох умру… — причитала она. — Ох прогневала Небеса, ох прогневала, ох спасите, ох помогите…»

От отца с сыном толку было как от козла молока. Вот уж действительно, хоть катком дави — дерьма не выдавишь, хоть молотом лупи — кровь не выступит. Так что искать врача пришлось, конечно, матушке. Она изъездила на муле весь Гаоми, пригласила к свекрови несколько докторов — и традиционной медицины, и европейской. Одни уезжали, выписав рецепт, другие просто поворачивались и уходили. Обращалась матушка и к колдуньям, и к знахарям, но все их эликсиры и чудодейственные отвары не помогали — Люй с каждым днём становилось всё хуже. Однажды она позвала матушку:

— Вот что, живущая с Шоуси. Верно говорят: «Родителям с детьми нельзя без доброты, а свекровям с невестками никак без ненависти». Помру — тебе с домом управляться. Отец с сыном — два осла, они так и не повзрослели.

— Не надо таких грустных речей, матушка, — сказала урождённая Лу. — Я тут недавно слыхала, как почтенный Фань Сань рассказывал об одном учёном монахе из храма Тяньци, что в Мадяньчжэне. Говорят, очень сведущ во врачевании. Хочу вот съездить за ним.

— Не трать зря деньги, — отвечала свекровь. — Знаю я, откуда моя хворь. Я когда только замуж вышла, кошку кипятком ошпарила. Она у меня цыплят таскала, разозлила — мочи нет. Хотела лишь проучить, а она возьми и сдохни. Вот теперь и вредит!

Но матушка всё же отправилась верхом на муле за тридцать ли к этому монаху.

Монах оказался светел ликом и красив, от него приятно пахло сандалом.

Перебирая чётки, он выслушал матушкину просьбу и сказал:

— Я бедный монах, больных принимаю здесь, в храме, по домам не езжу. Привози и ты свекровь сюда.

Ничего не поделаешь, пришлось матушке вернуться, запрячь телегу и отвезти свекровь в храм Тяньци.

Лекарь выписал больной два рецепта — один для приёма внутрь, другой — обтирание.

— Если не поможет, — сказал он, — больше приходить не надо, а если подействует, приезжай — выпишу новый.

Матушка отправилась в аптеку за лекарством, собственноручно заварила и пользовала свекровь. После трёх приёмов внутрь и двух обтираний зуд прекратился.

Отомкнув на радостях сундук, где хранились деньги, свекровь послала матушку отблагодарить лекаря и получить новый рецепт. Пока монах выписывал его, матушка заодно поинтересовалась, почему у неё рождаются одни девочки. Слово за слово, беседа затянулась. Монах оказался любвеобильным, матушка мечтала о сыне, и оба прониклись друг к другу пониманием.

Жирный Гао тоже вошёл во вкус, с матушки прямо глаз не сводил.

Однажды вечером, когда солнце уже закатилось и на небе появился кругляшок луны, матушка верхом на муле возвращалась из храма Тяньци. Когда она проезжала мимо гаолянового поля к югу от Мошуйхэ, на дорогу выскочил Жирный Гао.

— Ну и бессердечная же ты, Сюаньэр, — заявил он.

— Я тебя, Жирный, пожалела, вот и уступила пару раз, зажмурившись. А ты поди-ка: дали палец — всю руку откусить готов.

— Как с монашком закрутила, старого дружка-то и позабыла! — обиделся Жирный Гао.

— Чепуху несёшь! — отмахнулась матушка.

— Ты мне не вкручивай, — прищурился Гао. — Лучше соглашайся, а не то вмиг раззвоню по всему Дунбэю, что ты якобы за лекарством для свекрови ездишь, а сама с монашком забавляешься.

И матушка позволила унести себя в поле гаоляна…

Свекровь поправилась. Но слухи о том, что матушка спуталась с учёным монахом, дошли и до её ушей. Когда опять родилась девочка — Няньди, — она, ни слова не говоря, взяла ребёнка за ноги и хотела утопить в поганом ведре.

Матушка соскочила с кана и, бросившись перед ней на колени, стала умолять:

— Смилуйтесь! Пощадите малышку! Ведь я полгода ходила за вами!

Держа заливающегося плачем младенца вниз головой, свекровь негромко спросила:

— Скажи честно, про монаха правда?

Матушка молчала.

— Говори! На стороне нагуляла?

Матушка твёрдо мотнула головой.

Свекровь швырнула малышку на кан.


Глава 63

Осенью тридцать пятого года матушка косила траву на северном берегу Цзяолунхэ, и её изнасиловали четверо вооружённых дезертиров.

Перед ней несла свои холодные воды река, и в душу закралась мысль: а не броситься ли в прозрачный поток и не свести ли счёты с жизнью? И когда она уже собралась осуществить своё намерение, пред ней вдруг предстало отражение завораживающе глубокой синевы небес Гаоми. Плыли клочья белых облаков, под ними весело распевали маленькие серые птахи. А в воде под этими же облаками сновали, беспрестанно вертя хвостиками, прозрачные мальки. Будто ничего и не произошло. А ведь и правда, птицы же не перестают петь из-за того, что есть коршуны, и рыбки весело вьются, хотя и на них есть зимородки. И тогда на её, перенёсшую надругательство грудь повеяло очищающей свежестью. Матушка зачерпнула воды, смыла с лица пот и слёзы, оправила одежду и зашагала домой.

В начале лета следующего года восемь лет не рожавшая Шангуань Лу родила седьмую дочку — Цюди. Урождённая Люй, которая возлагала на эту беременность большие надежды, впала в крайнее отчаяние. Пошатываясь, она ушла в свою комнату, открыла сундук, достала бутылку вина, которую хранила много лет, и, залив своё горе, громко заголосила. Шангуань Лу тоже была совершенно подавлена и с отвращением смотрела на сморщенное личико новорождённой, причитая про себя: «Правитель небесный, ну почему ты поскупился? Потратил бы ещё чуток глины, и мой ребёнок был бы мальчиком…»

А затем в дом влетел Шангуань Шоуси и, отдёрнув рваную тряпку, отпрянул. Оправившись, он первым делом схватил стоявший за дверью валёк и опустил его на голову жены. На стену брызнула кровь, а обезумевший от ярости коротышка, сопя, выбежал во двор, ухватил клещами раскалённый кусок железа из горна и прижёг ей между ног. Закружился желтоватый дымок, и комната наполнилась отвратительным запахом палёных волос и горелой плоти. С истошным воплем матушка скатилась с кана и, скорчившись, задёргалась на полу.


Узнав, как обошлись с Сюаньэр, Юй Большая Лапа схватил охотничье ружьё и помчался к дому Шангуаней. Ворвавшись в ворота, он ни слова не говоря наставил его в могучую грудь урождённой Люй и спустил курок. Но той помирать, видно, было не время, и ружьё дало осечку. Пока Большая Лапа перезаряжал его, Люй уже вбежала в дом и заперла дверь. Вне себя от ярости, Юй пальнул по двери. Раздался страшный грохот, и сотни картечин пробили в двери дыру размером с чашку. Изнутри донёсся испуганный вопль урождённой Люй.

Тяжело дыша и раскачиваясь всем своим громадным телом, как медведь, Большая Лапа принялся молча колотить в дверь прикладом. Сбившись вместе в восточной пристройке, на происходящее во дворе смотрели перепуганные девочки.

Шангуани, отец и сын, — один с молотом, другой с кузнечными клещами — бочком подбирались к Большой Лапе. Шоуси выскочил вперёд и ткнул его клещами в спину. Юй взревел и обернулся. Шоуси отбросил клещи и хотел было дать стрекача, но ноги словно одеревенели, и он застыл с вымученной улыбочкой на лице.

— Убью, сволочь! — рыкнул Большая Лапа и, взмахнув ружьём, свалил Шоуси на землю. Удар был такой силы, что ружьё разломилось пополам.

Тут подоспел Фулу с молотом. Нацелил было на Юя, но промахнулся, а от тяжести молота потерял равновесие. Большая Лапа шарахнул его по плечу, и отец грохнулся рядом с сыном.

Большая Лапа принялся охаживать их по очереди ногами. Чтобы пнуть побольнее, он постоянно подпрыгивал. Девчушки не сводили с него глаз: ведь этот дедушка устроил такое забавное представление. Отец с сыном катались по земле, корчась от боли. Поначалу они вопили один громче другого, но вскоре затихли окончательно. Шоуси выставил задницу, как подраненная жаба, и стал было подниматься на четвереньки, но от пинка Юя кувырком полетел на землю. Большая Лапа схватился за ручку огромного шангуаневского молота и занёс его над головой Шоуси:

— Сейчас всю тыкву тебе разнесу, сучье племя!

В этот критический момент дверь отворилась и нетвёрдыми шагами вышла матушка.

— Дядюшка, дядюшка, это наши семейные дела, — взмолилась она. — Не надо тебе вмешиваться…

Отбросив молот, Юй Большая Лапа с болью смотрел на стоявшую перед ним племянницу, напоминавшую теперь высохшее деревце.

— Сюаньэр… — поражённый, вымолвил он. — Сколько же ты выстрадала!..

— Дом семьи Юй я покинула, теперь я член семьи Шангуань, — сказала матушка. — Так что умру я или нет, вас уже не касается…

После переполоха, устроенного Юем Большая Лапа, спеси у Шангуаней поубавилось. Да и урождённая Люй стала относиться к невестке получше. Побывавший на волосок от смерти Шоуси тоже испытывал некую признательность к жене и уже не проявлял прежней жестокости.

Обожжённое место у матушки стало гноиться, распространяя омерзительный запах. Она уверилась, что ей уже недолго осталось мучиться в этом мире, и перебралась в западную пристройку.

Однажды на рассвете её пробудил ото сна звон церковного колокола. Она слышала его каждый день, но сейчас он почему-то особенно тронул её душу. Тягучие завораживающие звуки, летевшие из его медного чрева, взволновали её, сердце ожило, затрепетало. «Почему я раньше не замечала этих звуков? Что было для них помехой?» Она погрузилась в размышления, понемногу забыв о терзавшей её боли, и очнулась, лишь когда в тело впились несколько забравшихся на неё крыс. Старый мул, часть приданого из тётушкиного дома, глядел на неё участливым, по-стариковски грустным взглядом, который служил ей утешением, даже ободрял.

Опираясь на посох и волоча свою гниющую плоть, матушка маленькими шажками, словно одолевая тернистую дорогу в рай, вошла в ворота церкви.

Было воскресенье, пастор Мюррей, стоя за пыльной кафедрой с Библией в руках, зачитывал перед дюжиной старушек отрывок из Евангелия от Матфея: «По обручении Матери Его Марии с Иосифом, прежде нежели сочетались они, оказалось, что Она имеет во чреве от Духа Святого. Иосиф же муж Её, будучи праведен и не желая огласить Её, хотел тайно отпустить Её. Но когда он помыслил это, — се, Ангел Господень явился ему во сне и сказал: Иосиф, сын Давидов! не бойся принять Марию, жену твою; ибо родившееся в ней есть от Духа Святого; родит же Она сына, и наречёшь Ему имя: Иисус; ибо Он спасёт людей своих от грехов их».[279]

Матушка

слушала, и на грудь её капали слёзы. Отбросив посох, она опустилась на колени перед распятым на металлическом кресте Иисусом. Подняв голову к застывшему лицу из высохшего и потрескавшегося жужуба, она выдавила:

— Опоздала я, Господине спускавшие с неё глаз старушки зажимали носы из-за исходящего от неё дурного запаха.

Положив Библию, пастор Мюррей сошёл с кафедры и поднял Сюаньэр. В ласковых голубых глазах стояли прозрачные слёзы:

— Я так долго ждал тебя, сестра моя.


В начале лета тридцать восьмого года в густой рощице софоры в пустынном уголке Шалянцзы пастор Мюррей благоговейно стоял на коленях перед матушкой, которая только что оправилась от ожога, и дрожащими красными ручищами легонько поглаживал её. Его влажные губы подрагивали, голубизна глаз его сливалась воедино с синевой неба дунбэйского Гаоми, и он прерывисто шептал:

— Сестра моя… Возлюбленная моя… Голубица моя… Прекраснейшая из женщин… «Округление бёдр твоих как ожерелье, дело рук искусного художника… Живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино… Чрево твоё — ворох пшеницы, обставленный лилиями… Два сосца твои, как два козлёнка, двойни серны… Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти… Запах от ноздрей твоих, как от яблоков; уста твои, как отличное вино… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоей миловидностию…»[280]

От

этих восхвалений Мюррея, от нежных, заботливых прикосновений матушке казалось, что она взлетает, как гусиное пёрышко, и плывёт в бескрайней лазури небес Гаоми, плывёт в лазури глаз пастора, а еле уловимый аромат красных и белых цветков софоры накатывается ревущим прибоем. Когда чрево пронзило, как стрелой, прохладное семя, из глаз у неё брызнули слёзы благодарности. И оба они, израненные душой, но влекомые друг к другу, задыхаясь от переполнявших их чувств, воскликнули:

— Эммануил! Эммануил…

Аллилуйя! Аллилуйя…

Аминь! Аминь!

А… минь…


ГЛАВЫ, НЕ ВОШЕДШИЕ В БОЛЕЕ РАННИЕ ИЗДАНИЯ


1

Эх, восьмая сестрёнка, восьмая сестрёнка, душа ноет, когда вспоминаю о тебе, и слёзы неудержимо льются из глаз. Ты самый родной мне человек, красивая, как луговая травка дунбэйского Гаоми, — разве кто сравнится с тобой? Но я пренебрегал тобой. Как нечто лишнее, ты всегда тихо сидела в углу. Лишь когда тебя не стало, я понял, как ты дорога мне, и наговорил кучу всякой ерунды, помянув тебя. Волосы у тебя были мягкие, как шёлк, хотя и кишели вшами. Твои глаза, хоть и незрячие, подобны хрусталю, а губы — два алых петушиных гребешка. Твои грудки будто яшмовые копытца рыжего жеребёнка. Оберегая матушку от неприятностей, ты не стала топиться в чане с водой. Свести счёты с жизнью дома означало испортить репутацию семьи, и ты бросилась в реку. Силы небесные, репутация семьи Шангуань!.. Говорят же: «Нищим стал — беднее уже некуда; от того, что вшей прибавится, сильнее чесаться не будешь», — так что какая разница, в чане топиться или в реке. Ты на ощупь выходишь из ворот дома — в эти ворота входили и уходили неустрашимые герои, в эти ворота входили и уходили негодяи, не ведающие стыда, — они уже обветшали до крайности, эта ворота. С них доносятся до тебя голоса ласточек, ты принимаешь их щебет за приветствие и будто видишь глазурь их пёрышков и мелькание крыльев. «Ласточки, ласточки, маленькие ласточки, я на речку — летите со мной!» И вот уже у тебя над головой тревожно порхает целая стайка.

Той голодной весной ветер с юга, врывавшийся в проулок, приносил тошнотворный запах трупов, разлагающихся средь высохшей травы. Ты выжила только благодаря матушке, точнее — содержимому её желудка, которое она извергала, чтобы накормить тебя.

На мельнице семьи Сыма народная коммуна подрядила группу женщин крутить жернова, чтобы снабжать мукой рабочих на строительстве большого водохранилища Сяшань. Охранником на мельнице был некий Ма Бан. Бывший военный, инвалид с серебристой сединой в волосах, румяный и гладкий, он стоял у входа с плетью в руке, когда все приходили на работу, а потом расхаживал вокруг. Женщины с притворными улыбочками старались умаслить его: «Ах, Ма Бан, Ма Бан, у тебя душа бодхисатвы». — «Никак нет, — отвечал он. — Душа бодхисатвы — это не про меня. Я человек трезвый, взгляд у меня острый, и пусть только кто попробует стянуть зерно, подобно вороватым ослам… Не взыщите тогда, что отведаете безжалостной плётки Ма Бана». Постаревшая вдова Цуй прижалась к его спине потерявшей упругость грудью. «Дядюшка Ма, ты у нас просто властитель местный! Пойдём-ка вон туда, в стойло, нужно кое-что срочно сказать тебе». Когда-то вдова была любовницей Сыма Ку, а нынче пыталась подъехать к Ма Бану, своим телом ублажить злодея. Воспользовавшись этим, женщины стали хватать горох и пшеницу, набивать карманы, в носки, даже в штаны прятали. Неужто всё это могло ускользнуть от зорких глаз Ма Бана! В конце работы он вытряс из них всё, что они в себя понапихали, и плётка яростно загуляла по спинам: «Воришки! Я вам покажу воровать!» И каждый удар оставлял кровавый рубец. Женщины проплакали несколько дней подряд, на коленях перед ним стояли. Но даже жертва вдовы Цуй оказалась напрасной, Ма Бан был непреклонен. «Есть общественное, и есть личное, — говорил он, — и толковать закон в пользу личного я не собираюсь». Пронести что-нибудь женщины больше даже не пытались. Проглотить что-то тайком ещё можно было, и то лишь когда Ма Бан задрёмывал.

Попадался маш[281]

— глотали маш, попадался гаолян — ели гаолян, гречиха — так гречиху. Даже жевать при этом боялись: чавканье казалось оглушительно громким. А заглатывать непрожёванное тяжелее, чем есть траву да мякину. И на кой ляд этим двум злыдням из семьи Сыма понадобились такие огромные жёрнова? Каждый как гора. Кляня их, женщины сгибались в три погибели и с грохотом тянули эти громадины. Пот катил градом, урчащие и вздувшиеся животы полны газов, а с этим Ма Баном даже выпустить их боязно. Нюх у него как у ищейки, сразу определит по запаху, кто что тайком употребил. Сыплется мука, будто засохшие снежинки — жёлтые, красные, — а среди этого разноцветного снега стынут материнские слёзы. Натёртые плечи покрываются гноящейся коркой, на ногах мозоли, как на ослиных копытах, а сами-то женщины чахлые, словно засохшие деревца с тонюсенькими веточками. Но по тем временам это была завидная работа. «Вы меня, бабоньки, не корите, — говорил Ма Бан, — не по совести это. Вон, в Каошаньтунь на мельнице все женщины в повязках-лунцзуй[282]

ходят».

Да уж, кабы не эта работа вместо ослов на мельнице, ты, восьмая сестрёнка, давно бы умерла с голоду, и топиться в реке не пришлось бы. И Попугая Ханя не было бы в живых, и никакого птицеводческого центра «Дунфан» не появилось бы.

Никогда в жизни не воровавшая матушка тоже стала таскать зерно, как мышь. В тот день стояла духота, и матушку, когда она вернулась домой, вырвало. Ночью прошёл сильный дождь, а на рассвете она увидела, что Попугай Хань выбирает из блевотины горошины и ест. И тут её осенило. С того дня перед окончанием работы она, как безумная, в царившем на мельнице полумраке заглатывала зерно. А потом, дома, из тяжёлого, битком набитого желудка она с шумом изрыгала его в деревянное корыто. Воистину зерно всегда было драгоценностью, велика во все века и материнская любовь. Но нигде в мире ещё так не воровали, и нарушающую закон матушку окружал ореол святости. Всякий раз, когда я вспоминаю, как она стоит на коленях перед корытом и извергает из себя зерно, кровь у меня закипает и хочется совершить что-нибудь славное, чтобы отплатить ей за любовь и доброту. Жаль только, что у меня, Шангуань Цзиньтуна, мысли лишь на женские титьки и повёрнуты и болтаются вокруг них, как отливающий золотом медный колокольчик.

Ты очень переживала, восьмая сестрёнка, когда матушку выворачивало. Хоть и слепенькая, фигуру матушки ты видела яснее, чем я. «Мама, мама», — тихонько всхлипывала ты, и твоя гладкая головка торчала над чёрной стеной. Ты слышала, как постукивают эти зёрна, выплёскиваясь вместе с жидкостью, звонко и немелодично, словно картечь, пробивающая большую краснокожую редиску. Этой краснокожей редиской и было твоё сердце. Когда матушка сделала это в первый раз, ты ещё подумала, не заболела ли она. Ты вышла на ощупь во двор, встревоженно взывая: «Мама, мама, что с вами?» Не обращая на тебя внимания, матушка продолжала совать в горло палочки для еды, чтобы вызвать рвоту. Ты легонько постукивала её по спине слабенькими кулачками, чувствуя, что вся одежда на ней пропиталась холодным потом, а от тела исходит ужасный, тошнотворный запах крови. Глаза залило чем-то горячим, и ты тут же ясно представила её, бессильно скрючившуюся, словно креветка. Вот она, на коленях, ссутулившись, вцепилась в края корыта, и то напряжённо подаётся вперёд, то втягивает шею — величественное изваяние, ужасающее и удивительно прекрасное. В приступах рвоты матушкино тело то сжималось в слиток металла, то расползалось, как кучка грязи, и эти паршивые зёрнышки, как жемчужины, большие и маленькие, сыпались в корыто… Потом, когда при неярком свете звёзд, пробивавшемся под грушу, рвота прекращалась, матушка совала руку в корыто, набирала полную горсть — в тот день это был горох — и крепко сжимала. Потом медленно разжимала ладонь, и золотистые горошинки с плеском одна за другой неохотно падали обратно. Матушка раз за разом повторяла это движение, и запах от размешанной её шершавой рукой тепловатой жидкости вместе с прохладным духом гороха проникал в ноздри. Этот леденящий душу запах крови острой стрелой пронзал твоё сердечко, сестрёнка. Ты уже готова была разрыдаться, но вдруг будто увидела матушкино лицо, озарённое счастливой улыбкой, — оно походило на раскрывшийся под светом звёзд цветок подсолнуха. И тут прозвучал её срывающийся голос:

— Доченька, мы, матери, придумали, как вас спасти!


В тот вечер матушка промыла весь горох из корыта и под покровом ночи, чтобы никто не увидел дыма, сварила целый горшок горохового супа. Разнёсшийся запах разбудил Попугая Ханя.

— Бабуля, чем это так пахнет? — тёр он кулачками глаза. И уже уплетая суп, приговаривал: — Что это за вкуснятина, бабушка?

Ты, сестрёнка, тогда уже была взрослая, двадцать с лишним лет. Тебе было противно есть этот горох, но ты не выдержала искушения, ведь в твоём желудке так давно не было ничего подобного. Когда ты ела его в первый раз, тебе было невыносимо тяжело, но потом ты уже ни о чём не задумывалась.

С тех пор ты и ждала, когда матушка, вернувшись, будет извлекать из себя зерно, и боялась этого. Желудок матушки превратился в дорожный мешок. Вызывать рвоту было уже не нужно. Стоило лишь встать на колени перед корытом, нагнуть голову, и всё зерно выходило наружу. Попугай Хань поправился, у тебя, сестрёнка, под кожей тоже появился жирок, а вот матушка исхудала до крайности, её желудок уже ничего не удерживал.

В один прекрасный день заявился Ма Бан. От него исходил какой-то кислый запах, и ты, сестрёнка, по одному этому поняла, что человек он недобрый. Он стал приставать к тебе с вопросами: «Что это ты ешь, такая гладкая?» Ты замкнула рот, надёжно храня матушкин секрет. Ма Бан походил по двору, вынюхивая, и в конце концов ушёл не солоно хлебавши.

Ты рассказала обо всём матушке, добавив:

— Мама, не надо, не надо больше!

— Да, мама рискует, восьмая барышня, — ответила матушка, — но мать не может смотреть, как её дети умирают с голоду!

А потом матушка перестала приносить зерно. Как оказалось, Ма Бан надел-таки всем крутившим жёрнова намордники-лунцзуй. Эта штуковина, сплетённая из ивовых прутьев, закрывала нос и рот и завязывалась сзади на четыре тесёмки. Ма Бан надевая лунцзуй всем женщинам собственноручно и узлом завязывал особенным, так что никто другой не мог его ни завязать, ни развязать. Ну а в наморднике зерно заглотить было уже невозможно.

Какое же удивительное зрелище являла собой мельница семьи Сыма той голодной весной! Толпа исхудавших до крайности женщин, нечёсаных и грязных, в намордниках, с верёвкой через плечо, согнувшись в три погибели и еле переставляя ноги, толкает и тянет гигантские каменные жёрнова. Пот катится в три ручья, прерывистое дыхание — и при этом манящий, колдовской запах зерна! Грохот жёрновов то затихает, то оглушает, подобно раскатам грома. По проходу ковыляет Ма Бан. В руке у него иногда лоза, иногда хлыст. Волоча искалеченную ногу, он переваливается из стороны в сторону и вроде бы в шутку поддаёт женщинам пониже спины: мол, работайте как следует, не прохлаждайтесь.

— Ма Бан, а Ма Бан! — окликает его вдова Цуй. — Даже ослам, когда они жёрнова крутят, и сена дают, и бобов соевых, а ведь мы — люди!

— Какие вы люди! — отвечает тот. — Мужики не мужики, да и на баб не похожи.

— Голодные люди! — кричит вдова Цуй.

— Заморили вас, что ли? — Ма Бан вовсе не смущён. — Ну, раз уж сказала, свою ошибку признаю. Сегодня вечером, после работы, каждая получит премию — один цзинь соевых бобов. Вернётесь домой — сварите и поедите. А вот тебе, Шангуань, с твоими хитроумными проделками, может, не надо? — И глазки хитро поблёскивают: мол, если не хочешь, чтобы о чём-то узнали, лучше этого не делать. — Ты-то таскать зерно навострилась, но ведь у тебя Лу Лижэнь в зятьях, а он нынче мой начальник. Так что спущу тебе твои проделки.

Справедливости ради, сестрёнка, следует признать, что этот Ма Бан неплохой человек был. Всё злое у него на виду, а добро глубоко в душе запрятано. Говорят, когда я в исправительной колонии сидел, он не раз помог матушке. Она с корзиной за спиной ходила по улицам, собирая утиль, и однажды попала в грозу. Пошёл страшный град величиной с куриное яйцо, и от удара такой градины матушка потеряла сознание. Рядом случайно оказался Ма Бан, он взвалил её на спину и отнёс в хижину возле пагоды. Он тогда работал охранником и делал обход на улице. Однажды как-то ходил, ходил да и свалился в канаву. И захлебнулся. Когда его нашли, лицо было начисто обклёвано птицами — куда только грозный вид делся.


То и дело останавливаясь, сестрёнка идёт на север по нашему проулку. Проулка этого уже давно нет. Сколько событий пережило твоё сердечко! Сомкнутыми очами ты видела всё, что творится вокруг. Недаром говорят: «Сердце незрячего что чистое зеркало». За двадцать лет из-за своей стыдливости и мучившего тебя чувства вины ты едва ли вымолвила полсловечка. Недоедала, считая себя обузой для семьи, ни одной обновки не сносила — ведь все думали, что тебе старое иль новое — едино. На самом-то деле у слепых тоже развито чувство прекрасного, и сердцем ты видела то, что нам, обычным людям, не дано.

Ты идёшь по проулку, где разыгралось бессчётное число событий — и с трагическим, и со счастливым исходом. Здесь в ноздри врывается запах истории и волнами накатываются её отзвуки. Холодно поблёскивают копыта лошадей японской кавалерии, ослов отряда Ша Юэляна, мулов войска Сыма Ку. Множество запахов, множество звуков на ветвях деревьев. Старый дом немых Сунь. В нём никто не жил, с годами он обветшал и давно уже развалился. Сохранилась лишь часть земляной стены, примыкающей к дамбе. Там, на заброшенном огороде, ты по запаху нашла горький полевой цветок. Жёлтый, дурманящий. Сунула его в рот, пожевала и проглотила.

Была в сестрёнке какая-то тайна, что-то роднило её со слепой женщиной в белом — она приплыла сюда много лет назад по разлившейся реке в большом чане. От этой женщины ведут своё начало Сыма Тин и Сыма Ку, это необычное новое поколение. И как появилась она странно, приплыв в чане, так странно и исчезла, будто унесённая ветром. Никто её больше не видел — ни живой, ни мёртвой. Вся жизнь её была недоступна пониманию, а теперь уж и подавно никто не разгадает эту загадку.

Восьмая сестрёнка поднимается на дамбу и останавливается, возле ног её бурлят весенние воды. Порывистый холодный ветер дует прямо в лицо, потрёпанная одежонка вздувается пузырём. Над водой носятся ласточки и роятся пчёлы. Кожа чувствует прикосновение мохнатых пчелиных брюшек и холодок ласточкиных крыльев. Сестрёнка внимательно прислушивается к плеску воды, боясь нарушить её весеннее очарование. Тихонько приседает на корточки и погружает тоненькие пальчики в прохладные струи, ощущая всю нежность и суровость реки, её сострадательность и отрешённость. На мелководье у берега пускают пузыри мелкие рыбёшки, на отмели бочком пробирается рак. Она представляет себе плывущую по реке большую лодку: старый парус весь в заплатах, скрипящее весло упирается в речное дно, поднимая многолетний ил. На лодке человек в оранжевых клеёнчатых штанах напевает грустный народный мотив. Лодка медленно исчезает вдали. Сестрёнка неспешно извлекает ладони из воды; жемчужинки капель стекают по пальцам с удивительно отчётливым плеском. Сестрёнка умывает лицо, а потом негромко запевает: «Нет у тебя сердца, матушка моя, за торговца маслом выдала меня…» Все старшие сёстры знали эту невесёлую песенку, с её старой, как мир, историей, в которой торговец маслом, всецело занимавший сердце несравненной красавицы, был любвеобилен и переменчив. Видать, этот торговец маслом вовсе и не торговец. В деревне есть одна уродливая птица с общипанным хвостом, которую так кличут, а старшие сёстры «торговцем маслом», скорее всего, елду называют. Припевая, восьмая сестрёнка скидывает тонкую рубашонку и вешает её на ветки ивы. Как она прекрасна! Этой красотой, перед которой, как говорится, не устоят города и царства, она, конечно, обязана своему происхождению. Если бы кто в тот день подсматривал за сестрёнкой, то наверняка жить бы не смог без неё. Но увидев такую красоту, и умереть не горько. Смерть из-за красавицы весомее горы Тайшань.[283]

Красота восьмой сестрёнки была нерукотворной, естественной. Она ничего не понимала в нарядах, а тем более в кокетстве — незапятнанный снег на самой высокой вершине Южного полюса. Белоснежная кожа, гладкая, как нефрит, и чистая, как лёд. Напевая какую-то мелодию, она заходит всё глубже. Постепенно вода скрыла нога, скрыла пупок, скрыла груди. В них весело и трогательно тыкаются рыбки, а они сияют даже в тёмной воде. Вот уже скрылись и плечи, на воде колышутся волосы. А ты всё идёшь и идёшь вперёд… Под водой тебе открываются диковинные картины: кружат в танце стайки рыб в красном одеянии — они приветствуют тебя; лениво волнуются заросли речной травы. На дне накрыт длинный праздничный стол: великолепное вино, изысканные деликатесы и яства. Ароматы устремляются прямо в океан, вливаясь в его разнообразные запахи…

Теперь я понимаю, что Наташа, по которой я так страдал в юности, была отражением восьмой сестрёнки.


По краю дамбы, вся в слезах, бродит матушка, в руках у неё оставленная сестрой одежда.

Смерть в том году давно уже стала чем-то обыденным. Несколько человек походя бросили ей в утешение пару слов, и матушка, сообразно обстоятельствам, как говорится, стала выбирать, как вести осла по склону, и перестала плакать. Прижав к груди одежду сестры, она сидела на берегу, не сводя глаз с мрачных, холодных вод. и без конца причитала:

— Доченька, она же всё понимала, не хотела быть обузой для меня, вот руки на себя и наложила… Деточка, за всю жизнь ты счастья даже с маковое зёрнышко не видала…


Раздавая намордники, Ма Бан зыркнул в сторону матушки и ухмыльнулся:

— Ну, Шангуань, надевай!

Она покачала головой:

— Нет, Ма Бан, эту штуку я ни в жизнь не надену!

— Так положено! — не отступал тот.

Матушка взяла намордник и бросила его на пол:

— Ма Бан, сделай милость, не принуждай меня.

— Как тебе, Шангуань, удаётся за нос меня водить? — не унимался Ма Бан.

Матушка собрала с жёрнова несколько соевых бобов, проглотила, а затем, наклонив голову, извергла их из себя. И со слезами на глазах проговорила:

— Я-то хотела детей спасти. Кто ж знал, что это, наоборот, подтолкнёт её к смерти.

— Ты, Шангуань, и впрямь молодцом, — крякнул Ма Бан. — Не делай так больше. Дело прошлое, будем считать, что ничего не было. Меня ведь тоже мать выкормила.


2

Когда оставшийся без командира отряд конвойных довёл Бэббита и Няньди до района Дацзэшань, ему неожиданно пришлось вступить в короткий бой с противником. Было уже за полночь, хлестал сильный дождь, резкие вспышки молний то и дело освещали безбрежные виноградники. Сначала на той и другой стороне несколько раз замигали фонарики, затем молния высветила смертельно-бледные ошеломлённые лица, которые тут же скрыл непроглядный мрак. Миг тишины — и вот уже засвистели пули, даже в темноте находя свою жертву. Замелькали тёмно-красные язычки пламени, зачастила трескотня выстрелов, запахло гарью. Трещало и пахло как от брошенной в огонь мокрой сосновой ветки.

В суматохе Няньди толкнули, и она упала, угодив лбом прямо в каменную подпорку виноградной лозы — у неё аж искры из глаз посыпались. Она услышала крик Бэббита, а потом увидела в сполохах молний, что он бежит сломя голову, как глупый мул, высоко поднимая свои длинные ноги. Он неуклюже топал, разбрызгивая жидкую грязь, и волосы у него топорщились, как лошадиная грива. «Пленный сбежал!» — крикнул один из конвоиров. Сверкнувшая молния снова высветила Бэббита: теперь он нёсся прыжками, как взбесившийся конь. Впереди и позади, посвистывая, как маленькие пташки, ложились пули. Одна вроде бы попала в него — Няньди видела, что он споткнулся и несколько конвоиров бросились к нему. Но тут железной метлой прошлась автоматная очередь, и они, пробитые пулями, так и надломились в поясе. «Бэббит!» — завопила сестра средь тёмно-голубых сполохов, решив, что его убили. Но нет, Бэббит был жив. Перескакивая через подпорки, он вскоре исчез, сокрытый мраком. А молнии всё прочерчивали небо, и шестая сестра могла видеть, как жемчужные капли дождя на нежных завитках виноградных усиков в один миг собираются вместе. Через какое-то время пальба стала удаляться. Словно пронёсся порыв ветра, и снова всё спокойно, будто ничего и не было. Но бой был: сырой воздух густо пропитался пороховой гарью.

Съёжившись под лозой, сестра долго не смела шевельнуться. Глухо стучал по виноградным листьям дождь, где-то вдалеке ревела вышедшая из берегов река. Из леска, испуганно стрекоча, вылетела цикада и, словно камешек, стукнулась о ветку. От гроздьев недозрелого винограда, усыпавших лозу, веяло горечью. Наконец, собравшись с духом, сестра отправилась на поиски своего светловолосого муженька. Сперва она звала его вполголоса, негромко. Ответом ей был лишь унылый шум дождя. Осмелев, она стала кричать громче: «Бэббит!.. Бэббит!.. Бэббит!..» Так. призывая мужа и обливаясь слезами, она и ходила круг за кругом, как слепой осёл, крутящий жёрнов, по этому винограднику, который поставлял сырьё для первого в Китае завода виноградных вин.

В это время выбравшийся из реки Сыма Ку тайком пробрался назад в Гаоми и уже выискивал арбуз на бахче Вана Третьего, А в одной из заводей в нижнем течении реки стая свирепых угрей обкусывала гниющий труп командира конвоя.

Шестая сестра то и дело спотыкалась о мёртвые тела. При свете молний она могла различить кровь на пропитанной потоками дождя земле, она давно чувствовала её тошнотворный запах. Не в силах избавиться от страха и волнения, она бросилась бежать, натыкаясь на ветви, с которых сыпались виноградины. Тапочки давно уже потерялись, ноги изодраны, но боли она не чувствовала. Мокрая насквозь, вся в грязи, Няньди, беспрестанно падая, ещё и сильно ушибла грудь. Эти несравненные груди шестой сестры, похожие на перевёрнутые буддийские чаши для подаяний, это бесценное сокровище и повредить — такое для меня расстройство, хоть плачь.

Чёртов Бэббит удрал, даже не оглянулся, так и пропал. Правда, через много лет с юго-востока дошли до нас вести о нём. Разворошили нашу затаённую боль да и мне неприятностей добавили. Жив этот пёс сейчас или нет — только Небеса знают.

Проплутав неизвестно сколько времени по винограднику, сестра в изнеможении свалилась без чувств, но сознание её не покинуло. Леденящий холод земли пронизывал тело, лицо заливала падавшая с веток вода, ревел бушующий разлив и заходились в громком кваканье лягушки. Но слёз уже не было — выплакала она все свои слёзы.

Кругом кромешная тьма. Ни звёзд на чёрном дождливом небе, ни блеска молний. Мрак навалился тяжёлой массой. Сестра попыталась было подняться, но с ужасом поняла, что закостеневшее тело не слушается; лишь глухо колотилось сердце, измученное терзающей его болью. Между небом и землёй нависла мёртвая тишина. Но вот на востоке вспыхнуло огненное зарево, постепенно охватившее пожаром полнеба: занималась кроваво-красная заря. Клочья тумана спешно прятались в низинах.

Оранжевые лучи пробились сквозь переплетения виноградных лоз и упали на недвижное, захолодевшее тело сестры. В душе будто колёса грохотали. На глазах её, уставленных в рассветное небо, вдруг снова выступили слёзы, и, не сдерживаясь, она заплакала, и плакала долго, чувствуя, что приходит облегчение.

Надежда, что Бэббит будет искать её, не покидала Няньди. Она даже попыталась представить себе, что вот он, уже пришёл. Но нет, Бэббит не появился.

На листок прямо перед её глазами взгромоздилась толстенная полосатая гусеница, похожая на свирепого тигра, и пустила сестре в лицо светло-зелёную струйку. От брезгливости её даже передёрнуло. И сразу же вспомнилось народное поверье: бывает, «виноградный тигр» — вот эта толстая полосатая гусеница — домогается женщин, а те, кто имел с ним дело, производят на свет «виноградных детей» — вот почему не следует сажать виноград во дворе. Шестая сестра тут же вспомнила, каким серьёзным становилось лицо матушки, когда она рассказывала истории про «виноградного тигра», причём так, будто видела всё собственными глазами. Она уверяла, что у одной обихоженной «виноградным тигром» девицы живот вырос просто огроменный, как чан, а из ноздрей торчали усики «тигра».

Сестра сжалась в комок от страха — так цыплята сбиваются вместе, чтобы спастись от холода. «Виноградный тигр» уставился на неё сверху вниз и задрал раздвоенный хвост, словно собираясь откладывать яйца. Стиснув зубы и собрав все силы, она начала выкарабкиваться из этого опасного места. Жгучие лучи солнца уже прогрели землю, и из виноградника, как из пароварки, стал подниматься пар. Сестра обливалась потом, и вместе с ним тело покидала пропитавшая его сырость. С радостным удивлением она ощутила, что возвращается прежняя чувствительность.

И вот она двинулась на поиски своего Бэббита. Искала она его семь дней и семь ночей, утоляя голод лишь дикими травами, а жажду водой из ручья. Рискуя нарваться на «виноградного тигра», облазила весь виноградник вдоль и поперёк. Одежда изорвалась о колючки, босые ноги оставляли кровавые следы, а тело от комариных укусов превратилось в сплошной волдырь. С всклокоченными волосами, отсутствующим взглядом и опухшим лицом она походила на безобразную дикарку.

К вечеру восьмого дня она потеряла всякую надежду. От омерзительного запаха разлагающихся трупов её всё время мутило. На западе в просвет между тучами опускался красный шар солнца, словно намереваясь устроить там грандиозный пожар. Но тучи в конце концов поглотили его. Воздух недвижно застыл, надвигался ливень, в глаза и рот лезла мошкара. Окончательно отчаявшись и не видя другого выхода, сестра побрела в сторону деревни.

Тусклый желтоватый свет лампы в домике, одиноко притулившемся на околице, согрел душу. Во многих старинных сказаниях — о бесах, разбойниках, об удалых бойцах — дело происходит в таких вот стоящих на отшибе домиках. У сестры подобных историй в голове было хоть отбавляй. Она надеялась, что там у огонька сидит за пряжей старушка — седенькая, подслеповатая, беззубая, с иссохшими руками, движения неторопливые, а главное — сердце доброе. Может, сварит каши из чумизы. Сестре казалось, что она уже слышит жужжание прялки и чует аромат этой каши. И она постучала в дверь. Не стала, как в сказках, сначала проделывать в оконной бумаге отверстие, чтобы тайком посмотреть, что делается внутри, а сразу постучала.

В доме громко дунули, лампа погасла. В беспросветном мраке разливалось стрекотание цикад в подсолнухах. Сестра постучала ещё раз. Раздался приглушённый женский голос:

— Кто там?

— Явите милость, почтенная тётушка, — взмолилась шестая сестра, — беженка я…

Внутри повисло молчание. Сестра терпеливо ждала. Наконец дверь приоткрылась, и в щёлке мелькнула какая-то тень.

В дом её впустила женщина. Она нашарила кремень и огниво, высекла искру и зажгла масляную лампу. В золотистом свете шестая сестра разглядела крепко сбитую смуглолицую молодуху. Волосы перехвачены синей лентой, на носах туфель кусочки белой ткани — всё говорило о том, что она недавно потеряла мужа. Душа сестры исполнилась сострадания к этой смуглянке — сестре по несчастью. Из глаз брызнули слёзы, и она, не дожидаясь расспросов, опустилась на колени и с мольбой в голосе произнесла:

— Сжалься, сестрица, подай глоток чего-нибудь горячего, семь дней маковой росинки во рту не было…

Та изумлённо взметнула дуги бровей, и по лицу, подобно ряби на пруду, разбежались добрые морщинки. Она налила в котёл воды, подбросила дров в очаг и принесла чистую одежду:

— Переоденься.

Одежда шестой сестры уже превратилась в лохмотья. Она скинула это рваньё, обнажив своё исхудавшее и грязное, но по-прежнему прекрасное тело. Великолепная, подобная тончайшему фарфору грудь шестой сестры не могла не вызвать зависти у этой женщины, и она долго не отводила от неё глаз. От её взгляда сестре стало неловко, даже страшновато. Она повернулась спиной и торопливо натянула широченные мужские штаны и куртку — от них пахло плесенью. Женщина присела у очага, и языки пламени освещали её лицо. «Немало тайн хранят глаза этой смуглянки, подобные бездонному колодцу», — пронеслось в голове у сестры.

Обжигаясь горячей кашей, она без утайки поведала этой женщине свою историю. Рассказала, как семь суток искала мужа, и женщину её рассказ, похоже, растрогал, глаза у неё повлажнели, дыхание участилось. Какой-то хворостиной она безостановочно прочерчивала круги на полу перед очагом.

На улице опять лил дождь, в щели проникала леденящая сырость. Масло в лампе выгорело, и она погасла. Комнату наполнял какой-то странный запах, в очаге слабо мигали тёмно-красные головешки, высвечивая мерцающую белизну зубов хозяйки дома.

Шестая сестра вдруг вспомнила про лис-оборотней и подумала: «А гостеприимная хозяйка не лиса ли, обернувшаяся женщиной? Ночь, ветер и дождь, домик на отшибе, попавший в беду человек — всё как в старинных легендах». И только она так подумала, как тут же нос у этой женщины вытянулся, глаза помутнели, а кожа как будто покрылась золотистой шёрсткой. Сестра чуть не вскрикнула.

— Время позднее, — вздохнула женщина. — Давай спать. — Она встала и указала на кучу свежей соломы в углу: — Не обессудь уж, ложись здесь, сестрёнка.

Какая роскошная постель! Бесконечно счастливая, сестра устроилась на соломе и быстро уснула.

А утром, едва открыв глаза, она увидела, что смуглянка недвижно сидит на порожке в большой накидке и соломенной шляпе, словно рыбак на берегу реки.

— Проснулась? — слегка улыбнулась она шестой сестре. Той даже неловко стало, что так заспалась. — Пойдём, покажу кое-что. — С этими словами женщина встала и зашагала вперёд, не оборачиваясь. Сестра пошла следом, хотя сомнения одолевали её.

Почти сразу за воротами начинались поля, где буйным зелёным ковром уже поднялись всходы. Шла женщина очень быстро. За полями открылся виноградник, а дальше — перелески и кусты. Тут начинались поросшие зеленью холмы. Всё вокруг было усыпано крошечными белыми цветами. Но сестра не замечала их — сердце у неё было не на месте, мучил всё тот же вопрос: не лиса ли эта женщина? Вот, пожалуйста, она даже видит выбившийся из-под накидки пушистый хвост.

Когда она вслед за этой женщиной вскарабкалась на вершину холма, её глазам открылась синева Бохайского залива. На песчаную отмель один за другим набегали белые буруны волн. Море повергло её в бесконечное изумление. Она представляла его совсем другим, а оно, оказывается, вон какое. Не дав ей поразмыслить, смуглянка быстрым шагом снова двинулась вперёд. Кусты на склоне холма скрывали вход в пещеру. Даже на расстоянии чувствовался исходящий оттуда омерзительный запах. «Вот тут-то лисы и обитают», — подумала шестая сестра. Женщина указала, мол, давай, лезь внутрь, и сестра, скрепя сердце, полезла.

В пещере прятался раненный в ногу Бэббит.

Муж с женой наконец-то встретились и радостно бросились в объятия друг друга. Но закончилось всё отнюдь не счастливо. За спиной обнявшейся пары женщина достала три ручные гранаты — от взрыва все трое погибли.

Пещера эта невелика, её наглухо завалили, и она стала их могилой.


3

«…Ты не думай, что я тебя боюсь, стерва старая. Да, убила я тебя, и поделом тебе. Вот уж хлебнула за свою жизнь в вашей семейке и тебе ничем не обязана. Сожгла вот денег на дорожные расходы, так что ежели суждено тебе в кого переселиться, то переселяйся, а коли судьба перевоплотиться — перевоплощайся, не будь неприкаянным духом и не шатайся по Гаоми. Слышала, что сказано, нет? Эх дрянь ты паршивая…» Так приговаривала матушка, стоя на коленях у невысокого холмика на могиле Шангуань Люй и сжигая жертвенные деньги. А делала она это сейчас потому, что три ночи кряду ей снилась урождённая Люй, которая стояла перед её каном с окровавленной головой. Матушка страшно перепугалась, но, подавив страх, с упрёком обратилась к призраку: «Зачем явилась?» Та молчала, вперившись в матушку и хлопая невидящими, как у мотылька, глазами, и вёртким багровым языком, который никак не соответствовал застывшим чертам лица, облизывала разлагающиеся вонючие губы. «Сгинь! Вон пошла!» — попыталась прогнать её матушка, но Шангуань Люй медленно наклонилась, потянулась зелёной рукой с длинными ногтями к спящим на кане детям и принялась гладить их одного за другим. В страшном беспокойстве матушка рванулась было, чтобы помешать ей, но руки будто связал кто — не шевельнёшь.

От её стонов проснулся Цзиньтун. Он толкнул матушку, и она с громким криком села, вся в холодном поту.

— Напугала до смерти, — прошептала она.

Раздался какой-то треск — вроде бы с охапки хвороста, что лежала возле очага.

— Мама, что случилось? — спросил Цзиньтун.

Она не ответила.

Этот треск Цзиньтун тоже слышал.


В маленьких язычках пламени бумага превращалась в пепел, который беззвучно улетал в темноту. Матушка поворошила палкой эти золотистые листочки, чтобы прогорели полностью, но они, похоже, догорать не собирались. По спине пробежал холодок, и матушка для храбрости даже кое-какие крепкие словечки забормотала. На чёрной сосне негромко ухали, словно заходясь в плаче, совы, в сухой траве на заброшенных могилах плясали, подмигивая, словно со значением, бирюзовые блуждающие огоньки. Пламя на догорающей бумаге взметнулось было и тут же сжалось в тёмно-красное пятнышко. Чёрная завеса неба сомкнулась с горизонтом, и над головой воссияли россыпи звёзд. Промчался ночной поезд, задрожала под ногами земля, но страх перед духами тут же поубавился. Матушка поднялась, но едва сделала несколько шагов, как за спиной раздался презрительный смешок. Она так и застыла. Какой знакомый звук! Его часто издавала по ночам урождённая Люй, когда, как мешок, лежала на мельнице, а потом на куче хвороста. От ужаса матушка обмочилась, а потом ещё и локоть себе ободрала, пока ползком выбиралась с заброшенного кладбища.

Она отчётливо вспомнила день, когда убила свекровь, словно это было вчера.

Подволакивая распухшую ногу, матушка подметала во дворе козий навоз, и вдруг из дома донёсся истошный вопль. Отшвырнув метлу, она бросилась туда. Тощими, иссохшими руками Люй вцепилась Юйнюй в бёдра, а своим беззубым ртом ухватила девочку за ухо — так ухватывают сосок козлята — и с причмокиванием сосала его, — вернее сказать, кусала. Что это? Неужели в глазах свекрови светится лучик доброты? Может, она целует внучку? Мысли так и прыгали, сменяя одна другую, но тут раздался ещё один пронзительный и жалобный вопль Юйнюй, всколыхнувший всю скопившуюся в душе матушки злобу. С криком «Ах ты скотина старая!» она, покачиваясь на маленьких ножках, бросилась к Люй. Схватив Юйнюй за плечи, матушка попыталась вырвать её из объятий свекрови, но та впилась в девочку всеми десятью пальцами, как когтями, и оторвать её не было никакой возможности. Юйнюй орала как резаная, а Люй продолжала, причмокивая, глодать её ухо, словно пережёвывая недоваренное мясо. Матушка отпустила Юйнюй и вцепилась в свекровь. Ветхая одежда на плечах Шангуань Люй рассыпалась, как прах. Руки матушки коснулись кожи свекрови, холодной и скользкой, как жабье брюхо. Её аж передёрнуло, и пальцы сами разжались. Она схватила было Люй за свалявшиеся волосы, но они стали отваливаться целыми прядями, как гнилая трава, обнажая сверкающие проплешины. Совершенно растерявшись, матушка ходила кругами, осыпая свекровь страшными ругательствами. Юйнюй же в изнеможении лишь всхлипывала, вырваться из цепких лап сил у неё не было. И тут вдруг из-за чана выкатилась скалка и, словно живая, сама прыгнула матушке в руки. Отполированная, как фарфор, шершавыми руками не одного поколения женщин семьи Шангуань, эта тёмно-красная скалка из жужуба была и крепкая, и тяжёлая. Вспомнились те времена, когда её сжимала в руках Люй, охаживая невестку по голове и по заду. Но, как говорится, десять лет река течёт на восток, а десять лет — на запад, в мире всё меняется, благородные мужи и чернь меняются местами — и вот скалка уже в руках матушки, схватившей её, не раздумывая ни секунды. Она размахивается и опускает её на макушку Люй. Впервые в жизни матушка подняла на человека руку, а значит, впервые услышала и тот особый звук, с каким скалка опустилась на плешивую голову. Хрясь! Звук тихий, нечёткий, но жуткий. На грязной, уродливой макушке, как на мягком тесте, чётко обозначилась полукруглая вмятина. Свекровь как-то сникла, голова её нелепо вывернулась, замерла и вдруг закачалась, как маятник. Тело задёргалось в конвульсиях, придавив Юйнюй, которая визжала, будто резаная. Сжав скалку обеими руками, матушка наносила удар за ударом по мягкой, как глина, голове, причём каждый раз всё сильнее, размашистее, всё с большим воодушевлением, выплёскивая наболевшее:

— Всё не сдохнешь никак, дура старая, скотина! Сколько я натерпелась от тебя! Объедками перебивалась, в рванье ходила! Ты же меня за человека не считала, голову мне этой скалкой пробила, ногу клещами прижгла, сыночка своего всё подбивала, чтобы он помыкал мною! За едой чашку из рук выхватывала, орала, что я только девок рожать могу, что из-за меня в семье Шангуань наследника нет и некому будет воскуривать благовония предкам, так и кормить меня не надо! Горячей кашей в меня плеснула, всё лицо обварила, злыдня жестокосердая! Известно ли тебе, стерва старая, что сынок твой бесплоден, как мул? Пришлось, задрав хвост, как сучке последней, самой мужика искать — вот до чего довели! Унижений вынесла от вашей семьи — несть числа, и страданий нечеловеческих дальше некуда, скотина ты этакая!

Под градом ударов и от материализовавшейся матушкиной ненависти тело Шангуань Люй постепенно оседало, превращаясь в груду гниющей плоти — мерзкой, смердящей. В разные стороны с него так и брызнули полчища вшей и блох. Из расколотого черепа, как вонючий соевый творог, зловонными каплями разлетелся мозг. Отодрав когтистые пальцы свекрови, матушка освободила чуть живую Юйнюй. Половина ушной раковины сестрёнки, измочаленная беззубым ртом старухи, походила на заплесневелый стебель батата…


4

В тот вечер удивительно ярко светила луна. Когда все уснули, Лайди тихо спустилась с кана, не потревожив напрыгавшегося за день по улице, донельзя уставшего немого. Падавший на его лицо лунный свет напоминал тонкий слой инея на чёрном булыжнике. Разинув рот, полный крепких, как железо, зубов, он издавал громоподобный храп. Лайди бросила взгляд на этот источник всех её бед, и в душу почему-то проник холодок вины. На самом-то деле об их с Пичугой Ханем близости в семье знали все, в неведении оставался лишь погруженный в богатырский сон немой. Армейская форма на нём уже износилась до дыр, потёртые награды потускнели, и стал виден дешёвый сплав, из которого они были сделаны. Лайди осторожно приоткрыла дверь. Донёсся тяжёлый, полный безысходности вздох матушки. Волной прилива внутрь устремился лунный свет, а прохладный ночной ветерок развеял уныние. Во дворе уже громко покашливал Пичуга.

— Ну что ты копаешься?

Лайди поспешно зажала ему рот рукой.

— И чего бояться? — недовольно пробубнил он. — Ну чего ты боишься?

Они вышли за околицу и зашагали в сторону болот по извилистой тропке, зажатой между пространствами поздно убранных полей. Уже середина осени, и высохшие жёлтые листья посевов украсились жемчужными ожерельями вечерней росы. Но дунбэйский Гаоми не затих, как раньше. Повсюду легкомысленными золотыми отблесками подрагивают огни кустарных сталеплавильных печей, и дух горящего древесного угля разливается нескончаемым потоком, как река. Какое же всё-таки это чудо — лунный свет! Благодаря ему видно, как завитками поднимается белый дымок, превращаясь в вышине в тончайшую кисею облаков.

Лайди с Пичугой шли ловить птиц. Пичуге всё уже обрыдло, и он снова взялся за старое ремесло. Днём он сказал Лайди, что хочет поймать несколько цапель, чтобы подкормить её. Они шли по тропинке, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Никого и ничего не боявшийся Пичуга заражал своим настроем Лайди. Из-за этого ей на время становилось легче, а запах у него из-под мышек — какой-то птичий — наполнял душу теплом.

— Пичуга, а Пичуга, — тихо проговорила она, — ведь немой рано или поздно дознается, тогда уж пощады не жди… — Пичуга только крепче приобнял её, издав завораживающий заливистый свист.

На болоте он устроил Лайди в шалаше из соломы и велел сидеть тихо. А сам нашарил в углу какое-то хитросплетение из конского волоса и проволоки и тихо скрылся в густых метёлках камыша. В свете луны он был похож на большого крапчатого кота. Кожа поблёскивает, движения быстрые, бесшумные — странное, загадочное существо. Взгляд чёрно-лаковых глаз Лайди неотступно следовал за ладно скроенной мужской фигурой, и в душе росло безграничное изумление: «Да разве это человек?! Это просто небожитель! Ну какой человек смог бы десять с лишним лет прожить в тех жутких условиях, не потеряв силу и мужество, а потом превратиться в мужчину, подобного острому, словно заново выкованному драгоценному мечу? Или вот скажет, поймаю, мол, такую-то птицу — именно эту и поймает, скажет — поймаю столько-то, столько и принесёт. Разве человеку дано такое? Птичий язык понимает, их секретами владеет — ну просто повелитель птичьего царства какой-то». Она отдалась этим мыслям, и ей представилось похожее на лик феникса лицо третьей сестры. Этот мужчина изначально был предназначен ей, именно она должна была стать его супругой. «Но судьба распорядилась иначе, всё встало с ног на голову, и вот теперь суженый третьей сестры стал моим. Сейчас он мой, кому ещё он назначен?» Тут же вспомнился смуглокожий Ша Юэлян, мощный Сыма Ку, немой — насильник Птицы-Оборотня… Душу охватили воспоминания о прошедшей жизни, в которой было всё — и радости, и горести. «Помоталась же я в те годы по городам и весям, верхом и с винтовкой, в шелках и бархате хаживала, ела досыта — всё чего душа пожелает. Вот было времечко — белые, как снег, копыта, алая, как кровь, накидка на плечах. Расправляла крылья, как феникс, распускала хвост, как павлин. Но время благоденствия быстро прошло, богатство растаяло как дым, и после того как Ша Юэлян повесился, бреду я, Шангуань Лайди, извилистой тропой несчастий. Не жизнь, а сумасшествие. Вроде любой бы и в жёны взял, а сами плюют в мою сторону и проклинают. Хорошо ли я прожила жизнь, плохо ли? Да, хорошо, никто лучше меня и не жил; а сказать плохо — тоже верно: ни у кого такой худой жизни не было. A-а, была не была — с Пичугой так с Пичугой кувыркаться…» Мысли нахлынули невесёлые, но слёз почему-то не было. Лунный свет лился на загляденье красиво. Чистый и холодный, он, будто шелестя, падал бесконечным потоком на траву и листву. Вода на мелководье поблёскивала, как осколки глазурованной черепицы, а вместе с тем от земли до небес поднималось зловоние гниющего ила и болотной травы.

Пичуга вернулся с пустыми руками. Сказал, что силки поставил, чуть позже вынет цапель, и порядок. Ночь, мол, больно лунная, и привычное время у всех разладилось: и у птиц, и у зверей, у рыб и насекомых. При такой яркой луне рыбы и креветки поднимаются к поверхности воды поиграть, вот цапли и спешат поживиться. По словам Пичуги, обычно они стоят не шелохнувшись на одной ноге всю ночь. А этой ночью бродят туда-сюда у воды, вытягивая и втягивая мягко пружинящие шеи. Долговязые, шеи длинные — всё видят вокруг; то остановятся, то неторопливо вышагивают — просто прелесть! Как раз такой цаплей и был дом Лайди вошедший в шалаш Пичуга.

Он присел рядом, и Лайди жадно вдыхала повеявший от него животворный дух диких трав. Она будто проснулась, опьянела, преисполнилась неги и неистового желания. Когда ещё птицы попадут в силки! И здесь, вдали от деревни, в уютном шалаше, с женщины одежда слетела сама, а с мужчины её совлекла женщина. На этот раз Пичуга с Лайди наслаждались, словно совершая подношение бескрайнему небу и широким просторам дуибэйского Гаоми. Это был образец любовного соития, когда человек воспаряет выше реющих в небе птиц и всё расцвечивается перед глазами бесконечным разнообразием красок, гораздо более богатым, чем многоцветие лугового разнотравья. Они устремлялись друг к другу в таком неистовом порыве, что лунный серп отвёл глаза и с ворчанием отправился на отдых, спрятавшись за белое облачко.

— Знаешь, Лайди, — склонился над ней Пичуга, вспомнив вдруг один печальный эпизод, — видел я однажды женское тело до тебя…

Стрекотали цикады, глаза Лайди посверкивали в темноте.

— Расскажи, — попросила она.

— Ну, слушай, — обнял он её за тонкую талию.

Он, как крестьянин в поле, одновременно махал мотыгой и рассказывал:

— Было это в горах Японии. Осенью того года задумал я поживиться кукурузой на склоне. Склоны тамошних гор сплошь покрыты пёстрым ковром из жёлтых и красных листьев, а цветы источают благоухание. К тому времени я оброс — волосы длинные, бородища всклокоченная, тело прикрыто лишь рваной бумагой Короче, больше на злого духа похож, чем на человека. А нож свой старый я давно потерял. Кукурузу уже убрали, вокруг, как заплаканные вдовы, стояли лишь стебли. Я начал искать — не могли же всё убрать начисто, чтобы ни одного початка не осталось! И один таки нашёл. Наковырял зёрен и стал с хрустом грызть. Так давно не ел ничего человеческого, что зубы заныли и зашатались, а кукуруза такая ароматная! Вдруг зашуршали листья — я решил, что это медведь. А мы с ним были не в ладах, я его, честно говоря, побаивался. Я быстренько растянулся на земле этаким презренным трупом, даже дышать перестал. Но появился вовсе не медведь, а японка. Я её сначала за мужчину принял: мешковатые рабочие штаны из парусины, халат жёлто-коричневый верёвкой подпоясан, на голове — шляпа соломенная грибом. Она её сняла и на стебель повесила. Лицо худое, видно недоедал человек, волосы наподобие коровьей лепёшки уложены. «Да вроде это женщина!» — осенило меня. И стало уже не так страшно. Она развязала верёвку и распахнула халат. Взявшись руками за полы и двигая ими, как усталая птица крыльями, стала обмахивать костлявую, покрытую капельками пота грудь. На эти два плоских коровьих языка с острыми кончиками, которые болтались у неё почти на животе, налипли семена травы. «Силы небесные, точно женщина, баба!»

В голове зашумело, кровь понеслась по извилинам сосудов, как электрический ток. Застывшее и отяжелевшее за долгие годы жизни на голой земле тело вдруг ожило, и он резко вскочил, будто выросшее на ровном месте дерево. Узкие глаза японки округлились, рот раскрылся, и она, издав странный звук, повалилась навзничь, словно подгнивший стебель. Пичуга ринулся к ней, как голодный тигр. Его трясло в ознобе, руки суетливо хватали ледяные, словно дохлые рыбки, груди, и они жгли пальцы, подобно пирожкам, только что вынутым из печи. Дрожа, он стал неуклюже стягивать с женщины завязанный на талии матерчатый пояс. Оттуда выкатились две помятые варёные картошины, от которых исходил такой умопомрачительный дух, что на них тут же обратились все чувства и помыслы. Под его помутившимся взором это были две шаловливые белки, которые в любой момент могут ускользнуть, и когда, забыв обо всём, он схватил их, то ему даже почудился тоненький писк. А потом — невыносимая удушающая боль в горле. В руках уже ничего не было: картошины то ли укатились, то ли провалились в живот. И тут он понял, что ими-то и подавился. Погладил горло, а во рту ещё чувствовался вкус этих картошин. В животе урчало, текла слюна, восхитительные картошины так и стояли перед глазами. Он обшарил всё тело женщины, осмотрелся вокруг и, не обнаружив вожделенной картошки, приуныл. Поднялся, собравшись было уйти, но, бросив взгляд на распластавшиеся груди женщины, начал постепенно осознавать, что не сделал что-то важное и так вот уходить негоже. А эта японка, раскинувшаяся перед ним, не та ли самая, что навела облаву на двух братьев-китайцев, из-за чего они и погибли?! Из глубин памяти поднялось всё пережитое: вот его угоняют на работы из Гаоми, потом рабский труд на шахте в Японии, разлука с юной и чистой девочкой из семьи Шангуань… Ненависть к японцам возгорелась в нём с новой силой, и где-то высоко над головой почудился звонкий крик: «Уделай её, отомсти!» Он с ожесточением сдёрнул с японки штаны и обнаружил под ними грязные трусы. Тёмно-красные, с чёрной заплатой величиной с ладонь. Его будто холодной водой окатили: он вдруг вспомнил, как когда-то давно он переодевал для похорон мать, убитую подлецом из дунбэйского Гаоми, и на ней тоже были такие красные трусы с такой же чёрной заплатой. И тут его вытошнило: желудок изверг и картофельное месиво, и кукурузные зёрна. Чудовищная потеря! Корчась от боли, он сгрёб две пригоршни земли и бросил на тело женщины. Потом встал и, шатаясь, побрёл обратно в горы…


Приподнявшись на локте и растроганно глядя в лицо Пичуги, Лайди пробормотала:

— Милый! Какой ты славный…

Пичуга тёрся жёсткой щетиной о вишенки её сосков:

— Пойди я на это, нарушил бы законы Неба и тебе бы навредил! Не смог бы вернуться в Гаоми, тебя бы не встретил…

Со сладостной болью в сердце оба страстно приникли друг к другу, словно желая раствориться один в другом. Они меняли позиции, хотя никто их этому не учил, от избытка чувств лепетали глупости, а заливающий их тела лунный свет был сродни отравленному вину.

Только за полночь они поднялись, оделись и отправились за цаплями. На болоте дул ветерок, распустившиеся в ночи цветы источали пьянящий аромат, какие-то большие белёсые птицы с криком взлетели навстречу лунному свету. Стая других птиц облепила невысокое деревце, словно плоды. «Как же несравненно красива луна этой ночью!» Опираясь на Пичугу, Лайди зашла в камыши. На расстоянии полёта стрелы, там, где ноги уже увязали, она действительно увидела двух цапель, попавших в силки. Обессилев от попыток вырваться, они уткнулись в ил длинными клювами стального цвета.

— Может, отпустим? — тихо спросила расчувствовавшаяся Лайди.

— Как скажешь! — согласно кивнул Пичуга.

Всякий раз с наступлением сумерек цапли стаей взлетали и опускались на болота в великолепии лучей вечерней зари. Их неброское оперение мелькало подобно коже бедра в разрезе платья несравненной красавицы.


5

Чтобы спасти нас от смерти, четвёртая сестра продала себя в проститутки, и это стало затаённой болью семьи Шангуань. Она и так совершила для нас благодеяние, а когда появилась неизвестно откуда, да ещё с укрытыми в лютне-пипа драгоценностями, из глаз матушки, как жемчужинки с порванного ожерелья, покатились слёзы. Семью раскидало, как ветром облачка, — кто умер, кто сбежал. Немудрено, что матушка расчувствовалась, когда появилась четвёртая сестра. О ней ведь столько лет не было известий!

Драгоценности сестры реквизировал один из ганьбу — функционеров коммуны, она вернулась домой со сломанным инструментом в потрёпанном футляре. Обнявшись с матушкой, они рыдали до изнеможения, казалось, выплакали все слёзы.

— Мамочка, — говорила она, глядя на седую голову матушки, — я и не чаяла свидеться с вами… — И не договорив, снова разрыдалась.

— Сянди, Сянди, доченька моя горемычная… — гладила её по плечу матушка.

Когда Сянди наконец спросила о своих сёстрах, матушка только рукой махнула:

— И не спрашивай!

— Ну, Цзиньтун здесь, так что я спокойна, — глянула на меня сестра. — Значит, род Шангуань не прервётся.

— Глупышка ты моя, — уныло вздохнула матушка. — Какой уж тут род, до того ли нынче…

Жизнь четвёртой сестры была полна горя и страданий. Мы много не расспрашивали, чтобы не бередить её незаживающие раны. Но кое-кто думал совсем иначе, им каждый день хотелось щекочущего нервы представления. Конечно же, за счёт семьи Шангуань.

Четвёртая сестра из дома почти не выходила. Но слух о том, что вернулась дочка Шангуань, бывшая проститутка, которая накопила несметные богатства, облетел весь дунбэйский Гаоми.

Иногда я ходил в поле и разорял мышиные норки, чтобы найти немного зерна. И вот однажды игриво подхихикивая, ко мне подплыла Фань Гохуа, жена Хромого Чэня:

— Что же это ты, почтенный братец? Неужто охота копаться в мышиных норах из-за горстки гнилого зерна? Или опасаешься, что на какую-нибудь безделицу из драгоценностей твоей четвёртой сестры вагон риса и заморской муки не купишь?

Я с отвращением уставился на эту женщину: вся деревня знала, что она якшается со своим свёкром.

— Чушь ты городишь!

Подойдя ближе, она понизила голос:

— Говорят, братец, у неё есть жемчужина, что в темноте светится, большущая, с куриное яйцо. Якобы светит так ярко, что ночью в доме всё красным светом залито, а издали глянешь — будто пожар. Вот бы посмотреть на неё хоть одним глазком! Поговорил бы с сестрой, может, даст тётке поносить какое-нибудь маленькое украшеньице — жемчужинку с горошину или цепочку с волосок. — Подмигнув, она похотливо зашептала: — Не гляди, что лицом черна, я как арбуз — корка пёстрая да толстая, а мякоть сладкая, нежная…

Хоть и сидела сестра дома, беда не обошла её стороной. Вот уж правда, деревья не хотели бы качаться, да ветер не унимается. В народной коммуне вспыхнула эпидемия классовой борьбы, и в актовом зале устроили выставку наглядной агитации, уже вторую в истории дунбэйского Гаоми, и она мало чем отличалась от предыдущей: те же топорные рисунки, сюжеты которых вертелись вокруг семей Шангуань и Сыма, будто их история и была историей всего уезда. На эти картинки народ внимания не обращал, а вот что касалось Сянди, тут интерес был огромный. Руководящие кадры коммуны, гады ползучие, выставили на всеобщее обозрение всё, что она скопила за свою жизнь. Блеск золотых и серебряных украшений просто притягивал всех.

Через три дня интерес к украшениям угас, а классовая ненависть ничуть не выросла. Руководство решило искать новые пути и предложило выступить самой четвёртой сестре.

В наши ворота забарабанил замсекретаря парткома коммуны по пропаганде Ян Цзефан. У этого очкарика плешь отливала желтизной, как ковш для воды, ротик маленький, а щёки как у обезьяны. Явился он в сопровождении четырёх ополченцев с карабинами.

Сестру постоянно трясло, она хлопала себя по карманам, ища сигареты. Курила она уже давно, и её белоснежные зубы пожелтели. Наконец сигареты нашлись, она прикурила и затянулась. Экономная матушка с трудом сносила эту вредную привычку даже у родной дочери, сделавшей для семьи столько добра. Сигареты «Циньцзянь»[284]

покупал для сестры в кооперативе я, по гривеннику пачка. Думаю, денег у неё всего-то и оставалось что на пару пачек таких сигарет. Когда она затягивалась, щёки у неё вваливались, потрескивал, разгораясь, огонёк сигареты, и вокруг разносился запах низкосортного табака с примесью горелого тряпья. В какой-то миг я понял, что сестра постарела. Мутный свет из смотрящих исподлобья глаз походил на густую и клейкую жёлтую смолу, — казалось, к нему мухи могут прилипнуть. Возможно, это был страх, а может, и не страх. Может быть, ненависть, а может, и нет. Сейчас её обезображенное старостью лицо было затянуто табачным дымом, а вообще мало кто осмеливался смотреть ей прямо в глаза.

— Открой, Цзиньтун, — велела навидавшаяся всякого матушка. — Коли счастье — значит, не беда, а коли беда — не сбежишь никуда.

Ворота отворились, и, задрав нос и выпятив грудь, вошёл член парткома Ян. На лице у него застыло присущее всем ганьбу заносчивое и самодовольное выражение. Росточком не вышел, а энергии хоть отбавляй — торчит, как ослиный уд. Ополченцы, храбрые за спиной начальника, стянули с плеч карабины и принялись хлопать по ложу. Прищурившись, матушка смерила Яна взглядом. У того спеси сразу поубавилось, он кашлянул пару раз по-козлиному и обратился к четвёртой сестре:

— Шангуань Сянди, предлагаю тебе пройти с нами.

За последние годы в семье Шангуань такое слышали не раз и прекрасно знали, что ничего хорошего за этой фразой не кроется. Это было всё равно что отправиться в тюрьму или на казнь.

— С какой это стати? — заговорила матушка. — В чём виновата моя дочь?

— Никто и не говорит, что она виновата, — принялся плести Ян. — Я разве сказал, что её в чём-то обвиняют? Ничего такого я не говорил, лишь предложил пройти с нами.

— Куда вы намерены её вести? — не унималась матушка.

— Вот ты меня спрашиваешь, а мне у кого спросить? — отвечал Ян. — Я тоже человек подневольный, как осёл у мельничного жёрнова: что говорят, то и делаю.

Матушка загородила собой сестру и решительно заявила:

— Никуда не ходи. Мы законов не нарушали, так что никуда не пойдёшь!

Ополченцы снова захлопали по прикладам.

— А вы не хлопайте, — презрительно глянула на них матушка. — Наслушалась я этого, ещё когда японские дьяволы из пушек палили, — вас тогда и на свете не было!

— Не пьёте заздравную, уважаемая, как бы не пришлось пить штрафную! — отставив уже всякое притворство, с угрозой проговорил Ян.

— Небо не позволит обижать одинокую вдову! — не сдавалась матушка.

Но тут сестра усмехнулась и встала:

— Мама, не стоит препираться с ними! — И повернулась к Яну: — Выйдите-ка и подождите, мне нужно привести себя в порядок!

Я подумал, что сестра в подражание героиням-мученицам, идущим на казнь, собралась причесаться, умыться и принарядиться. А возможно, просто не хочет показаться на люди в неряшливом виде.

Она с присвистом докурила сигарету, пока та не стала обжигать пальцы, потом смачно сплюнула в сторону. Из бумаги вылетели остатки табака — Паньди тоже так умела — и упали к ногам члена парткома Яна. У неё это получилось настолько вызывающе, а может, и подзадоривающе, что Ян уставился на дымящиеся остатки табака, и было видно, как ему неловко.

— Поторопись, десять минут, не больше!

Сестра неспешно прошла в восточную комнату и копалась там битый час. Ян с ополченцами нетерпеливо ходили по двору кругами. Ян несколько раз стучал в окно, чтобы поторопить её, но сестра и ухом не вела. Наконец она вышла. На ней был потрясающий ципао из красного шёлка, вышитые бархатные туфельки и жемчужное ожерелье. Она напудрилась и ярко накрасила губы. Стройная, как ива, в разрезе ципао мелькает белая кожа бедра. Глаза полны презрения и гордости. Из-за этого её вида я почему-то почувствовал себя виноватым. Я не знал, куда деваться от стыда, лишь глянул на неё одним глазком и больше не смел головы поднять. Я хоть и родился под флагом с солнечным диском,[285]

но вырос-то под красным, и такую женщину, как четвёртая сестра, видел лишь в кино. Личико члена парткома Яна стало аж пунцовым; четверо красовавшихся ополченцев тоже обомлели и хвостиком поплелись за сестрой. Выходя из ворот, она обернулась и улыбнулась мне. Эту завораживающую кокетливую улыбку мне не забыть до конца дней своих. Я часто вижу её во сне, и тогда мой сон превращается в кошмар. Матушка, вся в слезах, только тяжело вздохнула.

Сестру привели на выставку наглядной агитации, и она остановилась перед стендом со своими драгоценностями. А народ словно с ума посходил, все повалили смотреть на неё как на диковинного зверя. Руководство коммуны предложило ей рассказать, как она, эксплуататор, накопила такие ценности. Сестра усмехнулась и ничего не ответила. Вообще-то, с её появлением выставка потеряла всякий смысл. Мужчины глазели на проститутку. Женщины тоже пришли на проститутку глянуть. Сестра хоть и была падшей женщиной, но, как говорится, исхудавший верблюд всё равно больше лошади, и курице не сравниться даже с самым уродливым фениксом. Да ещё этот её огненно-красный ципао — он отбрасывал багровые блики на всё помещение, так что казалось, будто что-то горит. Ну совсем как эта Фань Гохуа, ети её, говорила. Сестра долго пробыла в среде ветра и луны[286]

и конечно прекрасно знала, что у мужчин на уме. Она пустила в ход всё своё обаяние: пальчики переплела цветком орхидеи, строила глазки, изгибала стан и покачивала ножкой, кокетливо поправляла волосы. Все аж рты пораскрывали, даже ганьбу почёсывали носы и постреливали глазами по сторонам, гадко ухмыляясь. Хорошо хоть, секретарь парткома коммуны Ху был старым революционером с твёрдой позицией. Сжав кулаки, он подскочил к стенду и сунул сестре кулаком в грудь. Детина здоровенный, кулачищи могучие — камни дробить впору, разве сестре сдюжить? Она качнулась и упала навзничь. Ху схватил её за волосы и поднял, изрыгая грязные ругательства на своём цзяодунском говорке:

— Ты что же это, мать твою, прискакала на выставку по классовому воспитанию бордель здесь разводить?! Говори давай, етит твою, как бедняков эксплуатировала!

К ругани секретаря Ху дружно присоединились ганьбу, выражая свою твёрдую позицию. Член парткома Ян, размахивая рукой, прокричал лозунг — всё тот же, что и несколько лет назад: «Не забывать о классовой ненависти, мстить за кровь и слёзы!» В толпе на него откликнулись единицы. А у сестры глаза просто горели, с губ не сходила презрительная усмешка. После того как секретарь Ху убрал руку, она поправила сбившуюся причёску:

— Скажу, скажу. Что хотите, то и скажу…

— Правду давай выкладывай! — злобно орали ганьбу. — Нечего темнить!

И тут взор сестры постепенно потух, из глаз вдруг брызнули слёзы, оросив ципао.

— Хлеб проститутки нелёгкий, зарабатывать своим телом, накопить столько денег — ох как непросто. Хозяйка вечно торопит с оплатой, мерзавцы всякие обижают. Всё это невеликое богатство полито кровью… — Её прекрасные глаза вдруг снова просветлели, загорелись, и слёзы высохли от их огня: — Вы отобрали у меня деньги, заработанные потом и кровью. Мало того, притащили сюда комедию ломать: я ведь такая-сякая, каких только мужчин не перевидала! И японских дьяволов, и высоких чиновников, и знаменитостей, и мелких торговцев, и торговцев вразнос… Молоденьких юнцов с деньгами, уворованными у отцов, тоже привечала. Как говорится, у кого молоко, та и мать, у кого деньги, тот и мужчина…

— Конкретнее давай! — шумели ганьбу.

Сестра холодно усмехнулась:

— Вот вы кричите, что я фальшивая, ненастоящая. Хотите увидеть, какая я настоящая, неприкрытая, во всём непотребстве — пожалуйста, доставлю вам сегодня такую радость! — С этими словами она ловко расстегнула пуговицы под мышкой, потом рванула запах на груди, и ципао упал ей под ноги. Сестра осталась абсолютно нагая, и в воздухе зазвенел её пронзительный крик: — Смотрите же все, раскройте глаза и смотрите! Вот чем я эксплуатировала! Этим, этим и ещё раз этим! Кто платит, тому и даёшь! Вот уж одно наслаждение, ветер не дует, дождь не мочит, ешь и пей в своё удовольствие, каждый день невеста, каждую ночь брачные покои! У кого дома есть жёны, дочери, давайте, отпустите их заниматься этим ремеслом, пусть ко мне приходят, научу петь и играть на разных инструментах, дам уроки применения всех видов оружия в обхождении с мужчинами, помогу стать деревьями, с которых будете трясти деньга! Ну, кто желает, господа? Сегодня я занимаюсь благотворительностью, обслуживаю бесплатно себе в убыток, позволю попробовать, что такое всеми желанная проститутка! Ну что? Слабо? Поникли, как спустившая елда?

От гнева и насмешек сестры мужчины дунбэйского Гаоми, ещё несколько минут назад стоявшие с горящими глазами, опустили голову. Выпятив грудь, сестра повернулась к секретарю Ху:

— Ну а ты, начальник? Только не говори, что не хочешь, глянь, как у тебя встал — что твой маузер «куриная нога», будто парус надулся. Давай, кто осмелится, если ты пример не подашь? — С непристойными жестами и выражениями сестра подступала к секретарю Ху, а тот, побагровев, пятился от неё. Грубая рожа этого бравого цзяодунского верзилы покрылась каплями пота, а от торчащих, подобно щетине, волос валил пар, как над пароваркой. Он вдруг взвыл, словно пёс, обжёгший кончик носа о раскалённые клещи, в бешенстве размахнулся железным кулачищем и нанёс сестре страшный удар прямо в лицо. Раздался ужасающий хруст, и она со стоном распласталась на полу. Из носа и меж зубов у неё хлынула кровь…

Ошибку допустил секретарь Ху, вот и перевели его потом куда подальше.

В тот день женщины дунбэйского Гаоми, в ком проснулась совесть, честили последними словами всех этих греховодников — и начальство коммуны, и своих мужчин. Они обступили сестру и одели её. Несколько человек помоложе и покрепче подняли её, еле дышавшую, и вывели на улицу. Следом шла толпа заплаканных женщин и детей. Дети были настолько серьёзны, что походили на стариков. Все молчали, будто участвовали в торжественном шествии. Еле волочившая ноги сестра смотрелась в своём огненно-красном одеянии как павший герой.

С тех пор она прославилась. Ей удалось так поразить народ, пролив за них, невежественных и упрямых, свою кровь, что это стало сильнейшим противоядием злу, чудесным образом преобразившим это гнилое болото. Люди из пассивных стали активными. Добросердечные женщины, пожилые и молодые, несли в наш дом большие керамические горшки и маленькие посудины из тыквы. В горшках была мука, в тыквах — яйца. Все они с восторгом отзывались о сестре, и тронутая до глубины души матушка говорила, что никогда ещё семья Шангуань не видела от земляков столько заботы. К сожалению, сознание сестры так и не прояснилось — столь страшным потрясением для её мозга оказался удар железного кулака секретаря Ху.


6

На уездном совещании руководящих работников третьего уровня Лу Шэнли выступила с важным докладом, и по одобрительным взглядам некоторых заслуженных и авторитетных руководителей старшего поколения, а также по завистливым речам коллег поняла, что её выступление имело большой успех. За эти несколько лет в провинции переняли такую же, как в центре, манеру стоять, а не сидеть перед микрофоном. Для косноязычных тугодумов-чиновников, которые глаз не отрывали от бумажки, выступление стоя, несомненно, было пыткой, а для Лу Шэнли — эффектным представлением. Свернув текст доклада в трубочку и сжав в руке, она выразительно размахивала им. Говорила звонко, но не развязно. Держалась с достоинством, но не без живости. Допускала небольшие шалости, но не перебарщивала. Жестикулировала, но тоже в меру. Ей было уже к пятидесяти, но она не утратила женского обаяния. Макияж искусный, выглядит естественно. Одета неброско, вещи отличного качества, дорогие. Стройная, грациозная, она стояла перед микрофоном, притягивая к себе все взоры, — блистательная звезда трёхтысячного собрания. На прощальном банкете руководитель из числа старой гвардии пригласил её сесть рядом.

— Как дела на личном фронте, малышка Лу? — добродушно поинтересовался он, похлопывая её по голому колену тёплой, как у медвежонка, ладонью.

— «Сюнну ещё не покорены, впору ли думать о доме!»[287]

— хохотнула она.

Руководитель одобрительно улыбнулся, а потом стал давать искренние и благожелательные наставления.

Вернувшись после банкета в гостевой дом, она почувствовала лёгкое головокружение. Позвонил мэр города-побратима и пригласил в танцзал на втором этаже, но она сказала, что перебрала и танцевать не в состоянии.

Побратим стал говорить что-то неофициальное, она расхохоталась и положила трубку. Повесила на ручку двери табличку «Не беспокоить» и наполнила ванну. В горячей воде её стало клонить в сон. Зазвонил телефон. «Наверное, опять на танцульки», — подумала она и не взяла трубку. Она надеялась, что звонок вскоре умолкнет, но нет — кто-то очень хотел добиться своей цели. В конце концов она всё же потянулась мокрой рукой за трубкой и что-то промычала. В ответ — молчание.

— Кто это? — спросила она.

— Мэр Лу? — уточнили на том конце провода.

— Да.

— Будь осторожна, мэр Лу.

— С чего это мне осторожничать!

— Копают под тебя, все материалы в дисциплинарной комиссии, улики железные.

— Кто говорит? — спросила Лу Шэнли, помолчав.

— У вас в городе есть такой птицеводческий центр «Дунфан»?

— Надо встретиться, — выдохнула Лу Шэнли.

— В этом нет нужды, — прозвучало в ответ. — Удачи, мэр Лу.

Она устало опустилась в ванну, тупо глядя на поднимающиеся клубы пара. За стеной зашумела вода в унитазе. Мысли в голове вертелись, как грязь в водовороте. Казалось, мутный поток затягивает её, увлекая в тёмный подземный сток. Пар в ванной тем временем собрался на потолке в холодные капли, которые одна за другой падали вниз — в похожую на застывший жир воду — со звонким стуком, будто по глазури; падали на её надменный лоб, и звук был глухой, деревянный, как от колотушки для доуфу. Она выскочила из ванны, словно выпрыгнувшая из воды белорыбица. Вытерлась перед зеркалом: скоро полтинник, а грудь всё такая же упругая, талия что надо, животик плоский. Смелость побеждает уныние, красота — это сила. К ней вернулась свойственная ей деловитость, сметливость. Пара взмахов полотенцем — и тело уже сухое; ловкие руки, острый взгляд — вот она уже и оделась. Коричное масло на волосы, духи — завлекать мужчин — за ушами. Затем звонок водителю, который накануне доставил её в уезд на собрание, с указанием срочно подать машину. Через полчаса Лу Шэнли уже мчалась в лимузине в Далань со скоростью сто пятьдесят километров в час.

Когда она вошла к себе, было три часа ночи. Скинула туфли на высоком каблуке, сбросила верхнюю одежду, в трусиках и бюстгальтере несколько раз прошлась, скользя, по навощённому полу — так самка животного обследует свою территорию. Включила торшер, выключила люстру. Из-под жёлтого абажура падал мягкий свет, в комнате было уютно и тихо. За время её отсутствия воздух в комнате застоялся, она раздвинула шторы, открыла створку окна из алюминиевого сплава. Ночной бриз принёс с собой душистый аромат. Во дворе в больших деревянных бочках поблёскивали листвой три больших куста аглаи, усыпанные цветами, словно звёздочками. Во дворе росли ещё и фикусы и саговники, а также стройный бамбук. По пустынному проспекту рядом с домом промчался роскошный импортный лимузин. По обтекаемым формам она узнала шестисотый «мерседес» секретаря горкома Сунь Моужэня. Перед глазами тут же возник этот коротышка с реденькими волосами и голым подбородком, хитрый старый чёрт. Как это часто случается, отношения мэра Лу Шэнли и секретаря горкома с самого начала не заладились. Между чиновниками в Китае подобное происходит сплошь и рядом. Сказать, чтобы были серьёзные разногласия, — так нет, а вот неприязнь страшная. Тут Лу Шэнли подумала о своём покровителе и о том, кто стоит за Сунь Моужэнем, и сердце заволокла тёмная туча страха. Её покровитель мог пасть, а моужэневский пойти на повышение. Если допустить такое, смысл таинственного звонка в гостевом доме становится понятен. И «мерседес» Суня в глухой ночи не случайность.

Плечи подзастыли, надо бы надеть розовую ночную сорочку из натурального шёлка. Сняв бюстгальтер — конечно же марки «Единорог», чистый хлопок, с хитрой электронной системой массажа и поддержки груди — и глядя на эту штуковину, похожую на ослиные шоры, она вспомнила, как много лет назад в Гаоми рассказывали про шпионку, которая посылала сообщения с помощью передатчика, установленного в груди, и от этой нелепой истории в душе всколыхнулось неописуемое отчаяние. Вспомнилась женщина, которая впервые прошлась по улице в юбке, — миловидная учительница русского языка Хо Лина. Всё деревенское хулиганьё слетелось поглазеть на неё. Они делали вид, будто пытаются посмотреть, есть ли у неё под юбкой трусики. Партсекретарь Ху со всем пылом заявил, что юбки носят лишь потаскухи, — мол, очень удобно этим делом заниматься: юбку задрала, ноги расставила, и готово.

Сняла бюстгальтер — груди, конечно, отвисли. Полтинник, как ни крути, — сколько экзотических деликатесов ни ешь, в какие шелка и бархат ни наряжайся, всё равно юной не останешься.

Она достала из бара бутылку янтарного импортного вина, открыла и налила в бокал. «Ну просто как в голливудском фильме, обижаться не на что, всё есть: что хочешь пей, что хочешь надевай». Отпила вина и с бокалом в руке обвела глазами комнату. Цветной телевизор, магнитофон, стереосистема — эка невидаль! Открыла большой платяной шкаф из камфорного дерева: комплекты модной одежды, какой ни возьми — корову купить можно, даже не одну. «А если поменять все эти наряды на рис, то, пожалуй, целое хранилище понадобится», — усмехнулась она. Отпила ещё глоток, разговаривая сама с собой: «Прогнило всё, ой прогнило». Открыла выдвижной ящичек, вытащила лежавшие там в беспорядке золотые украшения, пересчитала: сто восемьдесят пять цепочек, девяносто восемь браслетов, восемьдесят семь пар серёг, сто двадцать семь колец с бриллиантами, разными драгоценными камнями и без оных, девятнадцать колец из белого золота, семнадцать нагрудных брошей-цветков, двадцать четыре памятные монеты из чистого золота, семь часов «Ролекс» и куча других женских часов. «Если обменять всё это на свинину, сколько, интересно, пирожков с начинкой можно слепить?» На лице снова появилась презрительная усмешка. Она сделала ещё глоток, бормоча себе под нос: «Прогнило всё, ой прогнило!» С бокалом в руке прошла в заставленный мебелью кабинет и открыла дверцу встроенного шкафа. От аккуратно уложенных там юаневых банкнот пахнуло тошнотворной затхлостью. Закрыв шкаф, сделала ещё глоток: «Что может быть грязнее денег! Не удивительно, что все великие чураются их. Я, вообще-то, тоже могла бы их не касаться. За последние десять лет разве что-то купила на деньги? Нет и нет». Отошла она от этих денег мрачная, очень недовольная собой. «На кой я копила всё это?» — думала она, с досадой припомнив, что в шкафу, наверное, больше миллиона юаней. А ведь ещё и в стальном сейфе есть, в подвале первого этажа, — там доходы с тех времён, когда она была управляющим филиала банка.

Проверив свои накопления, она села на диван из натуральной кожи и выпила два бокала подряд. Вспотевшие бёдра липли к дивану. «Чтобы расстрелять — достаточно, — размышляла она. — Всех обуяла жадность, все всё понимают, а в конце концов всех деньги и губят». Она почуяла, что наступают скверные времена. Чтобы убедиться в своих догадках, попробовала набрать секретный номер Сунь Моужэня. После первого же гудка трубку взяли. Она тут же повесила её, всё стало ясно. Сунь не дремал, воспользовавшись её отлучкой, он уже всё обстряпал.

Она долго думала, как избавиться от денег, и наконец придумала. Запихала всё в пластиковый пакет, отнесла на кухню, нашла скороварку, налила полкастрюли воды, поставила на плиту и зажгла газ. «Жечь деньги глупо, — решила она. — Вони от горелой бумаги будет — сдохнуть можно». И опустила пакет с пачками банкнот в кастрюлю. Вода поднялась до краёв, она закрыла кастрюлю крышкой. «Через полчаса всё это превратится в бумажную массу, которую можно спустить в унитаз. Всё смоет в канализацию, и ни один чёрт не догадается. Может, в канализацию полезете, пробы брать? А даже если это и удастся, какой в этом толк?» И осталась очень довольна своей сообразительностью.

Вернулась в гостиную, продолжая потягивать вино в ожидании, когда деньги превратятся в кашу. Вдруг пришло в голову, что надо бы позвонить покровителю, да вот как-то неловко нарушать его сладкий сон. Пока она колебалась, зазвонил телефон. Спросив, кто это, тут же услышала озабоченный голос покровителя: «Звонил тебе в уезд, никто не отвечает, понял, что ты вернулась. И правильно сделала. Приберись хорошенько в доме, вдруг дорогие гости пожалуют, нельзя терять лицо…»

Всё стало ясно. Допив бутылку, она решила посмотреть, что там с банкнотами. Ноги подкашивались, будто ватные. Не успела добраться до кухни, как раздался взрыв такой силы, что стёкла в окнах зазвенели. Толкнув дверь, она увидела, что это скороварка. Корпус кастрюли, как изуродованная медная каска, валялся чёрной выгнутой кишкой. По белоснежным плиткам пола и стен растекалась густая жижа — ярко-красная и жутко вонючая, будто выдавленная из фурункула кровь с гноем. Подкатила тошнота, она лихорадочно схватилась за горло и отступила назад, в гостиную.

— Да ты пьяна, мэр Лу! — послышался сзади чей-то голос.

— Кто это говорит, что я пьяна?.. Я не пьяна… Я кого угодно перепью… Это у меня наследственное… Моя бабка целый кувшин эрготоу[288]

приговорить может… И все тётушки мои тоже пить горазды… Не веришь — выпью, вот смотри… — Пошатываясь, она двинулась к бару и достала бутылку. — Никаких, мать его, мэров, братец Малян, есть лишь женщина… Мы с тобой не кровные родственники… Иди ко мне, развернись на всю катушку… Ну, быстрее… Кто посмеет? Пусть эти сукины дети только попробуют войти… По одному передушу… Эх, Малян, Малян… Устроим сегодня генеральную репетицию… «Цзинь Пин Мэй»… Ты — Симэнь Цин… Я — твоя Пань Цзиньлянь… Ли Пинъэр… Чунь Мэй…[289]

Столько женщин, столько девиц…

Лу Шэнли говорила и говорила, прикладываясь к бутылке. В бутылке булькало, прекрасное вино проливалось, в её очаровательный раскрытый ротик попадало немного, больше текло по подбородку, вино стекало по шее, и опьянённые груди словно покрывались золотистой корочкой…

Вместе с Сыма Ляном она поднялась на лифте на семнадцатый этаж отеля «Гуйхуа-плаза», в его президентский люкс. Он первый снял этот номер после постройки отеля. Войдя в номер, он заключил её в объятия. Сначала она отчаянно вырывалась, даже раскраснелась от гнева. Но когда Сыма Лян ухватил её за грудь и стал мурлыкать на ушко непристойности, она задрожала всем телом и, как большая слониха, сражённая меткой пулей, завалилась на пол.


7

Матушку Цзиньтун похоронил кое-как на сыром лугу возле болот. Встав на колени перед теми, кто ему помогал, он стал благодарно кланяться. Дядюшка Кособокий Чжан поднял его, поддерживая под руку:

— Будет церемонии разводить!

Брат Ганьба и Ли Дагуань тоже поклонились, сложив перед грудью сжатые кулаки:

— Не стоит благодарности.

Земляки печально смотрели и ждали. Будто припомнив что-то, Цзиньтун вытащил из кармана десять юаней и стал совать Кособокому Чжану:

— Почтенный дядюшка, деньги невеликие, даже неудобно, купи землякам чайник-другой вина.

Тот отвёл его руку:

— Не надо, почтенный племянник.

— Сейчас так принято, — пробормотал Цзиньтун.

— Мы все соседи, друг друга знаем, — сказал Кособокий Чжан. — Если в семье кто-то умирает, одним не справиться.

— А скоро будет так: умер кто — только родственникам и управляться! — пробубнил У Фажэнь. Он бросил тревожный взгляд на север, на густые дымы городских районов Даланя: — Каких-то десять лет прошло, а уж никто никого знать не хочет.

Цзиньтун достал из кармана пачку сигарет, открыл и предложил землякам. Они церемонно брали их кончиками пальцев, прикуривали друг у друга, подняв целое облако дыма, а потом, собрав инструменты, собрались уходить. И тут заговорил Кособокий Чжан:

— Почтенной тётушке девяносто пять стукнуло, Цзиньтун, мало кто до таких годов доживает. Как говорится, человек умирает — что светильник гаснет. Дух уплывёт весенним ветерком, плоть обратится в прах, через это и императоры проходят, ты уж не горюй! — Цзиньтун согласно кивал. — С нами пойдёшь?

— Дядюшка, братцы, вы и так устали. Возвращайтесь без меня, а я ещё чуток с матушкой посижу.

Те повздыхали, вскинули на плечи лопаты и шесты и зашагали прочь. Через несколько шагов Кособокий Чжан опять обернулся:

— Не печалься, уважаемый племянник, тётушка, почитай, уже буддой стала!

У Цзиньтуна перехватило горло. Он смотрел в добродушное лицо старика и старательно кивал.

Земляки обсуждали выращивание овощей в теплицах, ругали на все корки продажных функционеров и непосильные поборы, потешались над ямами вокруг девятиэтажного жилого дома, вздыхали — мол, чудно ведёт себя молодёжь… Они уходили всё дальше, голоса их постепенно стихли, слышалось лишь тяжёлое ритмичное громыхание: это мостостроители забивали сваи на Цзяолунхэ.

Цзиньтун печально озирался вокруг: куда идти, что делать? Раскинувшийся перед ним Далань расползался, как злокачественная опухоль. Масштабное строительство быстрыми темпами поглощало сельскую местность и пахотные земли. Соломенная хижина возле пагоды, где столько лет обитала матушка, сама собой рассыпалась от страха, близка к этому была и семиярусная пагода.

Взошло солнце, волнами прибоя накатывались шумы города. На западной оконечности окутанных туманом болот в рощице софоры щебетали птицы, и аромат её цветов разливался окрест. От свежего холмика тянуло кисловатым запахом земли. Пару раз он обошёл могилку, опустился на колени и принялся истово отбивать поклоны: «Эх, мама, мамочка! Никудышный у вас сын, столько горя вам принёс! Теперь вот всё, мама, вы умерли, стали буддой, небожителем, наслаждайтесь в раю, не нужно вам больше тянуть эту лямку. Сынок ваш тоже немолод, его годы тоже на исходе. Хочу вот остаток дней посвятить Богу, названый брат уже подыскал работёнку в церкви: дворником, охранником на воротах, да ещё уборную на улице чистить, навоз носить на огороды. Для меня лучше приюта не найдёшь, мама, вы ведь тоже так считали?» Так он размышлял, а в ушах гремела песнь, которой верующие возносили славу страданиям: «Господи, Отец наш небесный, да озарит нас слава Твоя, да омоет розами крови Твоей, да сподобит вдохнуть святого благовония, да очистит грехи наши, да смирит сердца наши… Аминь! Аминь…»

Он лежал, уткнувшись в сырую землю могилы пылающим от святых чувств лицом и чувствуя запах крови, запах пота. Лба коснулось прохладное дуновение, и ему привиделось, что мать сидит рядом и дуновение это исходит от её рук, вымытых холодной водой. И не мать, а он сам лежит в могиле. Это она горсть за горстью бросает ему на лицо сырую землю, политую её слезами. И от накатившей волны счастья он расплакался навзрыд.

— Эй! Эй! Вставай! — раздался позади строгий окрик. Сначала его ткнули пару раз по подошвам, потом крепко пнули в зад. Он в панике вскочил. Отсыревшие суставы хрустнули, грудь пронзило болью. Солнце уже высоко, небо и земля слились в едином сиянии, а перед лицом покачивается чья-то большая серая фигура. Перед глазами всё плыло, он стал тереть их тыльной стороной перепачканных ладоней. Постепенно определился человек в серебристо-серой форме и большой фуражке. Лицо строгое, жиденькая бородка злобного лицемера.

— Тебе кто разрешил здесь хоронить? — угрожающе спросил он с каменным выражением лица.

Цзиньтун вдруг ощутил, как всё тело зачесалось, напряглось, руки и ноги одеревенели, он весь покрылся холодным потом, а в штаны потекла тёплая струйка мочи. Не то чтобы не мог сдерживаться, но вот не сдержался, будто нарочно напустил в штаны, чтобы вызвать сочувствие в стоящем перед ним представителе власти.

Но представитель власти никакого сочувствия не проявил. Он смотрел на него сверху вниз взглядом, исполненным презрения, стальные эмблемы и знаки отличия на фуражке и на груди сверкали холодно и воинственно.

— Немедленно выкапывай тело — и в крематорий! — бесцеремонно приказал он.

— Здесь же пустырь, начальник, — заныл было Цзиньтун. — Явите божескую милость…

Тот подскочил, как укушенный, и зарычал:

— Ты ещё разговаривать будешь?! Пустырь? Кто тебе сказал, что это пустырь? А если даже и пустырь, всё равно священная территория государства! Кто тебе позволил хоронить где попало?

— Начальник, — всхлипывал Цзиньтун, — сам посуди, матери за девяносто, похоронить дело ох какое непростое, смилуйся, не надо её беспокоить…

Представитель власти раздражался всё больше.

— Хватит болтать, быстро выкапывай! — тоном, не терпящим возражений, заявил он.

— А может, я холмик с землёй сровняю, а? — молил Цзиньтун. — Вот он и не будет занимать государственную землю.

— Ты что, вообще? — Представителю власти всё это уже надоело. — Взаправду болван или притворяешься? Мертвецов кремируют, это закон.

Цзиньтун рухнул на колени:

— Начальник, господин хороший, смилуйся, пожалей, лето ведь, жара вон какая, откопаешь — разлагаться начнёт, не переживу я этого…

— А вот рыданий твоих тут не надо, — злобно бросил представитель власти. — Такие дела не мне решать.

И тут Цзиньтуна осенило. Он вытащил из кармана десять юаней, от которых отказался Кособокий Чжан, и, весь в слезах, обеими руками протянул их представителю власти:

— Примите на чайник тёплого вина, начальник, один я остался, нищий горемыка, найти кого в помощь ох нелегко, а денег вот — всё что есть, даже на кремацию не хватит… Да и там государственное электричество потребляешь, воздух казённый загрязняешь. Сжальтесь, пусть уж здесь гниёт матушка… Смилуйтесь…

Тот презрительно глянул на мятые, захватанные купюры и заорал:

— Ты что это! Соображаешь, что делаешь? Взятку даёшь, госслужащего в коррупцию втягиваешь, преступное деяние! Хочешь, чтобы я из-за пары грязных бумажек поступился принципами? Не дождёшься! — Он топнул ногой и торжественно, будто судья, изрёк: — Чтобы до темноты выкопал! Иначе церемониться не будем!

И задрав нос, удалился. Как появился, будто с неба свалился, так и исчез, словно в дверь в земле зашёл. Сгорбившись, будто от тяжести новой беды, Цзиньтун сидел возле свежей могилки и тихо плакал, обхватив голову руками: «Эх, господин хороший! Народ привык почитать властями всех, кто из казны зарплату получает и ест казённый хлеб. Пролетело вот несколько десятков лет как один день — и что, жить под вами легче стало? Ну сожги я матушку, что, разве пепел не нужно закапывать? А здесь и от города далеко, и земля не пахотная… Закопаешь мёртвого, разве через несколько лет он с землёй не смешается? Вот ты заставляешь выкапывать тело, а дальше как? Я один как перст, на себе не унести, везти не на чем, платить за кремацию нечем, да ещё и урну покупать надо. Чтобы собрать земляков на помощь, и то все ноги исходил. Неужто не знаешь, мил человек, что нынче не то что прежде, без денег никто ничего не делает, не как раньше поступали, по-братски. Дядюшка Кособокий Чжан денег не взял, да и могильщики ничего требовать не стали, а ведь тело принести тоже денег стоит. Денег не взяли, а как мне стольким людям признательность свою выказать? Эх, начальник, поставил бы ты себя на моё место…» — И так он всё причитал и причитал, будто суровый представитель власти ещё стоял над ним.

По узкой грунтовой дороге, подпрыгивая и поднимая шлейф пыли, приближался серебристо-серый японский джип. Цзиньтун перепугался, решив, что это уже за ним. Но по мере приближения дорогущего стального чудовища, наоборот, успокоился. «Пятнадцать лет в лагере отсидел, отсижу ещё сколько понадобится, подумаешь. Там есть кому и на работу поднять, и накормить, вкалывай знай как следует, и всё в порядке. Для таких, как я, там, можно сказать, рай. А самое главное — арестовав меня, они и за десять тысяч юаней вряд ли найдут того, кто захочет раскапывать могилу. Так что, может, и не потревожат матушку, и этот кусочек земли дунбэйского Гаоми останется за ней, наконец-то она обретёт покой. Я за всю жизнь столько бед матушке принёс, так что если в конце концов смогу обеспечить ей покой, даже за счёт своей свободы, это стоит того. То бишь мне, такому непочтительному сыну, хоть раз удастся исполнить сыновний долг и оправдать надежды, что на меня возлагали, — до сей поры тщетно». При этой мысли он буквально опьянел от счастья. Вытер слёзы, встал, морщины на лице разгладились, плечи расправились, будто скинул тяжкое бремя. Он вытянул руки перед грудью и стал ждать холодного прикосновения наручников. Но к его полному разочарованию джип, пружиня, промчался мимо, ослепив блеском покрытых амальгамой стёкол, из-за которых внутри ничего не видать. Через сотню метров от могилы он остановился. С обеих сторон открылись дверцы, и из машины вышли трое: крупный мужчина в свободном бело-голубом охотничьем костюме; ещё один — поджарый, с двумя двустволками на руке, на локте — мобильный телефон в футляре. Когда-то у Цзиньтуна тоже висел такой — золотое времечко было в центре «Дунфан». С ними женщина в тёмно-красной юбке. Издалека не разобрать, но судя по сияющей, как фарфор, коже, недурна собой.

Троица неспешно двинулась по сырой тропинке к болотам. Женщина громко щебетала, иногда заливисто смеялась. Здоровяк то и дело откашливался, низко и звучно. Худой почтительно следовал за парочкой, сразу видно — секретарь. Здоровяк вдруг протянул руку назад, и секретарь быстро передал ему ружьё. Здоровяк схватил его и, почти не целясь, выстрелил дуплетом. Звук был звонкий, как капель, и оглушающе громкий. С болот, хлопая крыльями, поднялась в небо стая лебедей.

Две птицы упали, сражённые выстрелами: одна, уже мёртвая, плавала на мелководье, другая билась в зарослях травы, вздымая крыльями воду и грязь. Шея её, окрашенная кровью, изгибалась и покачивалась, как танцующая пёстрая змейка.

— Попал! Попал! — захлопала в ладоши женщина. — Вы просто чудо-стрелок, вице-мэр Ма!

Она сутулилась, и Цзиньтун понял, что женщина далеко не молода, хоть и старается выглядеть обольстительной. Было противно смотреть, как она хлопает в ладоши и подпрыгивает, изображая наивную школьницу. Да и этому типу тоже ничего не поможет: уж помирать пора, а всё плейбоя из себя корчит. Будто назло Цзиньтуну, женщина вытянула оголённые белые руки и обняла вице-мэра за толстую, короткую шею. Потом подпрыгнула и чмокнула в лоб, будто клюнула. Секретарь скинул обувь, закатал штанины и побрёл по мелководью за лебедями. Подбирая умирающую птицу, он чуть не провалился в яму и так напугал вице-мэра, что тот аж ножкой топнул:

— Сяо Хэ, осторожнее!

Секретарь положил обоих лебедей на траву. Женщина наклонилась и стала теребить указательным пальцем птичьи перья.

— У них ещё и вши есть! — испуганно ойкнула она.

Охотники двинулись дальше и прошли мимо Цзиньтуна. В поисках дичи вице-мэр и секретарь смотрели лишь на болота и не обратили внимания на человека у свежей могилы. Дамочка в красном, наоборот, глянула на него пару раз с нескрываемым интересом. От неё исходил густой аромат дорогих духов, но Цзиньтун различил и еле слышную струйку лисьей вони. Фигура — да, неплохая: высокая, стройные ноги, тонкая шея, но грудь уже обвисла, хоть и с единороговскими подкладками. Искусственное оно искусственное и есть, глаз знатока не обманешь. Когда она махала руками, Цзиньтун заметил под мышками огненно-рыжую поросль. Вот она откуда, лисья вонь.

Они уже ушли, и было понятно, что приехали они вовсе не за ним, но какое-то чувство не отпускало его — то ли тревога, то ли счастья. Эти охотники и птицы пробудили воспоминания, связанные с Пичугой Ханем. «Какой удивительный дар был у Пичуги! Ведь это надо — понимать язык птиц! Иначе как бы он прожил пятнадцать лет в диких горах и лесах? Наверняка говорил с птицами, рассказывал японским птахам, как тоскует о родных краях, а может, многие летали за море, в Гаоми, и приносили весточки от Пичуга, да только мы не понимали, о чём они щебечут». Бах! Бах! Опять выстрел дуплетом. Сняли утку. Заряд дроби изрешетил бедолагу, когда она взлетела всего на метр. По болоту разметались зеленоватые перья, и она камнем рухнула в воду. Секретарь отбросил туфли, которые держал в руке, закатал штанины и снова собрался за птицей.

— Брось, Сяо Хэ, не надо, — сказал вице-мэр. — Подумаешь, мелочь, не стоит того.

— Нет, — надула губки дама в красном. — Хочу изумрудные пёрышки с неё.

— Не извольте беспокоиться, — угодливо склонился перед ней Сяо Хэ, — принесу.

Он смело ступил в болотную жижу и, пыхтя, двинулся вперёд. Ил доходил до колен, и брёл он с трудом. Рядом с мёртвой уткой было глубже, он уже провалился чуть ли не по пояс.

— Сяо Хэ, назад! — закричал вице-мэр, но было поздно. Из ила с хлюпаньем вылетел пахнущий серой пузырь, и казалось, не парень ухнул вниз, а ил поднялся. Откинув голову назад, секретарь что-то крикнул. Что именно, Цзиньтун не разобрал, но бледное лицо парня и выражение ужаса на этом лице прочно отпечатались в его сознании.

К вечеру попытки извлечь тело из трясины прекратили, все разошлись. Лишь одна седовласая женщина осталась сидеть возле болота, обливаясь слезами. Какие-то люди тоскливо упрашивали её, устало тянули за руку, но старушка вырывалась, не уходила. Она снова и снова бросалась туда, где утонул её сын, и каждый раз её оттаскивали те, что были рядом. Потом эти люди взяли её под руки и просто уволокли. Носки её ног оставили на лугу две белёсые полоски следов.

И снова всё стихло. Перед глазами расстилался луг, развороченный автомобильными колёсами и гусеницами, затоптанный десятками ног. В сумеречном воздухе смешались запахи людей, машин и сочный аромат трав. Парня искали целый день, но вызволить его из ила так и не удалось. В эту яму опускались бойцы военной полиции, обмотанные вокруг пояса стальной проволокой, все перемазались, но дна ямы так и не достигли. Секретарь словно во вьюна оборотился, и куда он зарылся — один Бог знает.

Весь день Цзиньтун просидел у могилы матери. Никто с ним не заговаривал, никто даже не спросил, кто лежит в этой могиле. Смерть молодого секретаря снова ввергла его в размышления: «Если опять заявится суровый представитель власти и будет требовать раскопать могилу, я раскопаю, вытащу тело, взвалю на спину, пройду несколько шагов и ухну вместе с матерью в эту яму. До последней минуты не отпущу рук, вдвоём оно потяжелее, можно погрузиться и быстрее, и глубже».

Густели сумерки, птицы на болоте уже устроились на ночь в зарослях травы. Время от времени они испуганно вспархивали маленькими стайками, — наверное, змея их тревожила. Погромыхивая, прошёл на запад состав, окрашенный светом вечерней зари. В самом центре болот, куда не дано было проникнуть человеку, один за другим распускались тёмно-красными бутонами пузыри ядовитого газа, и вечерний ветерок доносил его смертоносное дыхание. Представитель власти так больше и не появился, — значит, уже и не придёт. «А придёшь, так я тебя не боюсь, — думал Цзиньтун. — Вон яма за пару минут поглотила полного сил молодого парня, которого ожидало блестящее будущее, и даже тела не нашли. А мне чего бояться, такому ни на что не годному, хоть и шестьдесят скоро стукнет?» Сбросив наконец камень с души, он вдруг почувствовал, что живот совсем подвело от голода. После смерти матушки ни разу и не поел как следует. В город, что ли, сходить перекусить, на этот знаменитый обжорный ряд… Где-где, а там-то уж можно что-нибудь перехватить. Разодетые парочки, любители свежатинки, часто оставляют недоеденное — только подбирай. И окружающую среду очищаешь, и пропитание какое-никакое, ну, конечно, и экономия. Выжить, на самом-то деле, не так уж сложно. Он уже собрался было идти, но ноги почему-то не несли его. За матушкиной могилой, там, где никто не топтался, росло множество белых цветов и только один — тёмно-красный. Пахли они сладко. Он подполз на четвереньках и сорвал этот красивый цветок. Полюбовался — и запихнул в рот. Лепестки захрустели, как сырые креветки. Пожевав, почувствовал привкус крови. Откуда он у цветов? Видать, пропиталась землица кровью людской.

Ночью сияли звёзды и луна. Цзиньтун лежал возле матушкиной могилы с полным ртом цветов, глядел на небо и вспоминал о событиях прошлого. Они проносились перед глазами яркими обрывками. А потом вдруг перед ним заколыхались груди. За жизнь он насмотрелся самых разных — вытянутых, круглых, высоко вздымающихся и плоских, смуглых и белых, грубых и нежных. Эти сокровища, эти духи словно исполняли фигуры высшего пилотажа, некий волшебный танец, они были как птицы, как цветы, как шаровые молнии. Они были прекрасны. И восхитительно пакли.

На небесах сокровища — солнце, луна, звёзды, планеты; у людей сокровища — большая грудь, широкий зад. Он оставил попытки схватить груди — всё равно не поймаешь, зачем силы тратить — и лишь с удовольствием наблюдал. Потом все груди стали собираться вместе, в одну огромную грудь. Она росла и росла и величественно воздвиглась высочайшей в мире вершиной. На вершине лежал снег, а солнце и луна кружились вокруг парой блестящих светлячков.

Первый вариант, 13 апреля 1995 г., Гаоми

Второй вариант, 17 июля 1995 г., Пекин

Третий вариант, 15 сентября 1995 г., Пекин

Исправленный вариант, 18 июля 2001 г., Пекин

Дополнительная сверка, ноябрь 2009 г., Пекин


Литературно-художественное издание

18+ Издание не рекомендуется детям

МО ЯНЬ

БОЛЬШАЯ ГРУДЬ, ШИРОКИЙ ЗАД


Перевёл с китайского И. А. Егоров

Перевод этого произведения на русский язык осуществлён

благодаря финансовой поддержке Союза китайских писателей


Издательство выражает благодарность

The Wylie Agency (UK) Ltd

за содействие в приобретении прав

Big Breasts and Wide Hips © Mo Yan, 1996


Ответственный редактор Татьяна Уварова

Художественный редактор Егор Саламашенко

Технический редактор Елена Траскевич

Корректор Екатерина Волкова

Вёрстка Максима Залиева


Подписано в печать 01.02.2013.

Формат издания 84x108 1/32. Печать офсетная.

Усл. печ. л. 43,68. Тираж 12000 экз. Заказ № 756.


Издательство «Амфора».

Торгово-издательский дом «Амфора».

197110, Санкт-Петербург,

наб. Адмирала Лазарева, д. 20, литера А.

www.amphora.ru, e-mail: secret@amphora.ru


ООО «Петроглиф».

191002, Санкт-Петербург,

ул. Достоевского, д. 22, литера А, помещение 1-Н.


Отпечатано с готовых файлов заказчика

в ОАО «Первая Образцовая типография»,

филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ».

432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, д. 14.